Невеста и Скорпион

Глава 1

«Мы стремимся собрать тысячу бесполезных сведений:

мы спрашиваем, кто были дедушка и бабушка невесты;

мы заставляем выкладывать приданое на стол,

чтобы особый оценщик проверил,

хорошей ли пробы серебро,

которое не пробудет в доме и пяти месяцев,

а о качествах той, которая будет жить подле нас всю жизнь,

мы и не думаем осведомиться».

(Менандр «Брюзга»)

Пролог

Мемфис, 64 г. до н. э.

В сердце двенадцатилетнего Имхотепа пряталась целая орхестра, о существовании которой он не подозревал, пока по соседству не поселилась девочка по имени Исет. Когда она появлялась, внутри него начинали бить барабаны, отдаваясь стуком в висках. Она подходила ближе – и тут вступали кимвалы, раскатываясь медным звоном, а звук ее голоса сопровождался сладкими и болезненными стонами арфы.

Сейчас девочка вышла из своей убогой покосившейся хижины, гордо прижимая к груди набор для письма: стило и восковую табличку. Ее тонкие черные косички рассыпались по худеньким плечикам. Домотканый серый хитон из толстого полотна висел мешком, но все равно она была прекраснее всех на свете.

- Эй, очнись, - друг толкнул Имхотепа вбок. – Я говорю, отец начнёт представление, когда городская стража отобьёт четвертый час, ты понял? Мы должны уже быть там. Ты следишь с крыши, я срезаю кошельки.

- Ага, - отозвался Имхотеп, не услышав ни единого слова, ибо девочка направилась прямо к нему, и каждый ее шаг сопровождался пронзительным завыванием авлоса. – Анхсен, подожди меня дома, а? Нужно кое с кем поговорить.

Анхсен выплюнул травинку и окинул девочку взглядом, полным нескрываемой враждебности.

- Ясно. Давай быстрее, - буркнул он и скрылся за плетеной калиткой, огораживающий крошечный дворик, в который кое-как втиснулись три глинобитных дома с тростниковыми крышами.

Исет робко поглядывала на него, ожидая, пока он уйдет, а потом сказала Имхотепу:

- Здравствуй, - прозвеневшее, как серебряные струны псалтерия.

- Куда ты идешь? – спросил он, стряхивая с себя оцепенение, в которое его вогнал этот завораживающий голосок.

- В школу при асклепионе, - весело объявила она. – Туда бесплатно набирают детей бедняков. Там хорошо. Учитель-грек такой строгий, но все равно добрый – после урока он раздает нам лепешки с медом. Я уже знаю греческие буквы и скоро выучу все травы – это ужасно интересно! А еще я подружилась с другими девочками. Хочешь пойти со мной?

- Я…я не могу, - выдавил он, и ему показалось, что сердце разрывается на части. Как было бы здорово учиться вместе с ней читать и писать, а потом лечить людей, как старая знахарка Тисети – самый уважаемый человек в Грязном квартале.

- Почему?

- Я должен помогать Анхсену и его отцу – они подобрали меня с улицы, позволили жить в их доме. Моя мать умерла в прошлом году, а отца я никогда не видел.

Улыбка сошла с лица Исет, но выражение печали сделало ее еще красивее.

- Но ведь стать лекарем очень почётно! Никто из нас и надеяться на такое не смел! – она взяла его за руку, и прикосновение моментально отозвалось бронзовым треньканьем колокольчиков. – Просто счастье, что рехит нужны ученики. Она принимает и мальчиков, и девочек. Поговори со своим названным отцом, мне кажется, он обрадуется.

- Я попробую, - пообещал Имхотеп, и Исет вновь улыбнулась.

Её тонкие пальчики осторожно прикоснулись к его щеке.

- У тебя тут ресничка, - смущенно пояснила она. – Я уберу.

Ради этого мгновения мальчик готов был полностью лишиться и бровей, и ресниц. Исет стояла так близко, что он чувствовал запах голубого лотоса, вплетённого в ее косы. Все музыкальные инструменты, помещавшиеся в его личной орхестре, грянули разом, ослепляя и оглушая.

А потом что-то больно стукнуло его в лоб, рассекая кожу. Исет вскрикнула. Сквозь пелену слёз Имхотеп разглядел Анхсена с рогаткой в руках – злого и испуганного, застывшего на пригорке в зарослях тамариска.

- Я не хотел! – крикнул он и побежал к ним. – Я не хотел попасть в тебя! Я целился в неё.

Глава 1. Победа, обернувшаяся поражением

Арсиноя, 53 г. до н. э.

9-й день растущей луны месяца панемос (9 июня)

До разлива Нила оставалось не больше двух-трех недель, и утопающие в садах усадьбы на юге Арсинои выглядели великолепно. В воздухе, напоённом сухой, пряной свежестью, кружили паутинки: ещё не наступила изнуряющая жара, но уже чувствовалось приближение паводка.

Солнце стояло высоко, заливая золотистым светом видневшиеся вдали пустые поля и виноградники. В безоблачном, пронзительно-лазурном небе порхали голуби и сытые, счастливые воробьи.

Белокаменные заборы обвивали розы всех возможных оттенков красного. Вокруг них жужжали неугомонные пчелы и крупные иссиня-черные жуки. Маленькие пруды у домиков привратника окружали еще не распустившиеся бледно-желтые лотосы.

По дороге, ведущей к центру города, понуро брел начальник полиции нома Соген, ведя под уздцы гнедого жеребца. Сапоги мужчины безжалостно давили мелкие цветочки мандрагоры, пробившейся сквозь колею.

- Что за паршивый день, - пожаловался он своему коню. – Стратег, чтоб ему подпрыгивать на каждой кочке, поперся в Гермополь на какое-то небывалое театральное представление! Вернется недели через две, не раньше. Глафира тоже застряла в забытой богами дыре в Нижнем Египте – пытается вытащить из тюрьмы недотепу-архитектора. Да еще эта сумасшедшая ткачиха пристала, как репей к бороде – излови убийцу её мужа, и хоть трава не расти! А как я его найду? Труп несколько дней валялся в канаве у городских ворот, пока о нём не сообщил не в меру добропорядочный еврей. Ни свидетелей, ни оружия! Опять всё идет к отмене свадьбы, но на этот раз я её не отменю! Вот так!

Его рука описала дугу, словно он решительно отрубал всякие возражения, да и застыла в воздухе, потому что кто-то расхохотался.

- С конём спорит, - донеслось до него, и Соген покраснел до самых ушей.

Только сейчас он заметил людей у оливковой рощи: тощие лысые рабы в набедренных повязках орудовали лопатами, синхронно разбрасывая в стороны комья чёрной земли. Трое надсмотрщиков в туниках до колена попивали холодное пиво, передавая друг другу запотевший глиняный кувшин и похохатывая.

Соген решительно зашагал к ним, и смех оборвался. Очевидно, они рассмотрели его белый плащ с синей каймой по краю и застёжкой с профилем Птолемея XII.

- Кто тут главный? – бросил Соген, опустив приветствие. – Я архифалакит Арсинойского нома!

Компания надсмотрщиков молча расступилась, и Соген увидел молодого человека в оранжевом калазирисе, уткнувшегося в широкий развёрнутый папирус. Его парик, завитый на египетский манер рядами мелких кудряшек, съехал набок, а за ухом торчал свинцовый карандаш.

- Здравствуй, почтенный, - пробормотал молодой человек, не отрываясь от свитка.

- Что это вы тут копаете? – взвизгнул Соген так, что все вздрогнули. Когда он злился, его голос брал высоты, недоступные даже евнухам из царского хора.

- Каналы, - ответил юноша и показал план, начерченный на папирусе. – Чтобы направить воду на дальние поля.

- Вздор! Кто вас надоумил? – он яростно ткнул пальцем в чертёж. – Здесь и здесь – дороги к городу, по ним каждый день езжу я и наш почтеннейший стратег.

- Тут есть объезд…

- Предлагаешь мне искать объезд? Кто ты и как твое имя?

- Я гидротопос – распорядитель ирригационных работ, меня зовут Хеджу, - ответил юноша слегка растерянно, но спокойно.

Это ещё больше взбесило Согена, и он заорал, притопывая левой ногой и брызгая слюной:

- Немедленно убирайтесь! Пошли вон! Всех арестую и выпорю, всех!

- Но план согласован с господином стратегом, он лично…

- Чушь! Он бы не позволил перерыть дорогу. Копайте вон там, вдоль виноградников.

- Но так нельзя, - терпеливо объяснял Хеджу. – Арсиноя не похожа на другие города, она находится рядом с озером, тут повсюду подземные воды, если мы устроим каналы в неправильных местах, разлив Нила нас затопит!

- Думаешь, меня это волнует?! – заорал Соген, потеряв остатки самообладания. В этот крик он вложил всё: обиду на неотёсанных надсмотрщиков, осмеявших его, злость на родственников, легкомысленно относившихся к самому важному событию в его жизни, усталость от сотен ежедневных жалоб и просьб о расследовании преступлений, досаду на начальника, отбывшего смотреть какое-то дурацкое представление и свалившего на него все дела. А ещё он был влюблён в Теодору – самую прекрасную женщину на земле, на которой всё никак не мог жениться, и в нём развилась какая-то безумная подозрительность, что вся Арсиноя плетёт заговоры и ставит препятствия, лишь бы не допустить их брака.

Он и сам понимал, что ведёт себя глупо и несправедливо, и от того распалялся ещё больше. В конце концов, гидротопос сдался и приказал своим людям собирать лопаты, заступы и кирки.

- Я иду к стратегу, - заявил он с достоинством.

- Вперёд, - ехидно подбодрил архифалакит, прекрасно зная, что Диофана не будет ещё очень долго.

Арсиноя, 53 г. до н. э.

3-й день растущей луны месяца лойос (3 июля),

утро

Соген впервые за много дней лёг спать со спокойной душой и прекрасно отдохнул. Стратег Диофан вернулся раньше, чем предполагал, поскольку поссорился со своим коллегой – начальником Гермопольского нома, и не смел больше злоупотреблять его гостеприимством. Племянница Глафира прибыла вчера из Летополя вместе со своей подругой. А долгожданная свадьба должна состояться сегодня, и будь он проклят, если позволит кому-то её сорвать, даже если на пути встанет сам Серапис.

Сквозь сон Соген слышал приглушённые крики и шум. Ему снилось, что они с Теодорой плывут по Нилу в ладье, украшенной цветочными гирляндами, а друзья осыпают их зерном на счастье. И только его мать Лидия почему-то кричит:

- Мы тонем, мы тонем, о боги, всё в воде!

Он открыл глаза. Лучи солнца падали на медную подставку для свитков в виде павлина, и она казалась золотой. На сундуке его уже ждал чистый хитон, выглаженный рубелем и скалкой. Соген не стал звать раба: ему хотелось в одиночестве насладиться волнением и предвкушением. Сегодня вечером Теодора войдет в этот дом, и они всегда будут вместе!

Никогда в жизни Соген так не влюблялся. Его старшему брату Лисимаху постоянно кто-то нравился: то таинственная незнакомка с рынка, которою он видел не дольше пяти минут, то замужняя соседка, чей локон он попытался незаметно срезать на пиру и был с позором пойман. Соген же не мог очароваться внезапно, он ждал, чтоб сначала полюбили его.

Видят боги, как ему этого не хватало. Родители вечно носились с Лисимахом, потом с его дочерью Глафирой. Друзья у Согена появились, лишь когда он стал начальником полиции нома. До Теодоры его по-настоящему ценили только два существа: кошка, которую он забрал из храмового приюта ещё котёнком, и конь, подаренный матерью в день его вступления в должность.

Соген отбросил тонкое льняное покрывало и медленно оделся, наслаждаясь свежим запахом выстиранной ткани и с удовольствием разглядывая себя в большое овальное серебряное зеркало. Худоват, пожалуй, и лицо несколько вытянутое, но определенно симпатичное. Он закрепил хитон фибулой с меандрами и удовлетворённо хмыкнул.

- Сегодня будет славный денёк, приятель, - посулил он отражению.

Но стоило спуститься на первый этаж, и хорошее настроение испарилось, как роса с кактуса. Большой зал для пиров и приёма гостей, а также библиотека и коридоры утопали в мутной воде, доходившей до пояса рабыням, пытающимся спасти бесценные книги.

Мать Согена металась между ними, причитая и прижимая к сердцу скамеечку для ног:

- Боги, боги, боги, всё залило!

- Бабушка, успокойся, полки для книг намного выше воды, ни одна не пострадала, - из недр библиотеки показалась рыжая кудрявая голова Глафиры. – Но вот некоторые документы и расписки промокли.

- Ай, горе мне! – зарыдала Лидия. – Где мой бальзам? Где сердечные капли? Немедленно несите сюда, бездельницы!

Согену показалось, что он превратился в соляной столп, как жена Лота, о которой рассказывал его приятель-еврей. Он стоял и наблюдал потоп, не в силах что-либо сказать или сделать. Проклятый гидротопос всё-таки последовал его совету и вырыл каналы не там, где изначально планировалось. И винить в этом можно только самого себя.