Тощие ветви ивы.

Часть III. ВОЙНА (1939-1940)

Мы сидели за ужином, ели суп, но сегодняшний хлеб крошился в пальцах, как труха. Я смотрела, как крошки падают на скатерть, и не могла оторвать взгляд. Казалось, крошится наш мир, вот так, мелкими, невидными соринками.

Ложка Бронислава опустилась на стол со стуком.

– Завтра, сказал он без всякой интонации, отчеканивая каждое слово, – разберем сарай.

Я не поняла. Мозг отказывался складывать эти слова в смысл.

– Старый, что с краю. Доски пойдут на щиты. Оконные проемы надо заколачивать.– Какой сарай? Зачем?

И тут меня осенило. Разобрать сарай, краеугольный камень нашей «крепости». Постройку, с которой началась его вера в свои силы и наше общее будущее.

Он не вышел из-за стола сразу, его рука потянулась к буфету.

Он выпил начала один стакан, чтобы заглушить шум фабрики и крики детей. Второй, чтобы заглушить шум внутри себя: гул бессильной ярости и стука молотка, который уже не строил, а крушил. А с третьего он просто сидел и смотрел на свои руки, лежавшие на столе, будто не понимая, почему они, умевшие вязать венцы сруба, теперь должны учиться их ломать.

И в этом действии, был звон разбивающейся мечты о большой мастерской, которую когда-то пришлось «отложить». Тогда он похоронил будущее, теперь наступала очередь настоящего.

Бронислав поднялся из-за стола. В дверях кухни замерла Сильвия. Она слышала всё. Рядом притулился Генрик, широко раскрытыми глазами ловя непонятный,  исходящий от отца холод.

Мир сузился до четырёх пар глаз, в которых отражалась одна и та же мысль: крепости больше нет. Есть лишь бумажные стены, которые завтра начнем укреплять обломками собственного счастья.

Базарная площадь гудела голосами торговцев, я пробиралась сквозь толпу, и привычная дорога к бакалейной лавке вдруг показалась бессмысленной. Ловила взгляды, чтобы угадать: продадут ли мне что-нибудь сегодня?

Прилавки стояли пустые. Исчезли горы картофеля и лука, не видно было яиц. Вместо них, жалкие, осиротевшие кучки: тёмная крупа в мешочках, несколько банок без этикеток. Соль и сахар стали главной валютой. Деньги превратились в простые бумажки. Люди молча протягивали друг другу что-то из-под полы, пачку чая, кусок сала, быстрый и стыдливый обмен.

Я встала в очередь за керосином. Раньше в очередях мы сплетничали, делились новостями, чувствовали себя своими. Теперь это была просто цепь чужих плеч и спин. Соседка, пани Ковальская, с которой мы всегда обсуждали погоду и варенье, увидев меня, лишь нервно кивнула и прижала корзинку к груди. Мы стояли каждый в своей очереди, одинокой и беззащитной.

Сверху, из репродуктора, лился ровный голос, вещавший о «стойкости» и «верности». Слова никто не слушал. Все смотрели себе под ноги, на пустые сумки, на руки продавца, который вот-вот должен был сказать, что всё кончено.

Когда подошла я, керосина уже не было. Продавец безнадёжно махнул рукой и отвернулся без объяснений.

Я пошла обратно, пустая сумка болталась на плече, и в этой пустоте было ощущение полной ненужности. Я пришла сюда как хозяйка, как мать, чтобы добыть для дома свет, на чёрный день. На самом деле он уже давно настал и погасил половину лампочек в городе. А ушла ни с чем.

По дороге домой я пыталась вспомнить утренний список: мука, свечи, нитки… Теперь он казался детской наивностью. Мой мир, построенный на простых правилах, посеешь добро, получишь помощь, будешь трудиться, будет хлеб, треснул.

В первый день войны, город будто замер. Птицы не пели.

Сначала, прокатился отдалённый, нарастающий гул, похожий на рой разъярённых шершней. Потом, сухой, разрывающий небо треск. Стекла в рамах задрожали, запели испуганным, стеклянным голосом. Я инстинктивно пригнулась, прикрывая голову руками, жест, которому меня не учили, он жил в крови, доставшийся от других войн, о которых я только читала.

Глаза Сильвии были огромными, в них плавала та же животная, неосознанная паника.

– Самолёты, выдохнула я.– Мама?..

Мы не видели взрывов. Мы видели, как за соседними крышами вставали чёрные султаны дыма. Звук приходил позже, тяжёлой волной, вкатывающейся в уши, и в мозг. Каждый разрыв где-то там, в городе, отзывался внутри сжатием, коротким и болезненным, будто рвалась ещё одна невидимая нить, связывающая наш мир.

К вечеру на улице появились они, люди. Поток людей, теряющий форму, расползающийся чёрной каракатицей по дорогам. Беженцы. Шли семьями, в одиночку, толкали детские коляски, нагруженные узлами. Лица были усталыми, ноги волочились по пыли. Они шли с востока, неся с собой один и тот же ответ на наш немой вопрос: «Да. Всё кончено. Рушится.»

Я стояла у калитки, и уголок фартука, который я сжимала, был мокрым от слёз. И плакала, когда разжала пальцы, на крахмальной ткани остались пять серых, чётких следов, отпечаток моей беспомощности.

Бронислав молча взял топор и пошёл в сарай. Скоро оттуда послышался мерный, яростный стук, он рубил дрова. Дробил их с такой силой, будто в каждом полене была спрятана голова врага. Это была единственная доступная ему форма сопротивления.

А потом пришли они, с лязгом гусениц по булыжнику, ровные и серые колонны. Новый порядок въезжал в город на броне, под белыми знамёнами с чёрной паутиной свастики. Они смотрели на нас сверху, из кабин грузовиков, взглядами пустыми и холодными, как у роботов.

Я смотрела на своих взрослых детей, собравшихся вокруг меня в сенях и чувствовала, как внутри, сквозь страх, пробивается вера в нечто другое. В необходимость выстоять, в любовь, что сейчас заставляла меня встать между ними и распахнутым настежь опасным миром.

Война пришла, она была в пыли на подоконнике, в завывающей за стеной чужой речи, в дрожи собственных коленей.  Весь мир сжимался до одного вопроса: каким способом я буду теперь, в этом новом, чудовищном мире, делать то, что всегда составляло мою суть?

Ответ пришёл как простое, непреложное знание, выросшее из самой глубины, где была спрятана капсула с нашей общей верой. Я была акушеркой. моим оружием против этой машины смерти, въезжающей в город на броне, были мои руки.

На основании распоряжения рейхсфюрера СС от 8 ноября 1939 года.РАСПОРЯЖЕНИЕ Высшего фюрера СС и полиции в районе Вартеланд

Все евреи и еврейки, находящиеся на территории рейхсгау Вартеланд, достигшие десятилетнего возраста, обязаны носить на правом рукаве верхней одежды повязку белого цвета шириной не менее 10 см.§ 1

На указанной повязке должна быть изображена шестиконечная звезда (Звезда Давида) синего цвета. Высота звезды должна составлять 8 см.§ 2

Повязка должна быть прочно пришита и постоянно находиться на видном месте.§ 3

Нарушители будут привлечены к строжайшей ответственности.§ 4

Познань, 14 ноября 1939 года

подпись: Обергруппенфюрер СС КоппеВысший фюрер СС и полиции в районе Вартеланд

Приказ висел в воздухе всю предыдущую неделю, неозвученный, но неизбежный, как осенняя гололедица. А в то утро он врезался в глаза. На улицах, среди привычной серости осенних пальто, все чаще виднелись белые повязки с синими звёздами. Они были похожи на кляксы.

Мы с Сильвией шли по улице и тут я увидела их. Приказ вышел недавно, но видеть это вживую, было другим.

Сильвия резко остановилась.

– Мама, ее голос был беззвучным. – Смотри. Это же пани Рутковская…

Жена почтальона, у которой я когда-то принимала самые первые роды, шла по другой стороне улицы. На рукаве ее поношенного пальто висела белая повязка с синей шестиконечной звездой. Она сидела криво, оттопыриваясь неестественным белым прямоугольником. Люди обтекали ее, создавая странную пустоту в гуще уличной толчеи.

Я посмотрела на ее лицо. Я видела в нем знакомые морщинки усталости. Хотела отвести взгляд, пройти мимо и не привлекать внимания, но из самой глубины, поднялась злость на систему, превращающую людей в призраков. На себя, за эти секунды слабости.

Я выпрямила спину и перешла улицу.

– Пани Рутковская, позвала я, заставляя свой голос звучать ровно.

Она вздрогнула и подняла на меня глаза. В них был немой вопрос и животный страх.

– Я как раз вспоминала, какие у вас замечательные нитки для вышивки, сказала я, глядя ей прямо в лицо, игнорируя лоскут, игнорируя пустующую улицу вокруг.– Здравствуйте, пани Стася, прошептала она, и ее рука непроизвольно дернулась к повязке, словно желая сорвать ее.

– Не подскажете, где теперь ваш лоток стоит?

Она смотрела на меня, не в силах поверить. Потом ее губы дрогнули.

– Спасибо. Обязательно зайду, кивнула я и, слегка сжав ее руку чуть выше того места, где была повязка, двинулась дальше.– На Старом Рынке, пани Стася. Если… если он еще там.

Мы прошли еще с полквартала в гробовой тишине. Потом Сильвия тихо сказала:

– Ты поступила правильно.

В ее голосе не было одобрения, было облегчение, от того, что мир не рухнул окончательно, что можно остаться человеком, даже если за это могут наказать. Это была вера, которую выбивали из нас с каждым днем. Это была моя любовь к ней, выраженная в поступке.

Дом встретил нас тяжелым молчанием. В кухне, уставившись в стену, сидел Бронислав, перед ним стояла бутылка.

– Новый приказ вышел, хрипло бросил он, не глядя на нас. – Для евреев. Видел, как старику приказывали самому себе ее надеть повязку. – Он отхлебнул прямо из горлышка. Его ярость давно перегорела, оставив после себя лишь чувсвтво вины и бессилия.

Я посмотрела на него, на свою взрослую дочь, и поняла: мой выбор, это встречаться взглядом с теми, на кого повесили клеймо. Называть их по имени, дарить им крупицу обычного человеческого участия.

Бронислав пил уже третью неделю.

В сенях, окутанный морозным паром, стоял Янек Панкевич. Но это был не прежний сосед. Его поза была собранной, взгляд острым. Он вошёл без приглашения.

– Броня, – кивнул он, снимая кепку. – Видел пометку на твоей двери. «Помощь евреям». Ситуация с супругой подлежит урегулированию. Руководство готово списать её неблагонадёжность на женскую доверчивость. От тебя требуется лишь подписать протокол, чистая формальность.

Бронислав молчал, уставившись в пустоту.

– Взамен – полная неприкосновенность семьи, – голос Янека стал твёрже. – Крыша над головой, продовольственные карточки. Мы очищаем тебя от проблемной родни.

И тут Бронислав медленно поднял на него глаза. В них было тяжёлое, протрезвевшее понимание.

– Ты пришёл в мой дом и предлагаешь спасти детей, предав их мать?

Янек не моргнул.

– Ты, глава семьи. Твоя обязанность, обеспечить их будущее любой ценой.

Взгляд Бронислава соскользнул на дверной косяк. Там зиял свежий шрам от его вчерашнего кулака. А чуть ниже тянулась вереница старых зарубок «Сильвия, 5 лет», «Броник, 7 лет». Он смотрел на эту хронику их мирной жизни, высеченную в том же косяке, что принял на себя его сегодняшнюю беспомощность.

Он снова повернулся к зарубкам, спиной к гостю. Разговор был окончен.

С лица Янека исчезло последнее подобие участия.

– Ты совершил выбор. Теперь это – твоя проблема.

Дверь закрылась, оставив Бронислава наедине с трезвым прояснением. Сознание выстраивало будущее: обыск, арест, вагоны… Его взрослых детей в них… Пальцы сами потянулись к бутылке, за единственным анестетиком.

А я стояла в дверях, разрываясь между яростью и жалостью. Мне хотелось вырвать у него бутылку, разбить о его голову, чтобы увидел меня, живую. А в следующее мгновение припасть к нему и плакать о том, что мы проиграли, ещё не начав.

Одно не отменяло другого. Они сосуществовали во мне, как рак и здоровые клетки. Что убьёт раньше, его слабость или моя к нему любовь?

Но к утру, когда первый солнечный луч упал на пузырёк, он резко поднялся, швырнул бутылку в печь, стекло звякнуло о железо. Вышел во двор, вылил на себя ведро ледяной воды. Стоял, тяжело дыша, и пар клубился над ним в морозном воздухе.

Теперь ему нужно было быть трезвым. Встретить судьбу с ясными глазами, помнить каждый их взгляд, каждый вздох до конца.

Враг не только за дверью, он только что сидел за нашим столом в образе соседа-шантажиста. Я ещё не знала, что в этот самый день он уже стучался в нашу дверь в обличье подруги, неся сладкий яд «спасительных» советов. Два лика одного чудовища и мы только что увидели первый.

В доме, ещё недавно наполненным спокойствием, теперь поселилась тревога. Она следовала за нами по пятам, заставляя Сильвию вздрагивать от каждого стука в дверь и умолкать на полуслове. Я видела, как она каждый раз ищет глазами Лею, но та теперь приходила редко, их встречи стали какими-то оглядчивыми и тихими.

Казалось, в наш дом проник сквозняк, хотя все окна были наглухо закрыты.

Именно в эти дни к нам пришла Ханка. Та, с которой мы упали в крапиву, когда она тянулась к чужой яблоне. Она жила через несколько улиц и всегда была глотком свежего воздуха, взбалмошным и весёлым ветром. В тот раз она пришла не с пустыми руками, а с корзинкой, откуда выглядывали мотки тонкой шерстяной пряжи и два начатых ажурных платка.

– Сильвия! – позвала она с порога. – Где моя лучшая помощница? У меня новый узор для платка, никак не разберусь с этими схемами. Твои глаза зоркие!

Сильвия, словно по волшебству, оттаяла. Они уселись в углу, и скоро по комнате пополз уютный шелест тонких шерстяных ниток, слышался спокойный, деловой спор о сложности воздушных петель и ажурных розеток. Я была благодарна Ханке за это, за простой вечер, за женскую болтовню, за то, что она вернула дочери кусочек обычной жизни, которую у нас по капле высасывала тревога.

И вот тогда, в самый разгар мирной работы над платками, Ханка, не поднимая глаз от своего узора, произнесла как бы между прочим:

– А твоя Лея… она ведь еврейка, да? – её крючок плавно скользил по шерстяной нити, будто речь шла о выборе узора. – Моя свекровь говорит, все беды от них. Деньги, власть… – Она вздохнула, вывязывая идеальную петлю. – Жалко, конечно.

Сильвия не ответила, лишь гуще покраснела над своим платком. А Ханка, будто спохватившись, тут же затараторила о всякой ерунде.

Но крошечная заноза была уже вставлена и когда через час Ханка ушла, в комнате остался витать лёгкий, едва уловимый привкус яда.

Вечером я нашла Сильвию в её комнате. Она сидела на кровати, обхватив колени.

– Она не просто так это сказала… про Лею? – тихо спросила дочь, и в её голосе было горькое предчувствие.

Я села рядом, положив руку на её плечо. Под пальцами я чувствовала мелкую дрожь.

– Она испугалась, дочка. Все теперь пугаются.

– Я знаю, – прошептала Сильвия. – Но от этого ведь не легче.

Мы сидели, слушая, как в печи потрескивают угли.

Прошла неделя с того вечера. Ханка пришла снова, будто ничего не случилось, с той же корзинкой для вязания. Но теперь её визит висел на нас тяжёлым, ненатуральным грузом.

Она разложила на столе мотки, достала начатый платок. Её движения были отточенными, но в них читалась натянутость – будто она разучивала роль самой себя.

– Смотри, Сильвка, – сказала она, слишком бойко для нашей притихшей комнаты, – я тут новый узор придумала. «Слеза ангела», называется.

Сильвия молча взяла в руки крючок. Её пальцы, обычно такие ловкие, двигались неуверенно. Она понимала: сегодняшний визит не про вязание.

Мы сидели, слушая лишь шелест ниток. Потом Ханка положила свою работу на колени и посмотрела на Сильвию тем новым, чужим взглядом.

– Знаешь, – начала она, и голос её приобрёл слащавый,  оттенок, – я вчера мимо вашего забора шла. Видела, как ты с Леей во дворе стояла. Золотце моё, я же тебе как родная. Сердце разрывается, когда вижу, как ты сама себе роешь яму.

Сильвия не подняла глаз от вязания, но её спину выпрямила невидимая тень.

– Эта дружба погубит тебя, – продолжала Ханка, и её голос стал твёрже. – Ты же не хочешь, чтобы из-за твоего упрямства твоих братьев вышибли из школы? Чтобы твоего отца лишили работы?

– Я не делаю ничего плохого, – тихо, но чётко сказала Сильвия, поднимая на неё взгляд. – И Лея не делает.

– Плохо – это быть заметным! – вспыхнула Ханка, её притворное спокойствие испарилось. – Иногда настоящая забота – это быть жёсткой. Оторвать занозу, пока не пошло заражение! – Она схватила свою корзинку, и мотки шерсти посыпались на пол. – Я пытаюсь тебя уберечь! Оставь её, ради всех нас. Это просто дружба, она пройдёт, а семья навсегда.

С этими словами она вышла, хлопнув дверью. Сильвия неподвижно сидела, сжимая в руке крючок, и смотрела в окно, за которым обычный вечер стал враждебным.

– Она действительно верит, что спасает нас? – тихо спросила дочь. В её голосе я услышала взрослое понимание.

Я подошла и обняла её. Ханка не врала. Она принесла в наш дом заразный страх и выдала его за высшую мудрость. Это было расставание, медленное и мучительное, где одна сторона разрывает связи, убеждая себя, что это акт милосердия.

Если злоба чужих была броней, то это «благое» предательство било в самое сердце.

Слова Янека, его циничное предложение, висели молчаливым укором встраиваясь в треск поленьев в печи и скрип половиц. Бронислав не пил. Вместо этого он с жестокой, методичной яростью обрушился на хозяйство, рубил дрова до седьмого пота, с силой вгонял скобы в забор, будто в тело невидимого врага. Он пытался выжечь трудом ту гнетущую правду, что принёс с собой его бывший друг.

Тишину разорвал грубый рокот мотора, несвойственный нашей улице.

Мы с Брониславом оказались у окна, раздвинув край занавески ровно настолько, чтобы видеть, оставаясь невидимыми.

У дома Гольдбергов стоял тёмный, закрытый грузовик. Двое мужчин в форме выводили под руки Хаима. Из двери вышла пани Ирена. Она не плакала, шла с гордо поднятой головой.

И тут появилась Лея.

Её вытолкнул на крыльцо третий солдат. Она споткнулась о порог. На ней было лёгкое платье, в котором всего неделю назад сидела с Сильвией за столом. Её знаменитая  коса растрепалась.

В тот же миг в нашем окне возникло бледное, испуганное лицо дочери.

Лея подняла голову, увидела её. На секунду время остановилось.

Она смотрела на пустое крыльцо напротив, а видела, как они совсем маленькие, рисуют на нём мелом забавных котиков. Лея смеялась, потому что у Сильвии котик получался кривым, и брала у неё из руки мел – Дай, я помогу. Теперь помочь было некому.

И тут она, не раздумывая, рванула к двери и выбежала на крыльцо. Они стояли друг напротив друга через узкую, внезапно ставшую бездонной, улочку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.