Там, за Вороножскими лесами

2

– Жила, воев мне десяток сюда к воротам, да Кисляя с Сулемой позови! – сурово крикнул воевода.

Ратные прибежали, озабоченно переглядываясь. Любопытные бабые стали бочком подтягиваться, побросав дымящие котлы. Все уже знали про золото, слух вихрем пронесся по заставе.

Кисляй с Сулемой, равнодушно почесывая затылки, тоже вклинились в толпу.

– Ну, сказывайте, иуды, – прохрипел воевода, указывая на них пальцем, – как вы бродникам продались?

Братья вздрогнули, дико завертели головами, среди собравшихся пошел возбужденный шепот.

– Какие бродники? Об чем ты, батюшка Федор Евсеевич? – старший Кисляй обвел товарищей широко открытыми голубыми глазами, как бы призывая их в свидетели своей невиновности.

– А об том, что братанич78 твой Антипка вчера в лес подарочки бродникам носил. Застава голодает, а он татям последнее жито выносит! Видели его.

– Ложь, ложь, оговор это! Никуда мой братанич вчера не хаживал! – истошно закричал Кисляй, он резко повернулся в строну Демьяна. – Курский бродников на нас навел. Не было его, так и спокойно все было, как появился, так и бродники подошли! Он наушник татей!

– Ты чего мелешь, иуда?! Это зять мой Демьян Олексич, сегодня поутру за женой своей приехал. Дружина его в лесу стоит, помогут нам, ударят, когда нужно будет.

– А в город как твой зять попал, коли мы на воротах стояли? Врет он все!

– Как попал, то не твоя забота. Взять их! – воевода махнул ратным.

– Братцы, не погубите, мы ж с вами из одного котла щи хлебали! Оговор это, оговор! Дочь у него девка, какой там зять! – голосил Кисляй.

Вои уже заламывали ему руки.

– Воевода золото бродников присвоил, а вам за чужое добро умирать придется! – завыл младший Сулема. – Пусть отдаст, и они уйдут! Все ведь слышали, им только золото нужно. А мы невиновные, оговорил воевода нас, злата ему жалко, а людей, баб, деток малых ему не жалко?!

Народ загудел.

– Какое золото?! Нет у меня их золота! – взревел воевода.

– У него полны хоромы добра, отдадим всё бродникам, они и уйдут, а его с башни! Сыты уж его «хлебом – солью»! – заорал Кисляй, освободившись от ослабевшей хватки воев.

Становилось жарко. Среди собравшихся послышалось поддакивание братьям. Ох, умело они завели толп! Вои повернулись в сторону Федора. События повторялись как в дурном сне. Только сейчас все еще хуже. У ольговского тысяцкого под рукой была хотя бы верная дружина, ратные же рязанского воеводы поперли на своего вожака, ольговская дружина Демьяна была где-то за стенами Вороножа. Они вдвоем с тестем одиноко стояли в кругу разъяренных, плохо соображающих, подгоняемых страхом людей. Только недавно вои готовы были умирать с холодной решимостью, а теперь в горячке собирались бросить на колья засеки своего воеводу. Демьян, зная, что это бесполезно, все же положил руку на рукоять отцовского меча.

– Нет у меня золота, я об том побожиться могу, – пытался вразумить людей Федор. – Да если бы я нашел его, нешто не поделился бы, не раздал бы сиротам да вдовицам?

Раздался дружный смех. «Лучше б он молчал», – Демьян понимал, что если сейчас кто-то крикнет «бей», их забьют, разорвут на куски.

– Нет у воеводы золота, я его нашел, еще зимой! – отчаянно крикнул Олексич в толпу. Все смолкли, наступила давящая на уши тишина.

– Я схрон на ловах случайно нашел, не знал чье. Я на то злато сестер из плена выкупил… посулы на торгу раздал, чтобы вместо отца тысяцким выкрикнули, остальное князю отдал. Вот меч отца, тысяцкий я в Ольгове, то правда.

Демьян обвел глазами растерянную толпу. «А ведь среди них сейчас стоит тот, кто знает, что я лгу». Олексич набрал побольше воздуха, он почти кричал, пытаясь достучаться до людей.

– Можете осудить меня, можете убить, и воеводу тоже, и добро его татям вынести. Да будет ли прок? Столько у Федора не сыщите, и вы об том знаете. Бродники степняков наняли, им за поход платить надо, а обещанного золота нет. Они все равно в город полезут, чтобы полоном взять. И об том вы знаете. А кто город защищать станет, если воеводу убьете, сами оборониться сумеете, коли среди вас изменники ходят? А со мной дружина ольговская пришла, узнают, что вы меня порешили, мстить станут, все здесь полягут за боярина своего. И вы так должны за воеводу своего стоять, только так жен и детей защитите. Разлад пошел – не устоять! Думайте!

По спине потоком бежал пот, в горле пересохло, словно Демьян наглотался дыма. Что они скажут? А ведь в тереме непраздная79 жена.

– Не слушайте его, этот вообще с бродниками заодно! – пытался перетянуть к себе толпу Кисляй, но семя сомнения успело прорасти. Вои переводили взгляд с воротника на ольговского боярина, не зная на что решиться.

– Полдень скоро, на стены надо становиться, – напомнил Федор, все, что произошло, как-то резко подкосило его. Он никак не мог стать прежним – хитрым, сильным, уверенным.

– Батюшка воевода, батюшка воевода! – Федора за полу дергала курносая девчонка лет десяти.

– Куда ты, чего вылезла? – зашикала на нее мать.

– Так ведь дяденька чужой правду говорит. Я вчера Антипку видела с корзинами, он из леса выходил!

«Божий ангел», – пронеслось в голове у Демьяна.

Толпа подхватила Кисляя с братом, те отчаянно упирались, что-то выкрикивая, но их уже никто не слушал. Два тела полетели с высоты костровой башни к ногам бродников.

– На стены! – крикнул воевода своим привычным властным голосом. Ратные послушно побежали занимать места у бойниц.

От северной стены, путаясь в рясе прилетел отец Леонтий.

– Не успел, – он, упирая руки в колени, наклонился вперед, пытаясь восстановить дыхание. – Исповедовать их надо было! – сказал он, тряхнув головой.

– Еще немного, и пришлось бы нас отпевать, – хмыкнул воевода, – а ты, зятек, не такой, как кажешься, – повернулся он к Демьяну. – Я думал ты телок двухлетка, а ты волк матерый.

– Волки там за городней, а я семью свою спасал. Исповедоваться мне после сечи нужно будет, отче, – обратился он к Леонтию, – греха набрался.

– Придешь в церковь, потолкуем, – перекрестил его священник.

– Про тысяцкого хоть правду сказал? – подтолкнул Олексича под локоть тесть.

– Правду.

– А про злато? – воевода сузил глаза.

– Нет. Сам про то ведаешь.

– Пошли биться, зять. Выручил, так уж выручил.

3

Под стенами было оживленно. Бродники натащили из леса бревен и теперь сколачивали из них осадные лестницы. Из толстого многовекового дуба готовили таран, пробивать ворота. Зловещий стук топоров эхом ударял по стенам городни.

Демьян по-прежнему всматривался в чащу, тщетно пытаясь отыскать следы своей дружины. Воевода отдал ему оборонять северный край. Вои охотно откликались на приказы, чувствуя силу молодого вожака, многие еще помнили шальную драку курских бояр на церковном дворе.

Все было готово принять гостей. Но полезут ли вороги сейчас, или будут ждать ночи? В темноте обороняться сложнее. Это известно и татям.

Полдень давно прошел, солнце стало неспешно спускаться к лесу, смолк стук, лестницы разложены вдоль крепостного вала, а приступа все не было. Половцы, спешившись, расселись в смятой траве. Бродники лениво переговаривались у костров, бросая алчные взгляды на затихшую в ожидании заставу.

– Выматывают, чтобы мы по обвыклись, чутье потеряли. В оба глядите, – Демьян прохаживался взад-вперед по заборолу.

Прибежал отрок от воеводы.

– Велели бочки с водой вдоль стены ставить, труты гасить. Жечь нас будут.

Олексич всмотрелся, а, ведь, верно, мирно беседуя, нападающие потихоньку раскладывали луки, наматывали на наконечники стрел паклю.

– За водой, живей! – крикнул боярин мальчишкам, стоявшим внизу. Среди них краем глаза он заметил и заплаканного Антипа. Тот, как и все, побежал к колодцам. Нет, Демьян не испытывал чувства вины, но было как-то неприятно.

Солнце лизнуло пушистую шапку дубравы. Раздался резкий свист, и в этот миг тати поднялись плотной цепью, опуская концы стрел в костры, вскидывая луки. Широкими дугами в город полетел огненный дождь.

Чтобы стрела перелетела крепостной сруб, нужно подойти ближе. Нападающие, перелезая через засеку, стали карабкаться на вал. Вороножцы с башен отстреливались. Несколько татей остались висеть на кольях, но разгоряченные бродники, не замечая потерь, продолжали упорно подступать к крепости, уже тащили лестницы, и поток огненных стрел не ослабевал. В граде занялись крыши ближайших к городне домов, их бросились тушить. Бой кипел вовсю.

Обороняющиеся были ладно обучены, это Демьян приметил сразу. Воевода знал свое дело, и натаскал людей, они могли недолюбливать его за крутой характер, но сейчас строгость Федора спасала им жизни. Застава как один могучий богатырь вновь и вновь отмахивалась от назойливых неприятелей. Первый натиск был отбит, атака выдохлась. Враги отступили в темноту.

Вороножцы устало отирали пот. Ночь уже плотным кольцом окутывала измученный город.

– Боярин, как думаешь, еще в потьмах полезут? – обратился к Демьяну долговязый вой лет двадцати.

– А кто ж их знает? Подождем. Спать в очеред! – крикнул он. – Предай далее.

Враги вяло копошились у костров. «Может и не полезут пока».

– Я тебе покушать принесла.

Демьян вздрогнул, за спиной стояла Агафья, в руках у нее был горшок, прикрытый берестяной крышечкой.

– Бери, – протянула она ему ложку, – ешь, горячее еще.

– Ты что здесь делаешь? Стрелой снять могут! Домой ступай! – зашумел на нее муж.

– Так всем же вон жены принесли. Я чем хуже? – надула губы Агаша. Она была в повое мужатой бабы и все время поправляла его рукой, привлекая внимание. – Хороша ли?

– Хороша, хороша. Вниз ступай, – торопливо поцеловал Демьян жену.

– Ты уж поосторожней. Слышал? – понизила она голос. – Говорят, воротников двоих с городни скинули за измену.

– Видел, – усмехнулся Демьян. «Не знает ничего, как нас самих туда чуть не скинули. Ну, и хорошо, ни к чему ей это знать».

Вои шумно стучали ложками, неизвестно, когда снова придется перекусить. Они и их жены, не скрывая любопытства, поглядывали на Демьяна с Агафьей, о чем-то переговаривались.

– Об нас толкуют, – засмущалась Агаша.

– Пусть толкуют, коли охота, – отмахнулся Демьян, – ну, иди уже. Что ж не прогоню тебя никак?

– Иду, – жена забрала опустевший горшок, и неохотно пошла вниз, постоянно оглядываясь.

«Хода у них подземного нет. Отступать некуда».

Пытаясь справиться с тревожными мыслями, Олексич стал клевать носом, голова отяжелела. Ему казалось, что он всего лишь на миг закрыл глаза, но кто-то уже тряс за плечо.

– Боярин, проснись. Началось!

Демьян резко вскочил.

– Биться!

– Биться! – понеслось вдоль прясел.

В наступающих предрассветных сумерках, когда сон самый сладкий, тати снова пошли на приступ. Уже израсходовав добрый запас стрел, теперь они стреляли редко, но усилили напор на ворота, беспрестанно тараня их. Осажденные плеснули раскаленной смолой. Раздались дикие крики. Осадные лестницы разом уперлись в городню, баграми и рогатинами вороножские вои пытались их опрокинуть. Часть кривобоких стволов полетела вниз вместе с карабкающимися врагами. На башнях почти на ощупь продолжали работать лучники.

Свист, крики, стоны, оглушительный звон железа, глухие удары – все эти звуки уходили в высокое прорезанное первыми солнечными лучами небо. Новое утро люди встречали с оружием в руках.

Демьян тяжелым мечом отца зарубил шустрого половца, сумевшего прорваться на забороло через крышу. Затем пришлось метнуться к двум вороножским воям, безуспешно пытавшимся опрокинуть очередную осадную лестницу. Ту крепко держали внизу шесть пар сильных рук, наверх уже карабкались легкие степняки.

– Вбок, вбок ее валяй!

Стрела пролетела над ухом.

– Вот ведь …, – вырвалось у Демьяна худое слово.

Навалившись, вороножцы все же скинули нападающих вниз.

– Камней еще! Здесь нет? С того края тащите!

– У нас троих убило, стоять некому. Не сдюжим.

– Вы двое к десному пряслу, подсобите.

Когда солнце полным кругом выкатилось из-за окаема, нападение выдохлось. Бродники отпрянули от стен, продолжая держать заставу в плотном кольце. Демьяну отчего-то вспомнился молодой послушник Афанасий, замерзающий на дереве в окружении волков. Сейчас весь город походил на слабеющего отрока. Вон она стая внизу, носом чует добычу, ждет, когда в бессилии разожмутся руки последнего защитника.

«А жив ли Афонька? Где же дружина моя?»

– Воевода зятя кличет! – крикнули снизу.

Олексич заспешил к южным воротам.

– Цел, зятек? – усмехнулся Федор, размазывая сажу по лицу, его прежде всегда ладно причесанная борода теперь топорщилась спутанным комком, в кольцах брони застряли щепки и пепел. Видать у них здесь было еще горячее.

– Вон, глянь, – указал тесть на неприятелей, – развалились, броню поснимали, не боятся нас. Эх, воев мало! Сейчас бы ударить.

Демьян потянулся к волоковому оконцу. Часть бродников, скинув грязные рубахи, полезли в реку купаться, другие мирно сидели у костров. Дозорных выставили мало. Мало, но вороножцев и того меньше, сил на вылазку не было, это понимали и Федор, и Олексич.

– Днем осаду станут держать, а ночью нас дергать. Хитро придумано, – воевода недовольно сморщил лоб.

– Если ночью сдюжим, завтра в это время можно за стены выйти, авось отгоним, – предложил Демьян, глядя на беспечность татей.

– Поглядим, – уклонился от решения Федор.

– Эй, воевода, купаться не желаешь? Утренняя водица что парное молоко? – вожак бродников в одних порах расхаживал, разминая босые ноги в мягкой придорожной траве.

– Погожу пока, – крикнул ему Федор.

– Живучий, пес. А мои бают, убили тебя. Золотишко вынести не надумал?

– Сказано тебе, нет у нас ничего, – уже не раздраженно, а как-то равнодушно откликнулся воевода.

Бродник потянулся могучим телом, подставил утреннему солнцу лицо. Кто-то из вороножцев пустил стрелу, но та, прошла левее татя. Вожак зло рассмеялся.

– Ждете помощи из-за леса, обозы с житом? Не ждите, не приедут!

– Тебе-то откуда знать? – надменно выкрикнул Федор.

– Да уж знаю, по степи брожу. Хан Телебуга разгневался на рязанцев, в набег рать отправил. Переяславль сожжен, князь на полуночь бежал. Не до вас ему.

– Врешь ты все! – рассвирепел вороножский воевода. – Мы выход80 всегда в срок везем, милостью ханской князь наш обласкан.

– Да уж приласкали, – закатился хохотом бродник, не в силах остановиться.

– Врет он! Все слышали?! Врет, чтобы в уныние впали. А уныние грех великий. Поняли?! – Федор кричал всем, но смотрел от чего-то только на зятя. Лицо воеводы стало багровым, на лбу выступил пот.

– Да, врет, конечно, – как можно беспечней поддакнул тестю Демьян. – Бродники завсегда ложью кормились.

По рядам воев пошел вздох облегчения.

«Если правда, то хуже некуда», – стучала в виски Олексичу тревога.

От восточной стены пошел шум и резкие крики.

– Ну, что еще? – раздраженно бросил воевода. – Что за народ, не сидится им спокойно?! Там бродники за бороду дергают, а тут свои мутят! Кирька, сбегай прознай.

Шустрый малый слетел с городни, исполнять приказ.

– Ворога поймали, кричит, что курский.

– Это мой, не трогайте, это мой! – сердце Демьяна учащенно забилось, он сломя голову понесся к восходному пряслу.

– Лазутчик, лазутчик, – гудело со всех сторон.

В окружении вороножских воев с подбитым глазом, сотрясаемый за шиворот стоял Горшенька. Увидев Демьяна, парень криво заулыбался.

– Не трогайте его! Мой это! Прочь пошли! – прорвался в кольцо Олексич. – Фролка, цел? Дружина как? – он легонечко тряс Горшеню за плечи.

– Демьян Олексич, живой! А мы уж, что только и не думали! – паренек ткнул локтем в грудь, продолжавшего держать его за шиворот, дюжего воя. – Сказали тебе, пусти!

Вой неохотно разжал руку.

– Мы там у кладбища стоим!

– Не столкнулись с ними?

– Нет, Бог миловал. Вьюн сам в дозоре шел, распознал, так отступили. А пробиться к тебе не смогли.

– А сейчас как попал? – Демьян посмотрел на высокую крепостную стену.

– Так Дружок лаз показал.

– Дружок?!

– Прибежал к вечеру и давай дергать за рукав, звать. Я идти вызвался. Здесь вот в углу дыра есть, за травой не видно. Как все закипело, я ползком пролез. Отсиделся, а теперь вышел. А эти, – он гневно сверкнул глазами в строну вороножцев, – нет, чтобы расспросить – что да как, так бить скорей!

– Горшенюшка, надобно в Чертовицы весточку снести, чтобы подмогу прислали.

– Так уже послали. Превуша сразу Проньку отправил, как про осаду прознали, еще вчера поутру.

Демьян довольный перекрестился. Зря на Первушу грешил, сообразил десятник.

– А Пронька обоих своих коней загнал. Чертовицкие сказали на лодьях завтра к рассвету подойдут, чтобы в тумане подкрасться. Они в рога протрубят, так и наши из лесу выскочат. И вы тут не зевайте, тоже выйти надо. Так чертовицкие наказали. И Первуша говорил, чтобы ты с костровой башни ему знак подал, что живой. Костер еще раз запали.

– Запалим, Фролка, запалим! – Демьян ликовал.

«Может и поляжем все, да только по-другому не как. В осаде сидеть нельзя, слабеем».

4

С Федором все было обговорено, людей предупредили. Но это будет утром, а надо выстоять еще ночь. Вороножцы ждали приступа. Демьян улучил момент подойти к отцу Леонтию, тот, закатав рукава рясы, рубил дрова для новых костров.

– Здрав буде, отче, – поприветствовал его Демьян. – Еще раз повиниться пришел. Сильно лютовал Федор Евсеевич?

– Нешто тестя своего не знаешь? – усмехнулся Леонтий. – Орал так, я думал крышу с церкви сорвет. Ничего, накричался страдалец, да успокоился.

– Не грозился вам?

– Нет, только тебя, Демьян Олексич, худыми словами поминал, крепко худыми.

– То-то я в Ольгове чуял, как мне слово тестя силушки прибавляет.

– Не греши перед сечей, – упрекнул священник за шутку.

– Не буду, отче.

Тати полезли в полночь, резко, внезапно, единым слаженным приступом. Застава упиралась, выжимала из себя силы, отбивая новые и новые атаки. Олексич одного за другим начал терять людей, все чаще и чаще неприятелю удавалось пробиться на забороло. Бой грозил прорваться со стен в город, этого никак нельзя было допустить. Демьян орудовал мечом, бил наотмашь тяжелой рукавицей, оттаскивал раненых, и опять рубил, колол, пинал… Выстоять, надо выстоять! И тати опять отступили, ушли в густой мрак, так же внезапно, как и появились. Все стихло, только слышно было как где-то с закатного края ухает филин. «Вьюн знак подает, мои изготовились», – понял Демьян.

Уцелевших воев собрали перед церковью, пересчитали. Не набралось и пяти десятков, но ведь и татей много полегло. Осаждающие всегда несут большие потери. Воевода велел седлать коней и ждать у ворот. На костровой башне в сторону реки напрягал глаза дозорный. Люди читали молитву. Все понимали – или сдюжат, или город падет.

Небо из темно-синего стало серым, в лесу на разные лады начали распеваться птицы, на реку упал густой туман. Бродники разводили костры, готовить еду, перевязывали раненых. Шутки и смех, смешивались со стонами умирающих. «Сейчас нужно ударить! Где же чертовицкие?» В ответ Демьняну из молочной пены тумана раздался протяжный низкий звук рожка, ему эхом отозвался другой из леса. Бродники с шумом повскакивали, заметались. Вороножцы распахнули ворота, заставские всадники ринулись за городню. От реки бежали пешие вои. Из леса выступила ольговская дружина.

Олексич выскочил на чужой кобыле, она плохо слушала седока. Приходилось подбадривать ее плетью. Он врезался в ряды татей, обрушивая на них удар за ударом.

Половцы оказались проворней чем бродники, они успели запрыгнуть на своих коней. Не понимая, сколько воев пришло на помощь осажденным, степняки предпочли бегство, пробираясь к броду.

– Куда! – орал им вслед вожак татей. Но те не оглядываясь уходили в туман. Оставшихся бродников ольговцы быстро отсекли от лошадей, лишь немногие из них успели вскочить в седло. Конные тати, поддавшись общему порыву, поспешили за половцами. Их не стали преследовать, добивая оставшихся.

Среди окруженцев оказался и вожак. Он яростно сражался, оскалив зубы в застывшей усмешке. Отчаянье обреченного придавало ему силы. Один за другим падали его воины, но он продолжал держать подле себя смертоносный круг.

Демьян, спешившись (толку в непослушной кобыле было мало) вышел на вожака один на один. Противники оценили друг друга тяжелыми взглядами, неспешно двинулись по кругу, примериваясь. Ни тот, ни другой не спешили, оба были опытны.

– Ну, иди, иди сюда, щенок, – поманил тать, – али боишься дядьку?

Демьян не ответил, сохраняя ровное дыхание.

– Ты на воеводы дочь глаз положил, носом чую, что то об тебе воротники толковали. Эх, не попробовал я девки твоей. Кисляй говорил, хороша, обещал мне ее, коли в град войдем. Матрешку его я уж отведал, оскомину набила, а твоя-то, что лебедушка, да тебе ее тоже не пробовать, с собой тебя сейчас на тот свет заберу, – бродник забалтывал внимание, все пытаясь вывести противника из холодного спокойствия.

Демьян продолжал угрюмо молчать.

– Ты часом не немой? – с этим смешком бродник сделал широкий взмах, целясь в левое плечо. Олексич успел подставить щит, от мощного удара его слегка качнуло. «Силен, зараза». Такой же стремительный выпад Демьяна тать отбил играючи. Оба опять стали кружить. Еще пара ударов, и еще. И тут Олексич вспомнил слова Горшени: «Большой дуб тяжелее падает». Демьян сделав обманный выпад в голову, резко присел и рубанул бродника по ногам. Тот рухнул на спину, роняя меч. Олексич наступил ему на грудь, прижимая к горлу холодное лезвие. Тать хрипло рассмеялся, пряча страх. А он боялся, ужас засел в уголках глаз.

– Что с иноками сделал? – нагнулся к нему Демьян.

– Ничего я с ними не делал. Живы – здоровы старцы твои, – прохрипел тать. – Отблагодарил их, серебра на обитель отсыпал.

И тут Демьян увидел свою гривну, ту самую, что даровал отцу Стефану. Она тусклым светом поблескивала поверх брони вожака.

– Врешь, сука! – Олесич с силой пнул бродника в живот, тот скрутился.

– Да, придушил я их! – заорал тать. – Своими руками игумену шею свернул. А щенку твоему глаза вынул! Об нем печешься? Так волки его уж наверно догрызли!

Демьян вонзил меч в каменное сердце. Перед глазами стоял Афоня. «Говорил же им, уходить!»

– Пощади, боярин, – к ногам Олексича упал верткий малый, – правду открою! Правду!

– Да, какую правду ты мне можешь сказать? – Демьян брезгливо оттолкнул его сапогом. – Что Переяславль цел?