- -
- 100%
- +
– Вам про внуков еще рано думать. Тут как бы не окочуриться, – зло усмехнулся врач и обратился к Любе: – Расскажите, что кушаете.
Вчера Люба снова сорвалась, заглотила два бургера. Но не говорить же об этом врачу. Ее инстинкт самосохранения, в отличие от ног, еще был полнокровен. Наврала, конечно, растиражировала пару-тройку своих здоровых приемов пищи на всю жизнь: да, она всегда так ест! а почему толстеет? так кто ж знает?
– Врете, Любовь. Так дело не пойдет, – сказал врач и, покопавшись в столе, достал несколько листков, протянул ей. – Вот ваша новая диета, прошу отнестись серьезно, всё соблюдать. И перестаньте врать, или я вести вас не стану. Это надо вам, а не мне.
Люба оставила на ресепшене шесть тысяч рублей, вышла из медицинского центра, едва сдерживаясь, чтобы не расплакаться, чтобы не привлекать слезами внимание к себе. Достаточно и того внимания, что привлекает ее тело всякий раз, когда она появляется на людях.
По пути мама выпытывала Любу про срывы и отчитывала. Домой Люба вернулась уставшая. Прошла в кухню, к холодильнику и магнитом прижала измятые, влажноватые от потных ладоней листы с диетой. Сделала себе бутерброд из батона, масла и сыра. Сидела на кухне и жевала, глядя в одну точку. Потом догналась парой котлет. Полегчало.
***
Нравилось Новенькой или нет, но в команду к Любе ее всё же определили. Таня обещала поговорить с Новенькой, разрешить их с Любой недопонимание, но дел и встреч было так много, что до нее она так и не дошла.
Противостояние же Любы и Новенькой продолжалось. На встречах с дизайнерами, куда Люба ходила как тимлид для контроля ситуации, Новенькая постоянно выражала идеи, не согласованные с Любой, спорила; хотела доказать, что не Люба ей должна руководить, а она Любой.
– Ты зачем споришь при всех? – сказала Люба ей после очередного созвона по проекту, где Новенькая при всех предложила тексты, которые Люба в глаза не видела. Люба, конечно же, начала на созвоне их комментировать, а Новенькая начала с ней спорить, как умалишенная.
– Я не спорила, Люб. Я просто презентовала свою работу дизайнерам.
– Надо было мне сначала презентовать. Чтобы мы потом не выглядели с тобой, как две дуры. Мы должны единым фронтом… Это репутация редакции, которую мы с Таней строили годами…
– Я же тебе скинула до встречи на ревью.
– У меня не сто рук и глаз, у меня и свои проекты есть. Никто эту нагрузку с меня не снимал.
– Но на встрече надо было уже что-то показать…
– Подождали бы, не развалились. И ты подождать могла бы. Есть такое понятие, как командная работа.
Новенькая помолчала, а потом выпалила:
– Опыта у меня достаточно, чтобы написать мелкие подписи к мобильным экранам. Или ты считаешь, что я с этим не справлюсь?
– Надо соблюдать процессы, принятые в компании.
– Я не видела документа с описанием таких процессов. Это всё, кажется, только у тебя в голове.
Люба ошарашенно вгляделась в Новенькую, обрезанную рамкой «Зума».
– Успокойся, пожалуйста, – сказала Люба дрожащим голосом, и от волнения даже камеру выключила. – Ты профессионал, и я нисколько с этим не спорю. Просто я, как тимлид, отвечаю и за твое развитие, и за честь нашей редакции. Я здесь, чтобы помочь тебе расти. Однажды ты будешь такой, как я, и сможешь…
– Люб, я не просила о помощи, – парировала Новенькая. – Мне кажется, ты излишне давишь.
Люба пискнула «ладно», попрощалась и понеслась в чат к Тане Началовой, попросила о созвоне. У Тани все было расписано до вечера, гугл-календарь был похож на витражную мозаику, этакое корпоративное искусство; но она нашла время после восьми, предложила созвониться под вино.
К этому времени Люба успела впихнуть в себя бургер, картошку фри и три куска торта из «Самоката», а еще порядком накрутиться. И, когда серое от усталости лицо Тани появилось на экране, Люба разразилась рыданиями.
Десять минут Таниных усердных утешений, и плач утих, оставались лишь редкие судорожные всхлипы. Любин сосед снизу, подмосковный хихикомори, наверняка подумал, что одинокая толстуха наконец-то наложила на себя руки, но проверять не приходил. Сто процентов обрадовался.
– Не могу я ей руководить, Танечка, – пожаловалась Люба и звучно сморкнулась в сложенную во много раз ленту туалетной бумаги.
– Что случилось? – ответила Таня Началова таким тоном, словно ей в очередной раз предложили по телефону банковские услуги.
– Это я, Танечка, случилась. Такая хреновая. Новенькая вечно с моими решениями не согласна. Я хреновый тимлид.
– Ты хороший руководитель, пусть и начинающий. Не драматизируй. Вам надо просто поговорить словами через рот, – сказала Таня и, покосившись куда-то вбок, шепнула: «Я сейчас».
– Не руководитель я, Тань, а корова жирная. Еще и глупая. Ни хрена я не знаю, как правильно сказать, как процессы устроить.
– Люба, ты у нас самый опытный редактор в команде, – Таня тяжело вздохнула и отпила вина из бокала. – Давай я с ней поговорю сама.
– Нет, Танечка, не надо. Будешь еще за меня разруливать проблемы с моими подчиненными, а я на что?
– Это хорошо, что хочешь сама. Руководство – это трудно. Научишься еще. Только давай, Люб, с терминологией определимся, что не вводить Новенькую в заблуждение. У нас структура-то горизонтальная. Новенькая – самостоятельный боец, а ты просто наставник для поддержки.
– Вот и она так говорит.
– И правильно говорит. Недели не прошло, а ты уже бьешься в истерике. Ты просто выгорела от гиперконтроля. Не бери лишнего. Где, вот, твое вино? Говорила же, с вином приходи.
– Танечка, я же и их тяну, и сама задачи редакторские фигачу. Их с меня никто не снимал же, – Люба, вытерев слезы, задумалась: – Да, кстати, забыла я про вино. Ревела, как тварь, весь вечер. Не до вина было.
– Так, – сказала деловито Таня, словно собрав в кулак последние, не истраченные за день силы, и возле нее возник мальчик лет шести; стеснительно улыбнулся, Люба улыбнулась ему в ответ, помахала. – Девять уже, – сказала Таня Любе. – Иди отдыхать, слышишь? Прям закрой ноут и беги от стола. Съезди на дачу, майские же, погода какая хорошая. Увижу тебя в «Слаке», буду ругаться!
– Ладно, – протянула Люба голосом маленькой Любы.
Таня выключилась, а Люба всмотрелась в маленькое зеркальце возле ноутбука. Ее лицо уже не помещалось в зеркальный кругляшок, но она и не знала, как по-другому, стянула мокрые пряди на затылке, завязала. Потом нашла на рабочем столе игру «Тропико 6» и погрузилась в ту жизнь, где все у нее, пусть под переменным, но контролем.
***
– Алё, Алеша! Ты на дачу-то едешь? – прокричал в трубку отец субботним утром и, не дожидаясь ответа, прибавил: – Давай, короче, собирайся. Матери на огороде поможешь.
Люба впервые собрала на дачу собственный контейнер с едой. Заказала в «Самокате» всякие полезности. Положила зернистый сыр, порезала помидорину, огурцы, веточку петрушки и прикрыла цельнозерновым хлебцем. После этого захотелось накрасить губы помадой. Ну и пусть, что на дачу.
Мама поднялась, чтобы помочь Любе собраться. Пока мама перетаскивала сумки в коридор, Люба зашла в туалет переодеться, при матери оголяться не хотелось.
– Что я там не видела, Люба? – недовольно буркнула она. – Ты же мой ребенок. Плоть от плоти.
Люба ничего не ответила, переоделась и вышла из ванной в заляпанной бордовой футболке отца и в спортивных штанах бабушки. Сунула ноги в старые кроссовки для дачи, надела панамку, тоже в каких-то угольных пятнах, но помаду не стерла.
На даче родители наварили пятилитровую кастрюлю картошки, накидали туда шматов сливочного масла. После огородных дел сели обедать в единственной комнате дачного домика-скворечника, в которой, кроме стола и стульев, были только всякие инструменты: грабли, лопаты стояли по углам.
Мама смотрела, как Люба ест, так, словно в цирке номер показывали. Щелочки глаз над дряблыми щеками посмеивались. Шея стекла в плечи и мягкая, в мелкую морщинку грудь ходила ходуном от смеха.
– Ты только погляди на нее, – сказала она мужу.
Отец Любы накладывал картошку, с ложки лилось масло. Он весело покосился на дочь. Люба быстро, точно делала что-то незаконное, закинула в себя ложку творога.
– Кто ей сказал, что здоровый человек так питаться должен? – сказала мама и достала тарелку с нарезкой «Московской» и банку с солеными огурцами. – Выделывается просто.
– Так доктор при тебе же сказал, – возмутилась Люба.
– Доктор не так сказал. Он сказал: на ночь не нажираться. И фастфуд не есть. Забыла уже? – ответила мать. – Надо домашнее есть, Люба. Картошка с нашего огорода, вот. А ты всё покупным травишься.
– Отстань от нее, пусть дальше печень травит, – посмеялся отец, и из его рта, с чем-то белым, мокрым в уголке, вывалился кусок картошки. – У нас в роду худых баб не было, а мужики, как я: все как на подбор, поджарые.
– Леонид ди Каприо, – посмеялась мать с набитым ртом.
– Хошь схуднуть? – обратился к Любе отец серьезно, и Люба даже подняла голову от контейнера, чтобы послушать его. – У матери возьми из шкафа… Вон того… Над плитой… Эту, как ее? Летящую ласточку. Мать от нее дрищет в три ручья, а толку ноль!
Раздался смех, потом кашель и громкое перхание. Мать посмотрела сурово на отца, но Люба заметила, что колбасу она больше не брала.
***
Люба продолжала бегать к Тане с жалобами на Новенькую. Тане всегда удавалось вернуть Любу в боеспособное состояние. Но в последний раз истерика была страшная: Люба рассказала Тане, что не хочет жить. Сквозь дикий плач пробубнила, что уйдет из компании, чтобы не обременять собой Таню и Новенькую и всех вокруг.
Таня отправила Любу в отдел Заботы на встречу с корпоративным психологом. Чуть позже Люба заметила, что из ее календаря пропали регулярные встречи с Таней. Таня, судя по всему, больше не хотела созваниваться с ней.
Люба всё понимала. Таня столкнулась с той мерзостью, в которой Люба варится каждый день, с ее мыслемешалкой. И Люба стала ей так же противна, как сама себе. Запланировав покончить с собой на этой работе, Люба решила отправиться к тому, кто еще не успел от нее отвернуться, к Новенькой. Надо было сообщить ей, что через пару недель она, Люба, уходит и – вот, пожалуйста! – освобождает Новенькой руководство.
– Тут такое дело. Я не справилась с руководством и ухожу, – сказала ей Люба.
– Как так? Почему? – Новенькая почему-то не обрадовалась, или Люба не смогла распознать эту радость в ее мимике. Новенькая хитра, у нее высокий эмоциональный интеллект, не зря в последнее время она очаровала и Таню. На общих встречах Люба стала замечать между ними особый контакт, какие-то флюиды. Новая красивая фаворитка обскакала старую жирную.
– Я решила, что не могу быть для тебя хорошим руководителем. Я хотела эту роль, но я ее не тяну.
– Люб, ты что, из-за меня уходишь? – Новенькая словно смутилась. – Я не думала… Споры – это просто обсуждения… По работе… Я не знала, что тебе это так обидно.
– Не из-за тебя, – ответила Люба и отвернулась.
– А почему?
Люба нарочно не смотрела в экран, боялась разрыдаться, тогда Новенькая точно решит, что она слабачка.
– Люб, что-то случилось? Извини, что расспрашиваю, но, мне кажется, ты не хочешь уходить. Ты из-за меня?
Люба повернулась. Казалось, лицо вот-вот лопнет от напряжения. Она посмотрела на Новенькую, на ее тонко выделанное, бледное, безжизненное лицо, в котором на самом деле было с избытком твердости и жизни. Она, такая маленькая с виду, откуда-то брала силы спорить с Любой, с дизайнерами, с Таней, за что Таня, наверное, и зауважала ее. За эту ее непонятную силу – говорить «нет», стоять на своем – Люба ее и ненавидела.
В этот момент на Новенькой сошлись все силы, действующие на Любу. Лишь она одна ей раз за разом перечила, сопротивлялась, доказывала свое, а Люба всё гнулась и гнулась в дугу и от невозможности гнуться дальше, теперь отступала. Вот Новенькая наносила последний удар: Люба должна была уйти, совсем исчезнуть.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.