Из пепла возродится

По весне занемогла Радуга. Поначалу Зара не придала значения внезапной тошноте: мало ли чего съела сестрица. Но недуг не отступал, каждое утро ей становилось дурно от запахов еды. Вскоре вся стряпня легла на Зару. А Радуга слабела и даже подурнела: румянец на щеках сменила бледность, по светлой коже поползли ржавые пятна, а под глазами легли тени.

Причина внезапной хвори Радуги раскрылась в начале лета. Как-то вечером за разбором счётовых книг Паводок сообщил Бурану:

– Батюшка, Радуга тяжёлая, к зиме ребятёнка ждём. Тесно всем станет. Надо бы отстроиться нам да переселиться. Что скажешь, если дом, который у Смородинового пруда закладывался, подниму?

Стужа посерела лицом:

– Да что за надобность-то? Неужто дитя стеснит?

– Пока не стеснит, так ведь и стены не за день возводят. Там, глядишь, и у Пламеня мальцы пойдут.

– Ой, куда им…

– Помолчи, мать, – оборвал причитания жены Буран. – Такие дела мужам решать следует. Паводок, что своим хозяйством жить хотите, то хорошо – окреп ты, значит. Тот дом я сам закладывал, когда время отделяться пришло, да только лихая беда всю семью унесла, без надобности он стал. Но время ли сейчас? Военные подати с каждого двора берут. Потянуть-то потянем, да не шибко охота на властовы забавы горбатиться.

– Батюшка, говорят, скоро конец братской вражде настанет, сам Огненный Судия из Верховной Цитадели в Приморье едет, чтобы властов примирить.

Буран сгрёб бороду в кулак, помрачнел:

– Когда Цитадели дело до нашей бузы было? Да ещё чтобы сам Верховный обратил взор на неё? Если так, то тут чего посерьёзнее братской войны затевается. А с Судией дознаватели налетят, из-за проклятия на нашей Огневице Трихолмку до последнего кустика досмотрят.

– Если дознаватели до нас доберутся, то гореть Горлинке? – довольно хихикнула Яблоня.

Буран сжал плечо Пламеня, предупреждая всплеск ярости:

– Как бы нам всем не сгореть из-за блуда нашего дурня с ведьмой. Ты, Яблоня, придержи язык, пока не накликала. Ну да не о том речь ведём. Паводок, вот что скажу по твоей затее. Гадать, что дальше будет, толку нет. Решил строиться – принимайся за дело. Стены, верно говоришь, не за день возводят. Работы порядком будет: камни для печи завезти, сложить её, лес заготовить. За всеми заботами, глядишь, прояснится, что к чему. А теперь пора на Поклонение.

Хозяин поднялся из-за стола. За ним встали сыновья и Яблоня. Зара с Радугой остались прибраться. Когда все вышли, Стужа притворила дверь, подошла к Заре и откинула оборку с её чепца:

– Если слухи про дознавателей верны, то некогда нам год ждать. Ведьму теми же силами одолеть можно. Понимаешь, о чём я?

Зара растерянно повела головой. Свекровь теряла терпение:

– Мать свою спроси, чтоб растолковала и помогла. Я тебе в этом деле не советница.

Стужа ушла, оставив невесток наедине. Зара повернулась к Радуге:

– О чём она говорила?

– О том, что против колдовства только колдовство справится. От чар Горлинки другая знахарка избавить может.

– Свет-заступник! У ведьмы защиты искать – из греха во грех бежать! Как же я матушке о таком скажу?

– Не все знахарки ведьмы. Скажи своей матушке, чтобы о травнице разузнала.

– Ведьма, травница – суть одна.

– Одна, да по разные стороны. Сама подумай, как колдовство творится?

– Не знаю я этого и знать не хочу!

– Тише, не шуми. Ведьмы потворствуют лишним мыслям и желаниям, а травницы, наоборот, лишнее отнимают. Всё грешное в людях от лишнего. Грязь ведь на чистой одёже лишняя? А если заноза под кожу попадёт? Она лишняя? Мешает и болит, а как вытащишь её, так легче становится. Когда дитё горячкой страдает, жар у него лишний?

Зара согласилась:

– Пожалуй, что так.

– Только горячку, как занозу, не вытащить. Больного следует травами отпоить, тогда жар с потом из тела выйдет. И с мужем твоим также: опоила его Горлинка, впустила лишнее в тело и разум. Как найдёшь способ изгнать – так Пламень и очистится.

Заре о многом ещё хотелось расспросить Радугу, но невесток и так заждались на поклонение. Пришлось отложить разговоры до следующего дня, а пока оставалось просить о наставлениях мудрую Тринию и маяться чуть не до утра без сна от грядущего разговора с матушкой. С Брюквой после опаления Зара виделась коротко и нечасто, на безразличие Пламеня пожаловаться как-то не довелось. Теперь же придётся признаться в непорочном супружестве. И рассказать о совете свекрови обратиться к ведьме. В семье Полыней даже слов таких, как ведьма и колдовство, не произносили, пока в Трихолмке не появилась Горлинка, да и после старались не осквернять дом дурными толками.

Вдруг Зара с облегчением поняла, что матушка и спасёт её. Побранится, конечно, но строго-настрого запретит прибегать к колдовству. Насильно Борщевики не потащат невестку к знахаркам.

Однако Брюква, узнав, что в Трихолмку нагрянут дознаватели, встревожилась:

– Этой напасти только не хватало! Мудра Стужа, дело говорит. Где же нам знахарку найти против Горлинки?

– Матушка, ты всерьёз о колдовстве? Зачем нам о него мараться? Чего нам дознавателей бояться, если мы ничего дурного не делали? Пусть они Пламеня с ведьмой бесстыжей судят, а на нас греха нет.

– Молода ты ещё, жизни не знаешь. Не нужно виноватой быть, чтоб под судом оказаться. Ведьма всех оговорит, чтобы себя спасти. Дознаватели разбираться не будут, схватят, на кого показала. А под пытками любой грех на себя возьмёшь.

– Да за что же меня пытать?

– Достаточно того, что муж с тобой не ложится. Сёстры это определят, не сомневайся. Значит, изъян на тебе или скверна от родителей. А скверну выжигать следует.

– Что же делать, матушка?

– Знахарку искать, чтоб мужа твоего от ведьмы отворотить. Ну да это уже моя забота. Отцу только молчок: он нас скорее огню предаст, чем ворожбу потерпит.

Найти знахарку оказалось непросто. Прямо о таком не спросишь, оставалось только ловить слухи, кто, к кому и куда за помощью ходил. Но о подобном на всех углах тоже не говорили. Каждый вечер Стужа кидала вопрошающие взгляды на Зару и с досадой поджимала губы, видя её склонённую голову.

В поисках знахарки неожиданно помог приезд Судии. В столицу потянулись все кому не лень: жаждущие прикоснуться к святости, желающие донести дознавателям о грешной жизни соседей, просто любопытные и охотники до зрелищ, а с ними торговцы всех мастей и родов. Приморские харчевни не могли прокормить такую прорву, самый захудалый товар поднялся в цене втрое, чем и пользовались охотники за прибылями.

Буран с Пламенем тоже повезли в столицу обоз с мукой и сырами. Оставшиеся дома Стужа и Паводок снаряжали всё новые подводы и отправляли отцу.

Зазимок за работу на пасеке получил двенадцать мер мёда. Ехать в Приморье с такой малостью толку не было, но в Перепутье тоже велась бойкая торговля – перекупщики брали товар, не спрашивая цены. Брюква напросилась поехать с мужем и, улучив момент, заглянула в ряды со снадобьями, где осторожно посетовала, что мужа дочери околдовали. Ей сочувствовали, предлагали всевозможные зелья, помогающие от приворота, пока наконец кривая баба не потянула Брюкву за рукав в укромный угол и не рассказала, где искать знахарку.

Целительница обитала далеко за Перепутьем, в деревне у склонов Северных гор, в трёх днях пути от Трихолмки. Какой же предлог для такой долгой отлучки можно было придумать? И как добраться? Просить отца отвезти и заикаться не стоило. А ещё знахарке требовались волосы или ногти Пламеня. Зара не представляла, как ей их раздобыть.

Все вопросы разрешила Стужа:

– В Северных горах обитель Огненных Сестёр стоит. Туда и поедешь. Скажем всем, что ты отправилась в святое место молить Сонию о ребёнке. Только подождать мужчин придётся, нет сейчас ни подводы свободной, ни работника. А за волосы не переживай, будут тебе волосы.

Мужчины вернулись по осени, незадолго до равноденствия. Несмотря на невиданную выручку, Буран ворчал и хмурился. Пламень же, напротив, был возбуждён и резок. Стужа не стала подступаться с вопросами, а сперва отправила мужчин в баню. Вручая сыну чистое исподнее, она тронула его тёмные кудри:

– Зарос-то как. Погоди, сейчас укорочу. Зарница, подойди, поможешь.

Зара подставила передник. Свекровь скидывала в него снятые пряди.

– Сожги в печи, – велела Стужа, закончив.

Зара исполнила, но прежде завернула несколько завитков в тряпицу и спрятала на груди.

После обеда Буран рассказал о столичных новостях:

– Как и думал, у Судии своя печаль: мир между властами ему нужен, чтобы на Загрядье войной идти. Подати теперь вырастут втрое против прежних, а как к делу подойдёт, так от службы ничем не откупишься.

Стужа охнула, схватилась за грудь. Паводок же спокойно спросил:

– Чем Загрядье Судии не угодило?

– Эти вероотступники жгут Огневое Писание и проповедуют учение лжепророка. И самый главный вероотступник – загрядский власт Рассвет. Судия прежде призывал его одуматься, да куда там – Рассвет в ответ изгнал из властва всех наставников. Теперь учёных подле себя собирает, заявляет, что счастье людей в знаниях.

– И правильно делает! – выкрикнул Пламень запальчиво. – Тупые ослы в Цитадели прикрываются писанием, которое сами же и переврали, чтоб народ из навоза голову поднять боялся, а Судия с дознавателями тем временем знаниями Святозаров владеют. Несущий Истину пересёк Виринееву гряду и невредим остался. Это доказывает, что он настоящий пророк. И учение Святогласа он не опровергал, а растолковывал, что тот на самом деле говорил, а что люди по невежеству исказили.

Кулак Бурана сбил Пламеня со скамьи. Отец встал над сыном.

– Нахватался поганых речей в столице! Ещё раз вздумаешь о том заговорить – лучше привяжи камень к шее, да в Серебрянку. Иначе я сам тебя придушу, пока ты всю семью не сгубил. И все помалкивайте! Дознаватели с карателями в поход по деревням собираются, казнить вероотступников на месте без суда будут.

Пламень вскочил и кинулся вон из трапезной.

– Стой, сопляк! – гремел вслед голос Бурана. – Даже не помышляй больше к ведьме шастать.

Со двора донёсся цокот копыт.

Стужа отважилась заговорить с мужем о паломничестве Зары в Северную обитель. Тот выпалил в сердцах:

– Пусть хоть в Дивнодолье отправляется, если это поможет нашему дурню за ум взяться. Собери ей всё, что требуется. Свет в помощь в таком деле.

Разбирая вечером котомку мужа, Зара нашла мешочек с вышитыми на нём голубкой и непонятными завитками. В уголки внутри забились остатки орехов и сушёных ягод.

«Видать, Горлинка в дорогу дала, чтоб и в разлуке к себе вязать».

Помня слова Пламеня, что некоторые чары раскрываются в огне, Зара не стала сжигать находку, а украдкой ушла со двора к реке и закопала мешочек на берегу.

Вернувшись в дом, встретила поджидавших её Стужу и Яблоньку.

– Куда бегала? – строго спросила свекровь.

– Так… На ветер захотелось. Душно.

– А чего тогда на берегу закапывала? – ехидно пропела сестрица.

Зара молчала. Стужа подтолкнула дочь к выходу.

– Иди к себе. Да не подслушивай! – дождавшись, пока стихнут шаги Яблоньки, снова повернулась к невестке: – Ну?!

– Мешочек ведьмин у Пламеня нашла, унесла подальше от дома.

– С чего решила, что он ведьмин?

– Там голубка вышита и узоры странные, у нас в деревне таких не видела. И в нём орехи с ягодами были, а сейчас пусто.

– Похоже, что так. Почему же не сожгла?

– Так некоторые чары в огне раскрываются.

– Откуда же тебе известно такое?!

Зара прикусила язык. Если признаться, что Пламень открыл, то придётся рассказывать и о рукавицах, и об их с Радугой уговоре молчать.

– Не знаю… Вроде слышала где-то…

К счастью, свекровь не стала допытываться:

– Ладно, может, оно и правильно. Соберите с Радугой на стол, только по-скорому. Отец отдыхает с дороги, а твоего мужа можно не ждать. Поужинаем, помолимся – и спать. Завтра подводу укладывать надо, дары Сёстрам собирать. Как управимся, так и тронетесь.

В путь отправились затемно. В подводе, занятой головками сыра, корзинами с яйцами, копчёными колбасами и грудинкой, что везли в дар Сёстрам, Заре с матушкой пришлось примоститься в углу на соломе, прижавшись друг к другу. Осенняя ночная сырость быстро пропитала одёжу, а от мягкого бока Брюквы исходило тепло. Однако, даже согревшись, Зара не могла уснуть. Она и сама не понимала, какая встреча её больше пугает: со знахаркой или с Сёстрами, и продолжала стучать зубами от страха.

Небо на востоке порозовело, и вскоре над горизонтом показалось косматое солнце. Серые кусты и деревья вдоль дороги будто стряхнули с себя пыль и подставили под лучи жёлтые и красные листья, ещё влажные от ночного тумана. Зара привстала в телеге, оглядываясь по сторонам. Деревенские холмы остались далеко позади, вокруг расстилались укутанные дымкой луга, на западе пестрел лес. Тревога рассеялась вместе с темнотой. Ехать ещё долго, и впереди целых три дня с матушкой!

Брюква зашевелилась, просыпаясь. Велела вознице остановиться у ближайшего ручья, чтобы наскоро умыться. Мужичок кивнул:

– Оно можно, лошадке попить и отдохнуть пора.

Заре тоже не терпелось сойти на землю и размять ноги. Наконец среди зарослей багряных рябин блеснуло озерцо. Она на ходу спрыгнула с подводы и побежала к берегу. Вода оказалась студёной, пальцы тут же заломило, по коже прокатилась дрожь. Зара поскорее выбралась из тени на освещённое солнцем место и ждала, пока Брюква умоется. Той холод был нипочём.

– Матушка, тебя ведь Рябинкой звать. Не такой ли красной она была?

– Да, такой. Я крупная родилась, намучилась твоя бабушка со мной. Дважды над ней луна и солнце проходили. Уже силы оставляли её, порой в беспамятство впадала и тут заметила, что рябина за окном вмиг вся покраснела, будто костёр вспыхнул. И всё ей казалось, что это Сония светоч зажгла, чтобы роженицу поддержать. Потому и нарекла меня Рябинкой. Только отец рассмеялся, как увидел мои багровые щёки и хохолок на макушке. Сказал: «Такая мордатая, как есть Брюква». Так оно и приросло. А уж как я вширь пошла, так никто и не вспоминал уже, что Рябинкой меня в Огневице наставник при светочах назвал.

Зара оторвала от грозди несколько ягод, закинула в рот и поморщилась от терпкой горечи.

– Вот ведь как имя судьбу поворачивает… А уж с моим о спокойной жизни и помышлять нечего. Для счастливой женской доли надо Радугой зваться или Яблонькой-в-цвету. Матушка, неужели ты ничего, кроме зарниц, не видела, когда я на свет появилась?

– Нечего было видеть. Темень кромешная стояла, только зарницы полыхали. А что до Яблоньки, так помню я день её рождения. В слякоти и грязи телеги вязли, цветение только спустя луну началось. Но раз Буран пожелал, чтоб цвело, кто ж ему слово поперёк скажет?

Наутро третьего дня на севере показалась синяя полоска гор. Зару придавила тревожная тягость. Брюква же оживилась, заозиралась по сторонам и велела вознице спрашивать у каждого встречного, как добраться до Логовицы.

– А чего нам в той Логовице? – удивился работник.

– Дурень, разве можно к Сёстрам в дорожной грязи заявляться? Найдём баню, сменим пыльную одёжу на чистую, отдохнём и двинем дальше, чтоб к рассвету в обитель успеть.

Деревню нашли к полудню. Устроившись на постой, Брюква сказала вознице, что они с дочерью сходят навестить дальнюю родню. Мужик равнодушно зевнул в ответ и полез отсыпаться в телегу.

Зара с матушкой вышли к окраине, высматривая одиноко стоящее жилище знахарки. Однако ни один из домов на улице не походил на обитель ведьмы. Из ближайших ворот показалась женщина, поздоровалась с чужачками, спросила, кого они ищут. Брюква подошла к ней поближе и шёпотом сказала о знахарке. Зара ожидала, что местная отпрянет с отвращением, поднимет крик, но та спокойно указала на улицу, что вела к Огневице и ответила, ничуть не смущаясь:

– Тётушка Прохлада живёт вон в том доме с вертушкой на крыше. Передавайте ей поклон от Проталины.

Всю дорогу Зара гадала: то ли народ в Логовице такой бесстыжий, что открыто раскланивается с ведьмой, то ли и вправду знахарка знахарке рознь. Дверь отворила высокая костлявая старуха с седыми косами и в белом платке, повязанном вокруг головы.

– Здравствуйте, тётушка! Мы с бедой к вам, – приветствовала хозяйку Брюква.

– С радостью ко мне не являются. Проходите!

Зара ожидала увидеть внутри всё что угодно, но не освещённый светочами поклонный угол с фигурками Сонии, Левии и Тринии.

– Чего рот открыла? – Прохлада подтолкнула изумлённую гостью в спину. – Думала, у меня тут изваяние Виринеи?

Зара смутилась и пролепетала извинения.

– Рассказывайте, с чем пришли, – перешла к делу знахарка.

– Да вот, – начала Брюква, – навели чары на мужа дочки. Бегает к любовнице, на жену не смотрит. Можно ли его от разлучницы отвязать, а к Зарнице моей привязать?

– Ты чего несёшь?! – рассвирепела старуха. – Я таким не занимаюсь! За ворожбой к ведьме иди, если Карающего Огня не страшишься, только за деяния свои всё равно ответишь. Нельзя никого привязать и отвязать насильно – грех это большой. А я только от наведённой скверны избавляю. В этом никакого колдовства нет. Даже Сёстры моей помощью не гнушаются.

Брюква побелела. От ужаса только пучила глаза и заикалась. Знахарка сжалилась над ней:

– Ладно, глупая ты баба. Вижу, что не разумеешь, о чём просишь, худое не замышляешь. Если есть чары наведённые, то помогу.

Прохлада с проворством, неожиданным для старухи, сдёрнула с Зары чепец и отхватила прядь волос небольшим острым ножом, непонятно откуда взявшимся в руке. Затем зажгла плоскую лампу и бросила волосы в огонь. Пламя вспыхнуло с шипением и через мгновенье вновь горело ровно.

– Чиста, – заключила знахарка и протянула руку: – Давай, что от мужа принесла.

Зара достала тряпицу с кудрями Пламеня. Огонь беспокойно заметался, волосы рассыпались зелёными искрами, источая резкий запах смрада.

– Свет-заступник, погань-то какая! – Прохлада накрыла лампу колпаком. – Давно твоего мужа опаивают.

– А очистить-то можно его? И наладится ли с дочкой у них?

– Снадобье для изгнания скверны я сделаю. Болеть, правда, сильно будет, но не помрёт. А про дочь твою сказать ничего не могу, не в человеческой власти чувствами управлять. Пусть она не допускает никого к нему, сама за ним ходит да Сонию о милости просит. Всё, ступайте, Свет вам в помощь!

Зара расплатилась серебряной монеткой, которую дала ей Стужа, забрала пузырёк со снадобьем и выскочила из дома знахарки. На душе было легко. Брюква тоже радовалась и всё приговаривала:

– И никакого греха в том не было, раз Сёстры сами за помощью ходят. И дело сделали, и себя не осквернили.

В обитель Сестёр отправились ночью, чтобы добраться до ворот к рассвету. Однако каменистая дорога в гору оказалась крутой, Заре с матушкой пришлось сойти на землю и помогать лошадке тянуть тяжёлую подводу. Когда наконец достигли плата, солнце стояло довольно высоко.

Зара посмотрела на раскинувшиеся внизу луга и леса и затрепетала от величественной красоты. Казалось, если хорошо вглядеться, то с такой высоты можно увидеть Трихолмку. Ветер трепал одёжу, раздувал юбку, точно хотел поднять Зару в небо и нести над землёй. Эх, вот бы вправду улететь далеко-далеко отсюда и не возвращаться никогда к Борщевикам.

– Ох, Свет-заступник, спаси и помилуй! – запричитала вдруг матушка.

Зара обернулась к ней. Брюква показала на запад, где зловещей тёмной громадой высилась Виринеева гряда. Пики чёрных скал скрывались в облаках, и, казалось, даже отсюда виднелись отсветы огня, бушующего в глубоких ущельях. Заре вспомнилось, как Пламень говорил о Несущем Истину, преодолевшем эти неприступные камни, населённые тенями и чудовищами, чтобы попасть в Загрядье. Какой же храбростью нужно обладать, чтобы хотя бы приблизиться к ним!

– Вот оно, наследие гнева падшей! Как тут не убоишься кары! А Сёстры каждый день эту проклятую стену видят и в вере укрепляются. Пойдём, хватит смотреть на неё!

Сёстры с трудом скрывали удовольствие, принимая щедрые дары. После приступили к Заре с вопросами:

– Не противишься ли ты желаниям мужа от обиды или в расчёте получить что-либо?

Зара покачала головой.

– Отвечай! Если твои помыслы чисты, то и голос не дрогнет!

– Нет, – проговорила она едва слышно.

– Не презираешь ли ты мужа за слабости его?

– Нет.

– Не наслаждаетесь ли вы скверной близостью?

Зара не поняла, о чём её спросили, и обернулась к матушке. Брюква вступилась за дочь:

– Она у меня девка на ум тугая, воспитана в строгости, не понимает, о чём вы толкуете, и вообразить такого не сможет.

Помня о дарах, Сёстры не стали больше допытываться, дали наставления, о чём молить Святозарок, и отпустили Зару в поклонный зал. На том дело и кончилось. Можно было возвращаться в Трихолмку.