Танго с Пандорой

Деревья зазеленели, народ стал принаряжаться, поддавшись неумолимым весенним настроениям, но беспризорники в подворотнях, да и убогость этих самых нарядов напоминали, что страна – молодая Советская республика – еще совсем недавно билась в агонии и пламени Гражданской войны. Сейчас и люди, и города выглядели как только что вышедший из дома после тяжелой болезни человек – с робкой надеждой в глазах, но истощенный, едва способный стоять на дрожащих ногах.

Вдалеке подали голоса церковные колокола. В годы НЭПа народ устремился снова в храмы, над Москвой звучал благовест. Немного сбавила обороты антирелигиозная пропаганда, хотя потихоньку продолжали отбирать здания у церкви то под общежитие для рабочих, то под склад, то под контору. Достаточно было лишь написать в райсовет ходатайство. Верующие жаловались во ВЦИК, но их воззвания клали под сукно. Экспроприировали церковные ценности для помощи голодающим.

Ян Карлович вчера ходил на Сухаревский рынок, окунулся в эту сумасшедшую толчею из карманников, мошенников, торговцев, покупателей и зевак. Запах нафталина, которым стало модно пересыпать все вещи от моли, облаком висел над головами людей в платках, кепках и даже треухах, несмотря на крепко припекавшее майское солнце. Тут можно было приобрести, наверное, даже лампу Аладдина и ковер-самолет…

Это торжище напомнило Яну Карловичу турецкий стамбульский базар Капалы Чарши. Но на восточных базарах при кажущейся хаотичности ощущалось некое подобие закономерности, возникало понимание, что есть внутренний порядок и своего рода этикет. Здесь же, если и существовали правила, по которым жил и дышал рынок, то их можно было отнести разве что к жестким законам воровского сообщества.

Столкнулся Ян Карлович на рынке и с парой собственных сотрудников. Один продавал френч, другой с супругой на пару пытались сбыть с рук старый полушубок, изъеденный молью. Сделали вид, что друг друга не заметили. Да и какие могут быть претензии… Все сейчас этим промышляют. Пайки урезали. Голод в стране. Выживают, кто как может. Особенно тяжко семейным, тем, у кого не по одному иждивенцу на шее.

НЭП положение не улучшил, развелось мошенников и спекулянтов. Да и нэпманам скоро придет конец… Во всяком случае, все эти годы государством велась активная пропаганда против них, словно стыдились принятого решения о послаблении в намеченном революционном курсе, который еще совсем недавно отстаивали в боях на фронтах Гражданской войны.

Сам Ян Карлович вознамерился купить на Сухаревке набор стамесок для резьбы по дереву. Ему повезло, и он нашел в этой толчее старичка в залатанном зипуне немыслимого цвета, бывшего когда-то то ли изумрудным, то ли синим. Он торговал немецкими стамесками в деревянном ящичке. Этот набор явно очень берегли как рабочий инструмент, который обеспечивал заработок и хлеб насущный. Ян Карлович понимал, что старик расстается со стамесками скрепя сердце, но заплатить ему больше запрошенной суммы не смог бы.

Сегодня Ян Карлович шел на работу с этим ящичком, в котором позвякивали стамески, и можно было бы подумать, что он столяр. Но из-под длинного плаща виднелись светло-серые брюки из хорошей тонкой английской шерсти, пошитые явно у европейского портного, и чуть запылившиеся, но все же почти новые коричневые итальянские ботинки.

Он дошел до Пречистенского бульвара, который недавно переименовали в Гоголевский. Особняк с арочными окнами и башнями по углам здания архитектурно напоминал кремлевские башни с бойницами, со слегка облупившимися стенами и лепниной. Навес над входом на узких столбах чугунного фигурного литья выглядел легким и ажурным.

Открыв массивную деревянную дверь, Ян Карлович зашел в прохладный вестибюль. Это здание находилось в ведении Народного комиссариата по военным и морским делам. На фасаде не висело никаких табличек, и совсем немногие знали, что здесь располагается Разведуправление Штаба РККА, а зашедший внутрь седой мужчина в светлом плаще, с ясными голубыми глазами и жестким с рубленными чертами мрачным лицом – начальник этого управления Ян Карлович Берзин.

Нарочно решил сегодня прогуляться пешком от дома до Гоголевского бульвара. Хотелось взять хоть небольшую паузу на раздумья. Ян Карлович знал, что Арвид Зейбот уже не первый раз писал рапорты на имя руководства с просьбой освободить его от занимаемой должности, а на свое место рекомендовал Берзина. О том, чтобы отказаться, и речи не шло. Тревожила мысль, что придется осваивать такое непаханое поле работы, да еще в преддверии войны, а Ян Карлович не сомневался, что большая война грядет и грянет. А к войне никто никогда до конца не бывает готов.

В особняке восемнадцатого века когда-то жили Замятин, затем Третьяков и еще позднее Рябушинский. А теперь под высокими потолками, украшенными лепниной и деревянными массивными балками, по мраморным лестницам, переходу из одного здания в другое ходили люди в гимнастерках, скрипели сапоги, пахло ваксой и кожей, табаком, въевшимся в драпированные парижскими тканями стены. Иногда тут появлялись люди в цивильном костюме, причем сшитом явно не в Советской России, по европейской, а то и американской моде. Здесь теперь не велись разговоры о купеческих делах, о костромской мануфактуре, которая приносила братьям Третьяковым немалые доходы, которые Павел Третьяков до конца жизни тратил на приобретение для России картин.

Тут шли разговоры тоже о России. Но не о ее участии в культурных процессах, а о том, что силы объединенной Европы, да и Северная Америка, только начинавшая, по большому счету, свой путь в мировой политике, не хотят, чтобы развалины Российской империи, которую они так старательно разбирали по кирпичику, вдруг обрели контуры нового государства, не менее сильного и влиятельного. Нельзя было дать возможность России восстановиться.

В этом особняке теперь коллекционировались военные секреты, и практически все они свидетельствовали об агрессивном настрое Европы, о далеко идущих планах, в том числе и Германии, потихоньку наращивающей свою мощь, и военную тоже, обходившей запреты на подобную деятельность, наложенные на нее после поражения в Мировой войне. Информацию о намерениях Запада добывала военная агентура Берзина, рассредоточенная по всему миру и занимающаяся стратегической разведкой.

Могло показаться расточительным для обнищавшей Советской республики содержать такую разветвленную сеть агентуры. Ее за очень короткий срок создал Ян Карлович со своими сотрудниками, когда еще был замначальника Разведупра и курировал агентурную работу. Однако это позволяло выживать на данном этапе становления нового государства, окруженного не просто недоброжелателями, а врагами, которых с трудом вытеснили с территории России в Гражданскую. Румыны влезли в Бессарабию, австро-германские войска на Украину, турки устремились в Закавказье, немецкий корпус высадился в Грузии. Американцы, японцы и англичане послали корабли в северные и дальневосточные порты России. Этих с Дальнего Востока вытеснили только два года назад, крепче всех присосались.

Одно дело выбить их в лихой атаке с шашками наголо – рубить, колоть… И совсем другое – пытаться создать тонкие кружева разведывательной сети, максимально плотно опутать командование военных штабов европейских стран. И не только европейских. Интересовали наших военных разведчиков и Япония, и Канада, и обе Америки.

Назначение на должность начальника в свои тридцать два года Ян Карлович получил всего несколько дней назад.

– Старик! – окликнул его по-латышски бывший начальник Разведупра Арвид Зейбот. Он еще приходил в управление, сдавал и завершал дела, уже получив назначение в Харбин на должность консула и готовясь к скорому отъезду из Москвы.

Настроение у Арвида хорошее, кожаная фуражка с красной звездой залихватски съехала чуть набок – еще бы, скинул такую ответственность с плеч. Три года по-революционному решительно боролся он с неопытностью кадров, нехваткой денег и скудными пайками для сотрудников. Теперь предстоит работа, которая ему больше по душе. Но функции разведчика, помимо дипломатических, он должен будет исполнять и в Харбине на новой должности.

Вместе с Берзиным – тоже латышским стрелком – они создали агентурную сеть по миру за три года, начав работу буквально с нуля. Однако несколько ситуаций на грани провала, произошедших в Дании, Польше и Латинской Америке, вынудили Арвида принять окончательное решение об уходе из Разведупра. Он все же в большей степени хозяйственник.

В девятнадцать лет Арвид поступил на физмат в Петербургском университете, хотя тоже вышел из рабоче-крестьянской латышской семьи, как и Берзин. Но доучиться не смог, окунувшись с головой в революционную борьбу. Его неоднократно пытались арестовать, но когда все-таки арест произошел, Арвид просидел в концлагере в Даугавриве и затем в Вентспилсе около года. В двадцать шесть лет его назначили помощником начальника Регистрационного управления Полевого штаба РВС Республики – так называлась советская военная разведка в 1921 году, а уже через год он возглавил Разведуправление.

И все же Арвид осознавал, что разведка не его стезя. В новых условиях она требовала серьезных структурных и технических перемен. Контрразведка на Западе, в ходе очевидной для агентуры подготовки к войне, усилила работу, шерстила всерьез, да и к тому же выходила на новый уровень техническая составляющая стратегической разведки – требовалось не плестись вслед за научным прогрессом, а становиться законодателями и в этой области.

– Я не завтракал, – сняв фуражку, Арвид присел на краешек стола.

Ян Карлович достал из верхнего ящика завернутую в газету воблу и плюхнул ее рядом с массивной стеклянной чернильницей, чем вызвал смех у Арвида.

– И еще чай, – улыбнулся Берзин.

Сколько с ним служил во время Гражданской и работал в Разведупре, Арвид никогда не видел, чтобы тот смеялся. И эта седина… Две недели, проведенные в камере смертников в ожидании казни дали о себе знать. Арестованный в семнадцать лет казаками, взятый ими в плен раненым, Петерис Кюзис, как звали Берзина тогда, остался жив только благодаря своему малолетству и благодаря ему же вместо восьми лет каторжной тюрьмы, назначенных ему судом, просидел лишь два года. Стариком из-за седины его называли близкие люди, к которым относился и Арвид.

– Теперь тебе придется бороться одному, – Зейбот ткнул пальцем в воблу. – И с этим тоже.

– А ты умываешь руки, – покачал головой Берзин. – У нас тут у всех скоро выпадут зубы от цинги. Полтора фунта хлеба в день и три с половиной фунта вот этого, – он постучал воблой по столу, так что подпрыгнула крышка на чернильнице. – И это весь паек за месяц! Сейчас чуть улучшается положение. Но какая тут к черту дисциплина, когда одни сотрудники подались на Сухаревку, а другие рвутся в отпуск в деревню, хотя бы картошки привезти для семьи. Опять видел наших на рынке. Сделали вид, что друг друга не узнали. Стыдно и им, и мне неловко, что не могу обеспечить их всем необходимым.

– Рынок теперь называется Новосухаревский, – машинально поправил Зейбот. – Ты и сам в таком же положении.

Будучи начальником, он писал докладную еще в августе 1921 года совместно с Берзиным по поводу чрезвычайно скудных пайков, поскольку такая вынужденная голодовка для сотрудников Разведупра чревата предательством и продажей секретов. Люди, спустив все на рынке за продукты, могут пойти на многое, чтобы прокормить семью и себя. А если учесть, что в Москву прибывают одна дипломатическая миссия за другой, легальные резидентуры пополняются опытными разведчиками, восстанавливается работа посольств, прерванная из-за Гражданской войны, то представителям западных разведок несложно осуществить вербовочный подход и за приличные деньги купить секретные документы Разведупра у изголодавшихся и отчаявшихся людей. Не так уж трудно сотрудникам сделать копию документа или восстановить его по памяти. Пока этого не происходило, но загруженный рабочий день, не дававший возможности подзаработать хотя бы на выгрузке дров, неизбежно приведет к предательству.

Чтобы закручивать гайки в дисциплинарном плане, что-то требовать, надо сперва обеспечить людей всем насущным. Сотрудники увольнялись в надежде найти работу поденежнее, хотя именно теперь военная разведка нуждалась в специалистах с высшим военным образованием, с богатым кругозором, знанием языков. Но если уже десять человек из Разведупра заболели цингой, то кто захочет, имея хорошее образование и зная несколько иностранных языков, влачить жалкое существование.

Оставались в управлении только энтузиасты, люди, делавшие революцию, стремившиеся к равноправию, к лучшей жизни, но не всегда настолько образованные, насколько диктовало нынешнее положение вещей. Даже чтобы делать обзоры военной специализированной литературы, переводить с использованием технических терминов, вычленять главное, необходимы были недюжинные способности аналитического и военно-технического плана, не говоря уже о других задачах, стоящих перед Разведупром. На закупку специальной литературы и прессы за кордоном тратилась валюта. Быстрого результата подобные обзоры не приносили. Требовалось время для накопления информации, чтобы полученные выводы носили не приблизительный характер, а приобретали четкость и определенность.

На все уходило много денег и времени. Всего этого не хватало.

Время вообще вдруг ускорило шаг. Оно стало скакать вприпрыжку, как расшалившийся озорной ребенок. Недавняя лучина превратилась в электрическую лампочку, пошли по улицам трамваи, полетели самолеты, заработала телеграфная и телефонная связь, набирал обороты век технического прогресса.

После недавней ожидаемой, но от этого не менее трагичной смерти Владимира Ильича Ленина страну ожидали большие перемены и поворот к более жесткой политике. Сталин не мог не реагировать на доклады Разведупра, основанные на донесениях источников со всего мира, о том, что над Советским Союзом концентрируются тучи, готовые пролиться свинцовым дождем. А стало быть, жизненно необходимо несущуюся в неизвестном направлении череду пестрых кибиток, загруженных уж если не цыганами, то разночинцами, мошенниками, бывшими, служащими, рабочими, нэпманами, уголовниками и беспризорниками, остановить, пересадить в бронепоезд тех, кто поприличнее и полезнее для светлого будущего, избавиться от тех, кто переполнялся негативом в отношении новой власти и изливал излишки своей желчи на страницах книг и газет (этих посадили на пароходы и отправили кого за границу, кого в ссылку) и в жестком ритме строить, ковать, созидать, в основном в области военной промышленности. Предстояло «прыгнуть вперед», как говорил Ленин, когда позволил рыночной экономике править бал на какое-то время, считая НЭП отступлением для более успешного прыжка в развитии страны в дальнейшем.

Но Ленина нет. Отгорели костры, которые разжигали в переулках Москвы и у которых грелись при сильном морозе люди, ожидавшие своей очереди для прощания с вождем пролетариата…

Берзин узнал о смерти Владимира Ильича, находясь в Польше. Там он лично встречался с некоторыми агентами и сотрудником Разведупра, который, собственно, и руководил агентурной сетью, отчасти им самим основанной, но не без помощи Центра и лично Яна Карловича.

По возвращении Берзин пошел в наскоро сооруженный деревянный Мавзолей, где остро пахло смолой и древесной стружкой, стоял гроб, к которому нужно было спуститься метра на три, и где лежал Ильич под стеклом. Над ним на потолке на красно-черной ткани висели серп и молот, которые, казалось, вот-вот обрушатся и на гроб, и на посетителей.

Пока Ян Карлович стоял рядом с мертвым вождем, он погрузился мысленно в воспоминания о тех днях, когда штурмовали Зимний дворец. В ушах зазвучала трескотня беспорядочных выстрелов. Тараторил пулемет. Обстреливали здание недолго.

Тогда же захватили генерала Алексеева, создавшего еще летом 1915 года восемь латышских стрелковых батальонов. Символично. Участники боев Мировой, которые дрались не на жизнь, а на смерть с кайзеровской армией, в том числе и на родной латышской земле, сейчас арестовали создателя своего национального войска. Все перевернулось с ног на голову с революцией и с началом Гражданской. Часть латышей приняли революцию с большим энтузиазмом, и теперь многие занимали хорошие посты, а часть все же примкнула к белым.

Некоторые из штурмующих Зимний были участниками боев на Острове смерти – так назвали левый берег Даугавы, где немцы потравили ядовитыми газами почти полторы тысячи российских солдат и офицеров, а когда прибыли им на помощь латыши, экипированные противогазами, они тоже надышались – не слишком-то спасали те противогазы. Насмотрелись на разорванные тела товарищей. Трупами, изуродованными донельзя, была усыпана полоска берега…

Берзин в 1917-м видел, как они с больными легкими, после немецких газов, кашляли кровью на студеном ветру с Невы. Многие не дожили до сегодняшнего дня.

Вспомнив о безжалостности немцев, Ян Карлович, стоя у гроба Ильича, подумал, что неудача в войне только добавила задора Германии. Теперь они используют любую возможность обойти препоны и вооружиться. Для чего? Этот вопрос не стоял. Для того чтобы на новом витке технического прогресса, политических водоворотов, в которые они помимо Италии и Испании втягивают и другие страны, попробовать свои силы снова. Слишком в них, да и вообще в европейцах, сидит дух превосходства над другими, в данном случае над славянами, слишком велика жажда получить земли и ресурсы, править миром.

Ультраправая националистическая партия (НСДАП), созданная четыре года назад, вызывала большое беспокойство у немецкой агентуры Разведупра. Внутри Германии росли тревожные настроения среди интеллигенции. Возглавивший в 1921 году партию Адольф Гитлер производил впечатление человека фанатичного и даже, пожалуй, психически нездорового, втягивающего в свои извращенные бредовые фантазии все больше людей за счет невероятного напора и близости его идей тем, кто чувствовал себя особенно уязвленным недавним поражением в войне.

…Выйдя из Мавзолея, Берзин оглянулся и посмотрел на огромную надпись на ступенчатом здании – «ЛЕНИН», сделанную из черных брусков, как из просмоленных шпал. Огромные буквы придавливали своей чернотой, тяжестью и осознанием трагедии. Весь день потом Берзина преследовал запах сосны и формалина…

Все понимали, что грядущая война – это уже не звон шпор и не звяканье ножен сабли о брусчатку, это бронемашины, танки, самолеты, новые виды снарядов, скорострельная артиллерия, газы – похлеще тех, какие использовали во время Мировой войны немцы. А там, за кажущимся далеким горизонтом, оружие массового поражения, над которым уже размышляют физики во всех странах мира. Они пока что выводят формулы на черных досках, но вот-вот крошки ученического мела превратятся в огненные капли расплавленного металла, бетона, человеческой плоти…

Создать агентуру оказалось не настолько сложно, как начать грамотно работать с ней, четко формулировать вопросы, которые требовалось подсветить для военных, руководства страны и ученых, обеспечить агентуру надежной радиофицированной связью, с тем чтобы не ждать неделями связника, не готовить часами выход на контакт с риском провала, а работать в темпе, который диктовало нынешнее время, танцевавшее в стиле фокстрот или чарльстон, бешено, неугомонно.

Приходилось подстраиваться под эти западные ритмы, вплетать свои разведывательные нити в канву мировых заговоров и научного прогресса, к тайнам которого приобщались пока что благодаря агентам военной разведки, поскольку советская наука, обладавшая недюжинным потенциалом, но остро нуждавшаяся в деньгах, на тот момент не могла так быстро прогрессировать, как западная, работавшая в куда более выгодных условиях и в финансовом плане, и в плане политической стабильности.

Созданию разнообразной по составу агентуры способствовала большая эмиграция, причем не только из Российской империи, но и по всей Европе. Народы, как после неудачной стройки Вавилонской башни, а в данном случае после Мировой войны, снялись с мест. Отправились со своими пожитками туда, где жили дальние родственники, друзья, вспоминали давние связи, цепляясь за них, как за спасательный круг. Война и всеобщий экономический спад привели к разочарованию и ощущению безнадежности. Будущее виделось еще более непостижимым и туманным, чем прежде.

И только коммунисты со своей идеей всемирной революции, равенства и братства, казалось, созерцали то, чего не могли узреть все остальные. Они уже видели возведенную и упирающуюся макушкой в голубое безоблачное небо белоснежную Вавилонскую башню, утверждая, что коммунизм сметет все границы. Более того, они начали «собирать камни», недосчитавшись около миллиона своих граждан, причем, как правило, людей с высшим военным, инженерным образованием, людей науки. Отход от политики военного коммунизма, НЭП – все это давало надежду, что в России началось не то чтобы возвращение к прежней дореволюционной жизни, но все же… А европейские идеи уже многим начали претить и в самой Европе, что уж говорить об эмигрантах из России, рассеявшихся по европейским городам, осевших в основном в Париже, Берлине, Варшаве, Бухаресте… Часть уехала в Шанхай и Харбин.

В самом деле хорошо, в достатке, в Европе жили либо местные нувориши, либо принадлежащие аристократии. Остальные едва сводили концы с концами. Да и аристократия начала нищать, продавая свои особняки.

Феликс Эдмундович Дзержинский активно ратовал за то, чтобы давать «индивидуальную амнистию» тем спецам, которые сбежали после Октябрьской революции из страны, но готовы вернуться. При этом предлагалось условием для возвращения сделать два года работы там, где укажет партия и СНК [СНК – Совет народных комиссаров СССР – высший коллегиальный орган исполнительной и распорядительной власти с 1923–1946гг.].

Берзин считал такой контингент благодатной почвой для привлечения к работе в военной разведке. Только вот ОГПУ подобные поползновения со стороны Разведупра не приветствовало. Не для того оно собирало специалистов, разбежавшихся по заграницам, чтобы военные разведчики отправляли их обратно, снабдив легендой и заданием. Однако некоторых удавалось отстоять и взять под свое крыло.

Возвращали в Советский Союз не только гражданских специалистов, согласились амнистировать даже белых офицеров, но с каждым работали индивидуально, прежде чем дать разрешение на въезд. Советские посольства были завалены просьбами возвращенцев и работой по ним. Сотрудники ОГПУ и крышевые оперативные работники Разведупра в посольствах проверяли тщательно каждого кандидата на возвращение. Не хотелось получить сюрприз в качестве агента иностранной разведки, которому собственными руками поставили бы визу в паспорт.

Хотя, конечно, это было непаханое поле для контрразведки, однако именно там, за границей, имело смысл Разведупру приглядываться к возможным будущим кандидатам. Поэтому Берзин очень внимательно и лично отбирал сотрудников в легальные зарубежные разведаппараты, понимая, какая ответственность ляжет на их плечи. Это касалось работы по бывшим солдатам и офицерам Белой армии. Солдат амнистировали без дополнительных условий, но отсматривать-то их биографии и стараться понять, чем они жили и дышали в эмиграции, все же приходилось с не меньшей тщательностью.

Помимо европейских стран прибывали эмигранты из Монголии и Китая, на которых только летом 1924 года распространилась амнистия советской власти. Возвращались тысячами, десятками тысяч.

По распоряжению Дзержинского Зейбот сменил в свое время на посту начрегиструпра Ленцмана (тоже представителя латышских стрелков) и по распоряжению же Дзержинского передал теперь дела Берзину.

Загвоздка была не только в осознанном решении Зейбота, что он не потянет на этом посту в новом ритме, в новой мировой обстановке, когда в воздухе снова ощутимо пахнет войной. А в Советской России нюх на войну был обостренным – совсем недавно положили буденовки и шинели в сундуки, а шашки повесили на стену над кроватью… Причина смены руководства Разведупра заключалась и в недавних провалах агентуры. Руководство страны болезненно отреагировало на неудачи. Феликс Эдмундович, возглавивший ВСНХ, но не переставший быть председателем ОГПУ, принимал решения быстрые и кардинальные.