Ничего неизменного. Тарвуд-2

— Он сбежал, — Заноза сунул руки в карманы, — Хольгер сбежал. Я не успел выстрелить.

— На нее отвлекся? — Хасан кивнул на Виолет.

— Нет. Иначе б я ее прибил. Со злости. Он просто сбежал. Кровь потратил и смылся.

— Ладно. Найдем. Дети там, за перегородкой, в клетках. Восемнадцать живых. Им врач нужен, но сначала поговори с ними. Чтобы никогда, никому ни слова правды. Ну, сам знаешь. Эшива, присмотри за дамочкой. Заноза, закончишь с детьми — иди к девочке. Приведи ее в чувство хоть немного, пока она на слезы не изошла.

Нужно было сгрузить в машину парализованных най. Вызвать полицию, чтоб увезти детей. О том, чтобы представить нападение на Крестовник, как ограбление или разборки между бандами, и о том, чтобы состряпать удобоваримую историю про похищение и спасение подростков пусть заботятся сами копы. Они умеют.

Слишком много живых оказалось втянуто в это дело, вот что плохо. И тем нужнее сейчас договор с Алахди. Венаторы умеют наводить тень на плетень так, как полиции и не снилось. А без тени, густой тени, такой же основательной и убедительной, как фокусы Эшивы, уже не обойтись.

* * *

С подростками обошлось без проблем. Дайны работают тем лучше, чем больше людей накрывают. Ну, или нелюдей. Это без разницы. Цепная реакция. К тому же, эмоции усиливаются в прогрессии. Не говоря уж о том, что все восемнадцать сразу поняли, что их пришли спасать. А это немало способствует установлению симпатии.

Выпускать их из клеток Заноза не стал — знал, что под влиянием дайна девчонки кинутся обниматься, да и от парней ничего хорошего ждать не придется. А он, каким бы ни был эмпатом, как бы хорошо не относился к тем, кто хорошо относился к нему, прикосновений не выносил. Поэтому сослался на то, что открыть замки может только его напарник.

Хасан понес в машину парализованных най. Вот тоже еще морока, будто Тидемана мало было… Заноза знал, что Турок предпочел бы сцедить у упырят кровь, а оставшееся сжечь. Может, лучше так и сделать? В каждом из них по десять кварт четырехсотлетней крови, и в чистом виде она полезней, чем два юных, ни на что не годных вампира.

Но, с другой стороны, два вампира со старой кровью, которых можно приручить и обучить — хорошее подспорье для der Schlitzohren.

Все надо очень хорошо обдумать. И обсудить с Хасаном. Сначала закончить здесь, потом отвезти домой Эшиву, а уже потом — строить планы на чужих най.

Он рассказывал детям, кого из них и как искали, и что писали в объявлениях родители, когда услышал тихий вздох Виолет.

Вампиры не дышат.

Вампиры не дышат… но они издают звуки, когда им так хорошо, что невозможно молчать.

Заноза вылетел из-за выгородки с клетками. Увидел обеих вампирш. Ближе друг к другу, чем нужно. Ближе, чем можно. Эшива «целовала» Виолет. Старая кровь оказалась слишком большим соблазном, а рыжая, конечно, не смогла отбиться. Если Эшива чего-то по-настоящему захочет, от нее спасения нет.

Да что ж за ночь сегодня?! Сначала Хольгер, потом Соня, теперь — эти две…

Он зарычал. Полностью вложился в дайн. Вся злость, вся досада на себя, вся боль не отступающей абстиненции — все превратилось в чары, в чистый не рассуждающий ужас. Заноза его даже увидел — этот смертный страх, парализующий тело, отнимающий разум. Увидел почему-то как ярко-синий сапфир, размером с теннисный мяч. И этот сапфир он с размаху отправил в голову Эшиве.

Прямо в мозги.

Ну, а что еще с ней делать? Не бить же!

Виолет отлетела в одну сторону, Эшива отпрыгнула в другую. Заноза выдавил улыбку, пытаясь сменить вектор эмоционального воздействия. Пугать больше было не нужно. Теперь достучаться бы до разума. Через жажду крови. Если не получится, то бить все-таки придется. Но как? Инерцию собственного дайна он ощущал, как грузовик на скользкой дороге. Спровоцированная злость, не настоящая ярость, выдуманная боль — искусственные чувства, созданные лишь для того, чтобы вызвать ужас, поддавались управлению легче, чем настоящие. Но все равно уходили слишком медленно. А Эшива своими не управляла. И она чувствовала голод. Смертельный страх и невыносимый голод. Голод мог оказаться сильнее страха, и тогда… что с ней делать? Рубить нельзя. Стрелять тоже. Обидится. Просто бить — без толку.

Что сделал бы Хасан? Ох, нет! Он сейчас вернется, а тут Виолет с меткой и Эшива, и… он же просто отмахнет им головы. Обеим. И Виолет потом вернет, а Эшиве точно нет. Черт-черт-черт, что же делать?!

— Ты чего?! — Эшива тряхнула головой. — Я же немножко.

— Она немножко, — подтвердила Виолет, еще не отошедшая от эйфории «поцелуя».

В нее почему-то захотелось выстрелить. В Эшиву не хотелось, а в эту… Руки сами потянулись к пистолетам. Не понимает, что ли, что даже если б сейчас «поцелуй» и не затянулся до смерти, то метку-то уже не убрать? Метка продержится не меньше месяца. А за этот месяц Эшива, с ее целеустремленностью, найдет Виолет раз пятнадцать. Хватит, впрочем, и одного. Сколько бы ни было в рыжей крови, Эшива способна выпить все за один «поцелуй». И выпьет. Как только представится случай.

Единственного их свидетеля. Единственного, кто знает, где искать Хольгера в Голландии, знает его привычки, дайны, особенности. Может помочь найти его и убить.

Как ее теперь убеждать, эту Венеру? Раньше можно было хоть безопасность пообещать.

— Твое счастье, что вас застал я, а не Хасан.

— Ой, да ладно, Уилл, — Эшива с очаровательным легкомыслием махнула рукой, — ты бы его уговорил. Мы это уже проходили.

Проходили. Заноза почувствовал, как гаснет злость, попытался ее удержать, разозлиться хоть на что-нибудь. На Хольгера, на Виолет, на себя — за то, что упустил художника. Нет. Ничего уже не выйдет. Эшива напомнила о том, о чем лучше было бы навсегда забыть.

Тогда он уговорил Хасана отдать ей старого вампира. Если б знал, что выбирает между Эшивой и Турком, принял бы сторону Турка. А так — все закончилось плохо, и обратно хорошо стало только чудом. Тоже, между прочим, ничего хорошего, потому что чудеса необъяснимы, а необъяснимое слишком близко к бессмысленному.

Открылась дверь. Хасан с порога оглядел их троих. Буркнул по-турецки что-то неразборчивое. Метку на Виолет он, конечно, увидел. Но разозлился не настолько сильно, чтобы прямо сейчас сделать с Эшивой что-нибудь, от чего ее пришлось бы защищать.

Почему? Да какая разница? На волне воспоминаний, защищать ее от Хасана Заноза не стал бы. Одного раза, одной удачной попытки, хватило навсегда.

— Ни на минуту оставить нельзя, — Турок покачал головой. — Что там с детьми?

— Ждут, пока ты их выпустишь. Пока на эмоциях — чувствуют себя здоровыми. Но через парк вряд ли пройдут, автобус к крыльцу нужен.

— И тебя им лучше не показывать, чтобы не хватали руками, — Хасан снова скользнул взглядом по Эшиве, по Виолет, до которой, кажется, начало, наконец, доходить, как она влипла. Посмотрел на него и кивнул: — молодец. Все хорошо сделал. Теперь вылезай из-под плинтуса. Куда я без тебя? Детей восемнадцать человек, упырица в истерике, и эти две еще… курицы. С копами тоже лучше тебе пообщаться, сам знаешь. — Он поразмыслил секунду и добавил: — по дороге домой заедем куда-нибудь. Где в пять утра можно купить для собаки игрушки и все остальное?

— Блин, чувак, — Заноза даже не пытался остаться серьезным. Улыбка сама растянула губы, чуть не до ушей. — Я тебя люблю.

— С этим к девочкам. Иди, приведи в чувство мисс Хамфри.

* * *

Сколько же слез может поместиться в одной мертвой девочке? Соня Хамфри плакала, плакала и плакала. Не кровью. Ей дали афат, но так и не накормили, она была голодна, испугана, потеряна, но все еще не стала вампиром. Настоящим — не стала. Никуда, конечно, не денется, нельзя терпеть голод вечно, но Заноза помнил себя в первые часы после афата, помнил, что кроме невыносимого голода и невыносимой любви к ратуну, не было вообще никаких чувств. Если б ратун приказал — он бы чувствовал голод вечно и был счастлив этим. Но он не боялся. Он не понимал, что с ним произошло, не знал, о чем жалеть, не думал о будущем. Бессмысленная, влюбленная, голодная тварь.

Вампиры не очень-то охотно вспоминают себя сразу после афата, и еще меньше любят делиться этими воспоминаниями, но голод — чувство общее для всех. Голод и любовь к ратуну. У кого-то, возможно, есть и другие чувства, многое зависит от обстоятельств. Но никто из тех, кого знал Заноза, не удержался бы от соблазна, когда рядом — в десятке шагов — восемнадцать беспомощных живых, полных горячей крови.

У мисс Хамфри то ли афат прошел иначе, то ли она сама была другой. Дочь венатора, может, в этом дело?

Только вот что ей сказать? Она плачет так горько, потому что осознает себя, и боится. Понимает, что превратилась в чудовище. Понимает, что уже не станет человеком. Слов — убедительных и честных — которые могли бы показать ей, что не все безнадежно-плохо, просто нет. Потому что все безнадежно-плохо. Это ратун должен объяснять, в чем преимущества посмертия вампира. Ратуну веришь. Любишь его и веришь во все, что он скажет, и делаешь все, что он велит. Быть с ним становится смыслом жизни, и только он решает, какой она будет, эта жизнь.

Сделать так, чтобы мисс Хамфри полюбила его как ратуна и так же ему поверила, Заноза мог. Даже в таком паршивом настроении как сейчас, на одно-то использование дайнов его хватило бы. Спасибо Хасану. Но рассказывать этой девочке, сопротивляющейся своему голоду, о том, что быть мертвым монстром лучше, чем живым подростком — язык не повернется. Лучше, да. Для мертвого монстра. А она пока — подросток. Убитый, но не умерший. Это почти то же, что живой.

— Привет, — сказал он, чтобы начать хоть с чего-то.

Соня подняла на него взгляд. Слезы так и текли из ее глаз. Струились по щекам, капали на джинсы. Но горечь и страх начали таять, как кусочки льда в кипятке. Появилось любопытство. И приязнь. Чувства такие неуместные сейчас, что они показались извращенными.

Что он делает? Как он это делает? Нельзя так ни с мертвыми, ни с живыми!

— Ты плачь и дальше, если хочешь, — Заноза подвинул к кровати табуретку, и сел, — но пока плачешь, подумай. Наверняка, есть что-то, чего ты не знаешь о вампирах. А твой отец знает все. Если выход есть, он его найдет.

— Мой отец? — она шмыгнула носом. — Они с мамой давно в разводе. Какие вампиры? Он же нормальный. У меня нормальный папа, нормальная мама, они не верят… и я… — слезы потекли с новой силой, — не ве-ерю.

Новый приступ горьких рыданий. Ок. Надо подождать. Он сам ей разрешил плакать. Сказал бы «не плачь», она бы перестала, но это уж точно насилие.

— Я думаю, ты удивишься, — пообещал Заноза, дождавшись паузы.

Сработало. Так же извращенно, как интерес и дружелюбие, пригасившие безнадежный страх, но сработало.

— Я чего-то не знаю про отца? — спросила Соня.

— Многого не знаешь, как я погляжу. Он специалист по вампирам.

— Нет, — она судорожно вздохнула, но не заплакала. — Он просто ученый. Ездит с лекциями. И изучает даже не мифы. Даже не историю.

— А что?

— Коран. Папа мусульманин. Правда, такой же, как мы с мамой — христиане. Никакой. У тебя платок есть?

— Конечно.

Соня вытерла глаза. Вытерла щеки и нос. Сдавленным голосом сообщила:

— Когда плачешь, всегда насморк. А теперь — нет. Это потому что я…?

— Да. Но ты отлично держишься. Ты не такая как другие. Сколько часов прошло от афата?

Недоумение в светлых глазах. Новый укол страха от незнакомого слова, от того, что осознание неотвратимости случившегося вот-вот навалится снова.

— Как давно тот парень дал тебе свою кровь? — переспросил Заноза. — Сколько часов назад? Ты спала после этого?

— Нет. Вампиры же не спят. Два дня прошло. Я очень хочу есть, — добавила Соня шепотом, как будто голос вдруг изменил ей, — но я не буду. Ни за что. Если я смогу не есть три дня, или семь, или девять… или сорок дней, — теперь она смотрела с надеждой, — это пройдет? Или я просто умру и больше не… оживу? Не буду такой? Я бы лучше умерла!

Только что придумала себе суеверие, перемешав все христианские сказки. Вот сию секунду ведь. Прямо у него на глазах. А уже приободрилась, словно придумать было достаточно, чтоб и поверить, и даже убедиться, что так все и будет. Не три дня, так семь. Не семь, так девять. А если и девять дней не помогут, то через сорок она точно умрет, и уже не поднимется.

Умрет она раньше. Если и правда не будет есть. И это хороший выход. Только позволит ли Старый Лис? Отпустит ли? Дочка, все-таки. Венаторы, наверняка, знают много способов превратить вампира обратно в человека. Еще они знают, что эти способы не работают, иначе лечили бы вампиров, а не убивали.

Хотя, нет. Они как нацисты. Убивают, чтоб на Земле не осталось никого, не похожего на них.

Хасан сказал, что Алахди не такой, но он это сказал потому, что сам мусульманин. Надеется найти общий язык с единоверцем. Думает, что если у Старого Лиса достало ума объединиться с христианами, понять, что Бог один для всех, и эффективно использовать это понимание для борьбы с вампирами, то с ним можно договориться.

Хасан, он… редко ошибается. А Бог — один. Если Он, вообще, есть. Потому что и крест, и Маген Давид10, и полумесяц, звезда и мечеть — все вызывает одинаково сильную головную боль, режет глаза и, если прикоснешься, обжигает даже через перчатки. А мезузы на каждой двери в каком-нибудь иудейском доме бесят чуть не больше, чем «порог». Если Хасан прав, венаторы Алаатира не превратятся в союзников, но перестанут быть смертельными врагами.

Каким образом то, что Бог — один, означает, что Хасан прав?

Алахди убивает вампиров. Он убьет свою дочь? Позволит ей умереть? Или будет спасать, попытается оживить, снова сделать человеком?

Слишком много мыслей. Это опасно. В мыслях можно потеряться, а Турку сейчас не до того, чтоб еще и его возвращать в реальность.

— Днем не спишь, — Заноза понял, что Соня ожидает его ответа, — кровь не пьешь, на людей не кидаешься. Ты особенная. И отец у тебя особенный. А на него работает целая команда спецов, которые на вампирах собаку съели. Я думал, что ж тебе хорошего сказать — ничего, из того, что мне говорили, или другим вампирам, в твоем случае не подходит. Ну, так вот, отца ты теперь точно узнаешь лучше.

— А так всю жизнь прожила бы, и не знала, кто он? И он бы мне врал всю жизнь, да? И мне, и маме? Девятнадцать лет врал, и дальше бы продолжал?

Возразить он не успел, она сама помотала головой:

— Раньше я бы так и подумала, если б оказалось, что он изучает вампиров, а не Коран. Но это так страшно — это все. То, что здесь. То, что со мной. Он знал. И ничего нам не сказал. Он нас защищал. Я сама маме про этот ужас — никогда! Пусть она думает, что… Пусть похоронит меня. Пусть папа ее и дальше обманывает. Ты не врешь? Про него? Я не останусь одна, правда? Даже если нет способа, даже если придется умереть, папа будет со мной?

В чем Хасан точно был прав, так это в том, что они обязаны были вернуть девчонку отцу. Пусть даже, тот попытается их убить. Пусть даже его придется прикончить, и тогда Соню ждет одиночество, которого она так боится.

— Он тебя ищет, — сказал Заноза вслух. — Считай, нашел. Уедем отсюда — позвонишь ему. Ты как? Готова ехать? Сначала к нам в контору, там есть, где передневать. А завтра ночью, если все сложится, мы тебя отвезем к отцу. Сегодня уже не успеем — рассвет на подходе.

— Ты сильно скучаешь по солнцу?

— Нет. — Он подумал над ответом, и понял, что сказал правду: — вообще не скучаю. Я скучаю по осени в октябре. Ночью не видно красок, а мне бы хотелось увидеть свой парк красным и золотым.

— Здесь такого не бывает, — Соня попыталась встать, но ноги не держали. Двухсуточная голодовка после афата, понятно, что сил у нее не было. Нужно либо поесть, либо терпеть и позволять носить себя на руках. — Здесь всегда все зеленое. И цветы. Никакой осени, ни в октябре, ни в ноябре, никогда. Значит, я ничего не потеряю. Я позвоню папе прямо сегодня, ладно? Раз уж все равно не сплю. Я не скажу, куда вы меня привезли. Просто хочу знать, что он… не Коран изучает.

— Что ты не останешься одна. Я понял. Думаю, Хасан разрешит позвонить.

Мысли по-прежнему путались, эмоции плясали джигу, управлять дайном почти не получалось и воздействие грозило выйти из-под контроля. Зачаровать эту девочку навсегда, чтобы даже не вспоминала про одиночество. Чтобы знала, что есть другие. Ну, да. И чтобы ее отец, обнаружив чары, решил, что упыри подослали к венаторам резидента.

Вампиры не бывают одиночками. Не у всех есть стаи, но у всех есть друзья, должники, кредиторы. Без этого не выжить. Значит, Соня станет первым в мире полностью одиноким вампиром. Она любит отца. Может, все-таки, не зря?

Глава 7

никто из них не ведает греха,

и потому животные и дети

любую глупость видят в верном свете

и знают: жизнь не так уж и плоха.

Мария Макина

Четырехчасовой перелет до Владивостока. Мартин скучал. Читать не хотелось, фильмотека была старая, а рисовать — нельзя. Незачем удивлять сослуживцев внезапно появившимися способностями. Человек, занимавший это тело до него, рисовать не умел. Хотя мог бы, если бы поучился. Талантливый был парень.

Мартин не отпустил его душу. Не хотел, чтоб тот Мартин, настоящий, попал в какое-нибудь плохое место, уготованное самоубийцам. Так что сначала их личности конфликтовали, потом научились взаимодействовать, а теперь он уже и сам не смог бы сказать, где заканчивается человек и начинается демон. Это было не так уж плохо, за исключением того, что жизнь Мартина-человека он стал считать своей, и все проблемы принял как собственные, а ведь эти проблемы до самоубийства и довели.

Телефон засигналил как раз вовремя. Отвлек от мыслей. Звонил Заноза, и Мартин уже собирался спросить, который час и которое число на Тарвуде, чтоб из Владивостока уйти на остров минут через десять после звонка, как выяснилось, что упырь звонит из дома. Со своей Земли. И по очень странному делу.

— У меня тут вампирша, которую нужно спрятать, — сообщил он сразу после того, как поздоровался. — Очень хорошо спрятать. Она важный свидетель. А говорить… отказывается.

Пауза была полна эмоций. Если, ориентируясь на интонации, представить лицо Занозы, его взгляд, мимику, очень легко услышать непроизнесенные ругательства. То ли у него там поблизости дамы, то ли эта самая вампирша, которая отказывается говорить.

— Ты ее не можешь зачаровать? — удивился Мартин.

— Могу. Но спрятать ее все равно нужно. Иначе съедят. Мартин, если ты позволишь, я бы ее увел на Тарвуд. На месяц. Пока не исчезнет метка, по которой ее могут найти.

— Да приводи, конечно!

Ага. Сначала сказал, потом задумался. А почему Заноза, вообще, спросил разрешения? Потому что считает Тарвуд его территорией? Считает его самого хищником, а остров — охотничьими угодьями? Или это с вампиршей что-то не так?

— Еще раз, — Заноза, кажется, улыбнулся. — Все обдумай и скажи это еще раз.

— С ней что-то не то?

Мартин сказал бы еще раз. Дайны, которые Заноза называл дайнами власти, на него не действовали, но отказывать упырю все равно было трудно. Однако Заноза сам предложил подумать. А значит, подумать стоит.

— Сейчас кажется, что с ней порядок, но два часа назад она готова была убить восемнадцать несовершеннолетних, и, кроме того, имеет привычку заедать жертв до смерти.

— Если это означает, что она будет разбивать бутылочки из-под крови, то привычка не кажется страшной. Ты сможешь ей объяснить, что на Тарвуде нельзя охотиться? У вас же есть какие-то правила? Например, скажи ей, что это твои люди. Или — мои. Она боится демонов?

— Угу. Демонов боится. Вас все боятся. Значит, я могу ссылаться на тебя?

— Так тебе это было нужно? Страшный демон Мартин, у которого все люди на Тарвуде сосчитаны?

— Мне нужно было твое разрешение притащить на твой остров неадекватную хищную тварь.

— Я слышал, — заметил Мартин нейтрально, надеясь на то, что Заноза не поймет, каких трудов ему стоит не улыбаться, — ты притащил своему Хасану гигантскую собаку-людоеда? И как? Принял он подарок?

— Да, конечно!

В голосе такая уверенность, что Хасану можно лишь посочувствовать. И себе заодно.

— Ну, уж если он взял собаку навсегда, то я, так и быть, возьму вампиршу на месяц.

— Под мою ответственность, Мартин. Если она все-таки кого-нибудь сожрет, будем считать, что это я сделал.

— Нет, не будем. С тебя я сам ничего спросить не смогу, и Калимме не отдам. Так что если твоя вампирша убьет кого-нибудь, она сама за это и ответит. В ее интересах вести себя хорошо.

— Ок. Как скажешь. Ее зовут Виолет дю Порслейн. Кажется, она художник. Она говорит, что художник. Но, по-моему, типичная модель. В общем, спасибо.

— Да не за что. Приводи ее вечером в «СиД».

— Нет, лучше ты приходи в таверну. Не хочу, чтоб Лэа думала, будто я знакомлю тебя с красивыми, мертвыми дамами. У меня тут детский сад в зоопарке, детки в клетках, и некормленые хищники, так что отбой.

— До вечера.

Мартин сунул телефон в карман. Увидел устремленные на него с соседних кресел любопытные взгляды сослуживцев. Он говорил по-итальянски, а в группе понимали японский, суахили и английский — то, что для работы нужно. Но за десять лет совместной работы итальянский, на уровне разговорника, выучили все. Куда деваться, если и прежний Мартин, и он сам нередко перескакивали с русского на родной язык?

— Сценарист, — объяснил Мартин коротко. — Пишет для сериала про нечистую силу. Консультируется.

После того, как он раскрыл дело семьи Лопариных, он считался знатоком в вопросах суеверий и колдовства. Так что объяснение приняли без вопросов. Мартин якшался с богемой, был завсегдатаем в «Нандо», его родители жили в особняке в Центральном округе. Кому, как не ему, дружить со всякими там сценаристами? И консультировать их. Притом, наверняка, бесплатно.

Мда. Лучше б, конечно, так оно и было. Никакой нечисти, никаких вампиров. Никаких проблем.

Но без вампиров не было бы и Занозы.

Вот всегда так. Нет проблем — нет Занозы. Есть Заноза — и проблемы неизбежны. Выбор, впрочем, очевиден.

Заноза рассказывал, что вампиры боятся демонов. По-настоящему. И за безопасность жителей Тарвуда Мартин не слишком беспокоился. Даже самые невменяемые и хищные твари понимают свое место, столкнувшись с более сильным хищником. Надо будет просто познакомиться с госпожой дю Порслейн, этого хватит, чтобы она не нарушала правила.

* * *

— Мне нужно собрать вещи! — Виолет смотрела сверху вниз, с высоты своего немаленького роста. Зеленые глаза сверкали. — Вы что хотите, чтобы я уходила неизвестно куда в чем есть? Вот в этом?

«Это» было элегантным и дорогим домашним брючным костюмом. Правда, правый рукав обрезан по локоть — руку-то Хасан вместе с рукавом рубил, а одежда, в отличие от плоти, сама обратно не срастается. Обрезанный рукав вида не портил, но уходить в чем есть в неизвестность на месяц Виолет отказывалась.

Заноза понимал желание скрыться за закрытой дверью, собраться в одиночестве. В конце концов, у женщин есть много вещей, которые посторонним мужчинам видеть не положено. И он знал, что Виолет не собирается сбежать. На ней метка Эшивы, для нее единственное спасение сейчас — держаться как можно ближе к нему. Еще лучше — к Хасану, но к Хасану она точно не хотела приближаться. В общем, он бы ее отпустил. Пусть соберется и возвращается. Но Хасан сказал об этом даже не думать. И пришлось идти вместе с Виолет на второй этаж, торчать в дверях ее гардероба, старательно отводя взгляд от всяких кружевных и прозрачных штук, которые она нервно бросала в чемодан.

Черные очки спасали, иначе б Заноза вообще не знал, куда глаза девать.

— Герр Сплиттер, — заговорила она вдруг, — если в том месте, куда вы меня уведете, действительно, безопасно, и если я смогу прожить там месяц, я не буду ждать, пока метка исчезнет, и расскажу вам о своем ратуне все, что знаю.

Теперь голос Виолет был мягче, чем когда она настаивала на том, чтобы собрать вещи, и на том, что хочет делать это одна. Но все равно звучал требовательно. Более требовательно, чем нужно, чтобы произвести хорошее впечатление.