Энциклопедия наших жизней. Семейная сага. Наша доченька – Стэлла. Том 1

На прощанье с отпуском мне ещё раз хочется попрощаться мысленно с Коктебелем, КАРАДАГОМ и профилем ВОЛОШИНА.

Профиль М. А. Волошина, высеченный самой природой на скале Кара Даг.

Яндекс. Коллекции

Настоящая фамилия Максимилиана – Кириенко-Волошин (28 мая (16 мая по старому стилю) 1877–11 августа 1932) – русский поэт, переводчик, художник-пейзажист и художественный критик.

В поэзии – сыновнее чувство природы как космического целого, трагическое переживание исторических судеб России: сборники «Иверни» (1918), «Демоны глухонемые» (1919), книги стихов «Неопалимая Купина», цикл философических поэм «Путями Каина» (1921–1923), поэма «Россия» (1924).

Известен как акварелист. Много путешествовал: исходил всю Россию, Европу, был в Египте. В годы Гражданской войны пытался примирить враждующие стороны: спасал в своём доме красных от белых и белых от красных. Стихи этих лет отличаются трагизмом. Был также художником-акварелистом. Его произведения экспонированы в феодосийской картинной галерее имени Ивана Константиновича Айвазовского.

Резко в море выступает Синяя скала (Кок-Кая), очертаниями похожая на лицо Максимилиана Волошина. Это тот самый знаменитый Профиль Поэта, который он воспел в своем стихотворение:

Вон там – за профилем прибрежных скал,Запечатлевшим некое подобье(Мой лоб, мой нос, ощёчье и подлобье),…И на скале, замкнувшей зыбь залива,Судьбой и ветрами изваян профиль мой…М. Волошин

Ничего подобного во всей обозримой истории мы не знаем. На Земле нет естественного рельефа, который так точно бы запечатлел лицо человека узнаваемого всеми. Даже теми, кто не знаком с творчеством Волошина, но по мере ознакомления легко убеждающемся в таком сходстве. Это редчайший случай тесной связи между землёй и живущим на ней художником. Катастрофические оползни 1911–12 года обрушили скалу и 300-метровый профиль стал узнаваем. А землетрясение 1927 года ещё более «подправило» в сторону похожести природную скульптуру. И вот уже почти сто лет как люди наблюдают это явление и много рассуждают на эту тему, а наша официальная наука упорно демонстрирует по данному поводу гробовое молчание.

Если развернуть угол на 180° от того места, из которого вы см. отрите на Профиль (лучше всего от самого Дома Поэта), то второй конец этого угла будет в открытом море, в определённой точке. Находящийся в этой точке наблюдатель видит Профиль Поэта с моря, только теперь на фоне Коктебеля и окружающих его холмов.

М. ВОЛОШИН

НЕТ! НЕТ! НЕТ!

Не могу подвести черту!Это мой ответ!ЭТО мой приветКОКТЕБЕЛЮ кричу– Уезжать не хочу!Это море – моё…Эти горы – мои…Дарю сердце своёКАРА ДАГУ – бери!

Я действительно не могу вот так сразу расстаться с КАРА ДАГОМ и МАКСОМ ВОЛОШИНОМ.

Наши мнения с Виктором Анатольевичем разошлись. Он говорит – довольно! Начинай, чёрт возьми – писать и публиковать своё. Хватит цитатничать. А о Волошине – кто захочет, почитает его в подлиннике.

Это его мнение. А мне очень хочется рассказать Вам о Максе Волошине, о его жизни, фантазиях, любви к женщинам, его стихах и акварелях…

Но я не могу написать о жизни Волошина своими словами. Это будет фальшивое изложение школьника – двоечника.

И не рассказать о нем тоже не могу.

Он завораживает меня своей многоликостью. Я не могу понять этих противоречий, которые умещаются в одном человеке. Он живёт одновременно: в разных эпохах, в разных мирах, в разных ипостасях.

И всё равно, у меня не проходит желание на этот раз отказаться от компиляции, которой я частенько злоупотребляю.

Напомнить Вам – что такое компиляция?

Компиляция (аниме) – аниме-фильм, смонтированный из аниме-сериала.

Компиляция (литература) – сочинительство на основе чужих исследований или произведений (литературная компиляция) без самостоятельной обработки источников; также работа, составленная таким методом. Отличается от плагиата, когда речь идёт о произведениях (обзорах, очерках, монографиях), требующих привлечения большого числа источников (например, в энциклопедических статьях, биографической литературе, трудах по генеалогии и т. п.).

Это я в оправдание того, что всё-таки решила привести здесь текст, рассказывающий о Максимилиане Волошине, написанных другим автором…

А своими словами я ещё много чего интересного поведаю дальше…

В сетях есть много расскаов о Максимилиане Волошине.

Но я здесь приведу ту публикацию, которая является по моему самой популярной.

ЛЮБОВНЫЕ МНОГОУГОЛЬНИКИ МАКСИМИЛИАНА ВОЛОШИНА

Волошин был самым чудаковатым русским начала XX века. В этом мнении сходились все, за исключением тех, кто знал его мать…

28 мая 1877 года в Киеве родился будущий поэт Максимилиан Волошин. Вскоре после рождения мальчика его родители разошлись, и Макс остался жить с матерью Еленой Оттобальдовной Глезер, которая воспитала сына на свой собственный манер. Будучи отчисленным из Московского университета за участие в беспорядках, Волошин решил заняться самообразованием. Он много путешествовал, посещал библиотеки и слушал лекции в Европе, а также брал уроки живописи и гравюры. В 1910 году вышел первый сборник стихов Волошина под названием «Стихотворения. 1900–1910», который сразу же сделал Максимилиана популярным поэтом и влиятельным критиком. В материале рубрики «Кумиры прошлого» мы расскажем о любви поэта, а также о великой литературной мистификации Максимилиана – таинственной поэтессе Черубине де Габриак, из-за которой Волошин стрелялся с Николаем Гумилевым на Черной речке…

Задолго до того, как советские начальники от искусства додумались до создания Домов творчества, в Крыму, в Коктебеле, существовала уникальная «летняя станция для творческих людей». Здесь Булгаков диктовал жене «Дни Турбиных», гостили Цветаева, Горький, Брюсов, Петров-Водкин, Бенуа.

В небольшом трехэтажном доме, принадлежавшем эксцентричнейшему человеку – поэту и художнику Максимилиану Волошину, в год проживало до 600 человек!..

«Скажите, неужели все, что рассказывают о порядках в вашем доме, правда?» – спросил у Макса гость.

«А что рассказывают?» – «Говорят, что у вас право первой ночи с каждой приехавшей к вам женщиной. Что ваши гости одеваются в «полпижамы»: один разгуливает по Коктебелю в нижней части на голом теле, другой – в верхней. Еще – что вы молитесь Зевсу. Лечите наложением рук.

Угадываете будущее по звездам. Ходите по воде аки посуху. Приручили дельфина и ежедневно доите его, как корову. Правда это?»

«Конечно, правда!» – гордо воскликнул Макс…

Никогда нельзя было понять, дурачится Волошин или нет. Мог с самым серьезным видом заявить, что поэт Валерий Брюсов родился в публичном доме. Или что сумасшедший, искромсавший картину Репина «Иван Грозный и сын его Иван», очень умен.

Макс азартно читал лекции, одна другой провокационнее.

Благопристойных матрон он просвещал на тему Эроса и 666 сладострастных объятий.

Революционно настроенных студентов-материалистов под видом лекции о Великой Французской революции потчевал россказнями о том, что Мария-Антуанетта жива-здорова, только перевоплотилась в графиню X и до сих пор чувствует в затылке некоторую неловкость от топора, который отрубил ей голову. Под конец Макс ввернул собственные стихи. Его чуть было не побили.

Его спрашивали: «Вы всегда так довольны собой?» Он отвечал патетически: «Всегда!» С ним любили приятельствовать, но редко воспринимали всерьез.

Его стихи казались слишком «античными», а акварельные пейзажи – слишком «японскими» (их по достоинству оценили лишь десятилетия спустя).

Самого же Волошина называли трудолюбивым трутнем, а то и вовсе шутом гороховым.

Он даже внешне был чудаковат: маленького роста, но очень широк в плечах и толст, буйная грива волос скрывала и без того короткую шею.

В литературных гостиных острили: «Лет триста назад в Европе для потехи королей выводили искусственных карликов. Заделают ребенка в фарфоровый бочонок, и через несколько лет он превращается в толстого низенького уродца. Если такому карлику придать голову Зевса да сделать женские губки бантиком, получится Волошин».

Макс внешностью своей гордился: «Семь пудов мужской красоты!» – и одеваться любил экстравагантно.

К примеру, по улицам Парижа расхаживал в бархатных штанах до колен, накидке с капюшоном и плюшевом цилиндре – на него вечно оборачивались прохожие. Круглый и легкий, как резиновый шар, он «перекатывался» по всему миру: водил верблюжьи караваны по пустыне, клал кирпичи на строительстве антропософского храма в Швейцарии…

При пересечении границ у Волошина частенько возникали проблемы: таможенникам его полнота казалась подозрительной, и под его причудливой одеждой вечно искали контрабанду.

Женщины судачили: Макс так мало похож на настоящего мужчину, что его не зазорно позвать с собой в баню, потереть спинку. Он и сам, впрочем, любил пустить слух о своей мужской «безопасности». При этом имел бесчисленные романы. Словом, Волошин был самым чудаковатым русским начала XX века. В этом мнении сходились все, за исключением тех, кто знал его мать…

МАТЬ ОРИГИНАЛЬНОГО ЧЕЛОВЕКА

Едва выйдя замуж за отца Макса – добропорядочного судейского чиновника, недавняя выпускница Института благородных девиц Елена Оттобальдовна Глезер (из обрусевших немцев) принялась кроить жизнь по-своему. Для начала пристрастилась к папиросам, потом обрядилась в мужичью рубаху и шаровары, потом нашла себе мужское увлечение – гимнастику с гирями, а затем уж и вовсе, бросив мужа, стала жить по-мужски: устроилась на службу в контору Юго-Западной железной дороги. О муже она больше не вспоминала.

Разве что лет через двадцать после его смерти, на свадьбе друзей сына – Марины Цветаевой и Сергея Эфрона, – в графе «Свидетели» приходской книги через весь лист подмахнула: «Неутешная вдова коллежского советника Александра Максимовича Кириенко-Волошина».

Понятно, что сына эта удивительная дама воспитывала на свой собственный манер. Недаром она дала ему имя Максимилиан, от латинского maximum. Максу разрешалось все, за исключением двух вещей: есть сверх положенного (и без того толстоват) и быть таким как все.

В гувернантки мать наняла Максу цирковую наездницу: обучать верховой езде и кувыркам под бодрое «алле-оп-ля!».

Остальные знания: по истории, географии, геологии, ботанике, лингвистике – мальчик должен был впитывать из самого крымского воздуха.

Затем-то Елена Оттобальдовна и оставила сначала Киев, потом Москву: она считала, что Крым – лучшее место для воспитания сына. Тут тебе и горы, и камни, и античные развалины, и остатки генуэзских крепостей, и поселения татар, болгар, греков… «Ты, Макс, продукт смешанных кровей. Вавилонское смешение культур как раз для тебя», – говорила мать.

Она приветствовала интерес сына к оккультизму и мистике и нисколько не огорчалась, что в гимназии тот вечно оставался на второй год.

Один из учителей Макса сказал ей: «Из уважения к вам мы будем учить вашего сына, но, увы! Идиотов мы не исправляем».

Елена Оттобальдовна только усмехнулась. Не прошло и полугода, как на похоронах того самого учителя второгодник Волошин декламировал свои чудесные стихи – это было первое его публичное выступление…

Официально замуж Елена Оттобальдовна больше не вышла: говорила, что не хочет превращать Макса в чужого пасынка. Зато каждое утро уезжала на длительные прогулки в горы с неким стройным всадником. Вернувшись, призывала Макса к обеду, дуя в жестяную трубу. Казанок с водянистым отваром капусты, оловянные ложки, простой деревянный стол без скатерти на террасе с земляным полом – оттуда был виден весь Коктебель.

Слева – мягкие очертания холмов, справа – скалистая горная гряда Карадага…

Ветра и время высекли на одной скале чей-то бородатый профиль. «Что это за человек увековечен так монументально, мама?» – гадал юный Макс. «Не знаю, но, наверное, этот человек того стоит!» Прошло несколько лет, Макс возмужал и отпустил в точности такую же бороду.

Правда, многие считали, что он сделал это в подражание Карлу Марксу. Волошин был в то время студентом юридического факультета Московского университета и участвовал в студенческих волнениях.

Однажды он даже угодил в тюрьму и от нечего делать часами распевал стихи собственного сочинения. Жандармы вызвали Елену Оттобальдовну, допрашивали о причинах веселости сына. Она сказала, что Макс всегда такой, и жандармы посоветовали скорее его женить. А вскоре Волошин действительно встретил свою будущую жену – Маргариту Сабашникову.

ЖЕНА ИЗ АЛЕБАСТРА

В кругу богемы ее звали Аморя, но все же она не могла считаться вполне богемной барышней. Одевалась, во всяком случае, в строгие юбки и английские блузы с высоким воротником. И не имела любовников. Может быть, ей просто не хватало смелости… Она только что вырвалась из дома своего отца, богатого чаеторговца, чтобы посвятить себя живописи. Грезила о безграничной свободе, испепеляющих страстях.

Воплощением всего этого Аморе показался Макс с его немыслимыми нарядами и вечными провокациями. Его же подкупили ее золотые ресницы и чуть ощутимая «бурятчинка» (Аморя гордилась, что ее прадед был шаманом, и всюду возила с собой его бубен).

Роман начался в Париже – оба слушали лекции в Сорбонне. «Я нашел ваш портрет», – сказал Макс и потащил Аморю в музей: каменная египетская царевна Таиах улыбалась загадочной Амориной улыбкой. «Они слились для меня в единое существо, – говорил друзьям Волошин.

– Приходится делать над собой усилие, чтобы поверить: Маргарита – из тленных плоти и крови, а не из вечного алебастра. Я никогда еще не был так влюблен, а прикоснуться не смею – считаю кощунством!»

«Но у тебя же хватит здравомыслия не жениться на женщине из алебастра?» – тревожились друзья.

Но Макс слишком любил свой Коктебель! Он пересылал туда все, что, на его взгляд, стоило восхищения: тысячи книг, этнические ножи, чаши, четки, кастаньеты, кораллы, окаменелости, птичьи перья…

Словом, сначала Макс отправил в Коктебель копию с изваяния Таиах, а потом…

…Обвенчавшись, сели на поезд. Трое суток до Феодосии, потом – на извозчике по кромке моря. Подъезжая к дому, Маргарита увидела странное бесполое существо в длинной холстяной рубахе, с непокрытой седой головой. Оно хриплым басом поприветствовало Макса: «Ну здравствуй! Возмужал! Стал похож на профиль на Карадаге!» – «Здравствуй, Пра!» – ответил Волошин.

Маргарита терялась в догадках: мужчина или женщина? Кем приходится мужу? Оказалось, матерью.

Впрочем, обращение «Пра», данное Елене Оттобальдовне кем-то из гостей, шло ей необычайно. Макс и сам, приехав домой, облачился в такой же хитон до колен, подпоясался толстым шнуром, обулся в чувяки, да еще и увенчал голову венком из полыни.

Одна девочка, увидев его с Маргаритой, спросила: «Почему эта царевна вышла замуж за этого дворника?»

Маргарита смутилась, а Макс залился счастливым смехом. Так же радостно он смеялся, когда местные болгары пришли просить его надевать под хитон штаны – мол, их жены и дочери смущаются.

В Коктебель потянулись богемные друзья Макса. Волошин даже придумал для них имя: «Орден Обормотов» – и написал устав: «Требование к проживающим – любовь к людям и внесение доли в интеллектуальную жизнь дома».

Каждого отъезжающего гостя «обормоты» провожали коллективной песней и вздыманием рук к небу. Каждого вновь прибывшего встречали розыгрышем. К примеру, приехал человек, хочет по-людски поздороваться, а всем не до него: ловят какую-то даму, убежавшую к морю топиться. «Ищите спасательный круг!» – басит Пра, не выпуская из рук вечной папироски и спичечницы из цельного сердолика.

По комнате летают какие-то подушки, книги. Наконец утопленницу приносят – она без сознания, но одежда на ней сухая. Тут только ошеломленный гость начинает понимать, что тут все – вздор на вздоре.

«Макс, ради Бога, в следующий раз никаких комедий», – умоляют на прощание гости. «Ну что вы, я и сам от них устал», – хитро улыбается Волошин.

На вкус Маргариты все это было как-то мелко. Ведь даже россказни про одну пижаму на двоих и право первой ночи оказались неправдой! Возможно, эти слухи распускал сам Макс…

Такой необычайный, такой свободный от предрассудков, на деле он только валял дурака или бродил по горам со своим мольбертом.

Тем временем из Петербурга доходили смутные вести о том, как символисты строят новую человеческую общину, где Эрос входит в плоть и кровь… В общем, решено было ехать в Петербург.

Поселились на Таврической, в доме номер 25. Этажом выше, в полукруглой мансарде, жил модный поэт Вячеслав Иванов, по средам здесь собирались символисты.

Макс принялся бурно декламировать, спорить, цитировать, Аморя же вела тихие разговоры с Ивановым: о том, что жизнь настоящей художницы должна быть пронизана драматизмом, что дружные супружеские пары не в моде и достойны презрения. Однажды Лидия, жена Иванова, сказала ей: «Ты вошла в нашу с Вячеславом жизнь. Уедешь – образуется пустота».

Решено было жить втроем. А Макс? Он лишний и должен катиться в свой Коктебель, разгуливать там в хитоне, раз уж ни на что более смелое его не хватает…

Макс Аморю не осуждал и ни к чему не принуждал. На прощание он даже прислал Иванову новый цикл своих стихов – тот, впрочем, отозвался о них с большой резкостью.

Лишь самые близкие знали: Макс не столь толстокож, каким хочет казаться. Вскоре после расставания с женой он признался в одном письме: «Объясните же мне, в чем мое уродство? Всюду, и особенно в литературной среде, я чувствую себя зверем среди людей – чем-то неуместным. А женщины? Моя сущность надоедает им очень скоро, и остается только раздражение…»

…А «семьи нового типа» у Маргариты с Ивановыми так и не получилось.

Взрослая дочь Лидии от первого брака – белокурая бестия Вера – очень скоро заняла ее место в «тройственном союзе». А когда Лидия умерла, Вячеслав женился на Вере. Нежной Аморе оставалось только писать бесконечные этюды к задуманной картине, в которой Иванов изображал Диониса, а она сама – Скорбь. Картина так никогда и не была закончена.

МИСТИФИКАЦИЯ ВЕКА

Макс горевал недолго. Нет Амори – есть Татида, Маревна, Вайолет – синеглазая ирландка, бросившая мужа и помчавшаяся за Волошиным в Коктебель.

Но все это так, мимолетные романы. Может быть, только одна женщина зацепила его всерьез. Елизавета Ивановна Дмитриева, студентка Сорбонны по курсу старофранцузской и староиспанской литературы.

Хромая от рождения, полноватая, непропорционально большеголовая, зато мила, обаятельна и остроумна.

Гумилев пленился первым. Он и уговорил Лилю ехать на лето в Коктебель, к Волошину.

В толпе гостей Николай и Лиля бродили за Максом по горам, тот то и дело останавливался, чтобы приласкать камни или пошептаться с деревьями. Однажды Волошин спросил: «Хотите, зажгу траву?» Простер руку, и трава загорелась, и дым заструился к небу…

Что это было? Неизвестная науке энергия или очередная мистификация? Лиля Дмитриева не знала, но Максово зевсоподобие сразило ее.

И, увидев каменный профиль на Карадаге, справа от Коктебеля, она не слишком удивилась: «Волошин, это ведь ваш портрет? Хотела бы я видеть, как вы это проделали… Может быть, специально для меня запечатлеете свой лик еще раз – слева от Коктебеля, под пару первому?»

«Слева – место для моей посмертной маски!» – патетически воскликнул Макс. Сама Пра поощрительно улыбалась, вслушиваясь в их диалог. Мог ли Волошин не влюбиться в Лилю после этого?

Получив отставку, Гумилев еще с неделю пожил у Волошина, гулял, ловил тарантулов. Затем написал замечательный поэтический цикл «Капитаны», выпустил пауков и уехал.

Волошин женился бы на Лиле сразу, но сначала нужно было развестись с Сабашниковой, а это оказалось делом непростым и долгим.

Что ж! Влюбленные готовы были ждать. Под влиянием Макса Лиля принялась писать стихи – все больше по старофранцузским и староиспанским мотивам: о шпагах, розах и прекрасных дамах.

Решено было ехать публиковаться в Петербург, к приятелям Волошина, возглавлявшим модный журнал «Аполлон». Гумилев, кстати, тоже был одним из редакторов «Аполлона». И сделал все, чтобы конверт со стихами Дмитриевой журнал вернул нераспечатанным.

Оказалось, он так и не простил свою неверную возлюбленную. Все это стало завязкой великой мистификации, придуманной и срежиссированной Максом Волошиным.

В один прекрасный день главный редактор «Аполлона» Сергей Маковский получил письмо на надушенной бумаге с траурным обрезом. Девиз на сургучной печати гласил: «Горе побежденным». В письме были стихи – о шпагах, розах и прекрасных дамах, – подписанные таинственным именем: Черубина де Габриак.

Обратного адреса на конверте не было. «Католичка, полуиспанка-полуфранцуженка, аристократка, очень юная, очень красивая и очень несчастная» – сдедуктировали в «Аполлоне». Особенно заинтригован был сам Маковский. «Вот видите, Максимилиан Александрович, – в тот же вечер говорил он Волошину, показывая стихи Черубины, – среди светских женщин встречаются удивительно талантливые!»

А вскоре таинственная Черубина позвонила Маковскому, и начался головокружительный телефонный роман.

Влюбился не только Маковский, который хотя бы слышал голос Черубины, но и – заочно – художник Константин Сомов, поэты Вячеслав Иванов, Гумилев, Волошин (по крайней мере, он так говорил), весь Петербург!

Когда Черубина сказала по телефону, что опасно больна, на первых страницах газет появились сводки о состоянии ее здоровья. Когда, выздоровев, отправилась к родне во Францию, билеты на парижский поезд были раскуплены в считанные часы.

Так же как и яд в аптеках, когда Черубина, вернувшись в Петербург, по настоянию своего исповедника-иезуита дала обет постричься в монахини. Истинное безумие!

Были у таинственной поэтессы и недоброжелатели. К примеру, Елизавета Дмитриева, жившая в Петербурге почти затворницей, умудрялась распространять меткие эпиграммы и пародии на Черубину де Габриак.

Считалось, что Лиля просто страдает от ревности. Мстительный Гумилев торжествовал. И, чтоб сделать ей еще больнее, принялся повсюду говорить о Дмитриевой непристойности. Одну из них услышал Волошин и отвесил Гумилеву пощечину.

Кто бы мог ожидать рукоприкладства от вечно добродушного, толстокожего Макса… Стреляться решили на Черной речке.

Секундантам с трудом удалось смягчить условия: вместо дуэли с пяти шагов до смерти – единственный обмен выстрелами с двадцати шагов. Настоящие дуэльные пистолеты нашли с трудом, и такие старые, что вполне могли помнить Пушкина с Дантесом. Наконец ненастным ноябрьским утром прогремели два выстрела. Когда дым рассеялся, оба врага стояли на ногах. Повезло…

Полиция раскрыла это дело, обнаружив на месте дуэли галошу одного из секундантов.

Трагедия превращалась в фарс! Не успел Петербург обсудить скандальные подробности, как грянула новая сенсация: Черубины де Габриак не существует!

Елизавета Дмитриева, выслушав очередной упрек в несправедливости, проговорилась: «Черубина – это я». Оказалось, автор ее писем в «Аполлон» – Волошин.

Он же сочинил сценарий телефонных разговоров Черубины с Маковским. И болезнь, и Париж, и исповедника-иезуита, и даже вражду Черубины с Дмитриевой – все это придумал Макс. Он учел все – кроме того, что его обожаемая Лиля сама отравится сладким ядом коленопреклоненной любви Маковского.

Они даже попытались встретиться – Маковский увидел, как некрасива его Черубина, и все было кончено.

Но и от Макса Лиля ушла. Она сказала, что не может больше писать стихов, не может и любить – и это месть Черубины. Ей все казалось, что она – самозванка, что однажды на улице к ней подойдет настоящая Де Габриак и потребует ответа…

«ОБОРМОТЫ» БОРЮТСЯ

С тех пор Волошин всерьез не влюблялся и о женитьбе не помышлял. Зато его гостеприимство достигло теперь каких-то вселенских масштабов!

К дому постоянно пристраивались какие-то терраски и сарайчики, «обормотов» от лета к лету становилось все больше. Что причиняло немало беспокойства добропорядочным соседям – семейству коктебельской помещицы Дейша-Сионицкой. Эта высоконравственная дама в пику «Ордену» основала Общество благоустройства поселка Коктебель, и началась война!

Общество благоустройства, обеспокоенное тем, что «обормоты» купаются голыми, мужчины и женщины вперемешку, установило на пляже столбы со стрелками в разные стороны: «для мужчин» и «для женщин».

Волошин собственноручно распилил эти столбы на дрова. Общество благоустройства пожаловалось в полицию. Волошин объяснил, что считает неприличным водружение перед его дачей надписей, которые люди привыкли видеть только в совершенно определенных местах.

Суд взыскал с Волошина штраф в несколько рублей. «Обормоты» во главе с Пра темной ночью устроили Дейша-Сионицкой кошачий концерт.

Удивительно, но и в 1918-м, когда в Феодосии началась чехарда со сменой власти, республика поэтов и художников процветала всего в десятке километров.