Край Земли. Книга вторая

Глава VIII

Макар с Бранибором подъехали к старой берёзе, следом Звон-Парамон на Гипотенузе прискакал. Спешились всадники, увидев Коня-Огня. Мечется конь на привязи, на дыбы становится.

– Где-то здесь Марьюшка, – оглядываясь, сказал Макар. – Сама, видать, коня привязала, никто, ведь, с ним совладать не может.

– Куда же подевалась? – удивляется Бранибор.

Звон-Парамон вокруг коня бегает, под брюхо ему заглядывает, за хвост дёргает, подпрыгивает, на спине пытается Марью разглядеть:

– Хорош чудо-конь! Потерял хозяйку, и ржёт теперича он! Чего морду воротишь? Говори, где Марья? Говори, куда запропастилась? – негодует Парамон. – Я не посмотрю, что ты Конь-Огонь. Отхожу вожжами, будешь знать!

Гипотенуза, еле переводя дыхание, охала:

– Ох, взопрела! Размеру в Парамоне чуть больше репы, а весу- три мешка отрубей. Ежели бы не моё добросердечие, то спала бы об эту пору у Бубякина в конюшне среди жеребцов знатных графиней, а нонче измочаленная, аки капустный лист изжеванный.

Бранибор с Макаром на козье изнеможение внимания не обращают. Следы в темноте ищут, в чащу леса вглядываются. Показалось Макару, что среди деревьев мелькнула девичья фигурка, рукой за собой поманила.

– Глянь-ка, сынок, не обманывают ли меня мои глаза, – спросил Макар, – уж не Марьюшку ли я вижу?

Бранибор всмотрелся в темноту, но кроме смутных очертаний деревьев ничего не увидел.

– Не видать ничего.

– Да ты получше смотри. Ночью-то сразу и не углядишь, – говорит Макар.– Неспокойно мне на душе, кабы чего не приключилось с Марьюшкой.

Вдвоем принялись вглядываться. Лохмотьями свисает ночной мрак со сплетённых ветвей, загораживая собой просветы. Искорёженные ели, словно живые пугалища, лапы растопырили. Но не видно ни единой живой души. Тонет лес в ночной темноте. Неожиданно мелькнула тень, да не понять зверь али человек. Через мгновение в другом месте появилась и исчезла.

– Эге-гей! Марья! – крикнул Бранибор.

– Я, я, – отозвалось издали.

– Верно Марьюшка откликается, – всполошился Макар.

Подхватились они втроем и побежали в чащу леса, Марью выручать.

Глянула на них Гипотенуза неодобрительно:

– Суетятся бе-е-ез толку, бе-е-сплюхи.

Оставшись одна, коза подошла к краю лощины. Туман там стеной стоит. Марья пытается сквозь пелену туманную пробиться, да ничего не выходит у неё. Обомлела коза, заблеяла:

– Бе-е-да! Бе-е-да!

Задумалась коза, глядя на Марьюшку:

– Ить. как мучается и помочь некому.

– Эх, ладно! От этих бе-е-спроких проку никакого. Али я коза не бе-е-довая? – озорно подмигнула сама себе Гипотенуза, – али не обо мне говорят, что я чисто бе-е-стия? – и, выставив рога вперёд, понеслась во всю прыть тараном на стену туманную.

Бежит, земля из-под копыт разлетается, блеет истошно, потому как хоть и бедовая, а всё одно боязно. Разогналась, разбежалась, боднула со всей силы стену туманную. Не шелохнулась стена. Вдругорядь ударила. Одначе стоит та нерушимо, ни трещинки, ни вмятинки на ней не появилось. Распалилась Гипотенуза, уж полымя из ноздрей, пар из ушей испускает. В третий раз, что было силы ударила, да только рог и обломала. Стена же туманная как стояла, так и стоит невредимая. Ноги подкосились у Гипотенузы, упала обессиленная на сыру землю. Шерсть на ней всклокоченная, репейником спутанная, одно ухо вывернуто, другое обвисло. Искры из глаз сыпятся, гул в голове. Чуток полежала, пришла в себя, глядь, а рог её витой подле ног валяется. Загрустила коза:

– Бе-е-дняжечка я, бедняжечка, теперича на меня бе-е-зрогую мой козлик Бурре и не посмотрит, – стряхнула слезу жалостливую из глаз, покосилась на Марью, не смеётся ли та над ней.

А Марья, сидя в туманном узилище, хоть и самой худо, но утешает Гипотенузу, что-то ласковое ей говорит, да слова в тумане вязнут, недолетают до козы. Полегчало ей тотчас от марьюшкиного жаления, духом воспрянула, на ноги поднялась, да и отвечает:

– Сердобольная ты, барышня, но скажу, что сделано, жалеть не велено. Тьфу, на тот рог! Мы, прелестницы, хороши всякие. У тебя отродясь рогов не было, а и ничего! Всё одно – красавица. Мой же Бурре – козёл, вот пусть с рогами и ходит, – и кокетливо повиляв хвостиком, добавила.– Я же в любом обличье чудо как хороша, да дивно как пленительна.

Марьюшка хоть и не слышит Гипотенузу, а улыбается, видя, что лукавинки замелькали у козы в глазах.

– Ладно, потомись ещё чуток, токмо не горюй, – говорит Гипотенуза. – Я уж что-нибудь придумаю, – и поскакала к берёзе, где Конь-Огонь привязанный стоит.

Глава IX

По тёмному лесу Звон-Парамон, спотыкаясь о корни деревьев, спешил за Бранибором и Макаром. При малом росте на один шаг Макара приходилось его четыре. С трудом переводя дыхание, Парамон причитал:

– Всё-таки эхом бестелесным порой сподручнее быть. И сапоги мозоли не стёсывают, и суеты меньше. Куда пожелаешь, туда и летаешь.

На небосводе щекастая луна надзирала за игривыми звёздочками. Светом своим она озолачивая ночные облака. Лёгкий осенний ветерок охлаждал разгорячённые лица путников. Они ушли столь далеко, что сияние, идущее от Коня-Огня, уже скрылось за плотной стеной деревьев.

– Кажись, леший нас по кругу водит. Мимо этого вяза уж третий раз идём. Видите филина в дупле?– показал Бранибор на старого взъерошенного сыча, таращащегося на путников. – Ишь, как глазищами моргает.

– Чего, буркаластый, глаза выпучил? Показал бы дорогу, – крикнул Парамон.

– Эх, – вздохнул Макар, – сбил я вас с панталыку. И Марьюшку не нашли, и сами заплутали.

– Угу, – откликнулся сыч из дупла.

– Ша, пучеглазый! – шикнул Бранибор, досадливо отмахнувшись от филина. – Расквохтался, будто умнеё нас.

– Угу, – филин мигнул жёлтыми глазами.

Макар устало присел под деревом:

– Сейчас бы ночницы нам помогли, внученьки мои. Да где они теперича?

– Эге-гей! Ночницы-баловницы, откликнитесь! – оглушительно загорланил Звон-Парамон.

От его крика посыпалась сухая листва, филин негодующе заухал.

– Ой – ёй! Кто-то меня за ухо дергает! Кто-то нос мне прищемил! – неожиданно тонким голосом загундосил бывший глашатай. – Ай, больно! Отпустите!

– Что случилось, Парамоша? – встревожился Макар.

Макар и Бранибор бестолку засуетились вокруг Звона-Парамона, но в темноте не понять было, что стряслось. Глашатай, словно ветряная мельница, размахивал руками, отбрыкивался ногами. Недовольно ухая, филин вылетел из дупла. Невидимая сила подхватила Звона-Парамона и, закрутив осенним листом, подняла вверх. От неожиданности Парамон умолк. На фоне голых веток он походил на запутавшуюся в паутине муху. Бранибор поперхнулся и просипел:

– Ты куда?

Подпрыгнул и попытался ухватить Звона-Парамона за ноги, но тот взмыл выше.

– Кажись, я эхом сызнова оборотился, – обречённо завопил глашатай и влетел в дупло, оставив снаружи только сапоги, поблескивающие в лунном свете набойками на каблуках.

Попытался Макар до Парамона дотянуться, да не достать:

– Вот горе-злосчастье, кабы вправду эхом не оборотился.

– Не гоношись, отец, – Бранибор похлопал по стволу дерева, осматривая его. – Парамон в горячке спятил, пятки выпятил, вот и бормочет невесть что. В момент нашего горлопана спущу на землю.

Выбрал Бранибор ветку покрепче, запрыгнул на неё. Трещит ветка, но держится. К следующей подтянулся, поднялся выше. Парамоновы сапоги уже почти перед браниборовым носом маячат. Ещё чуток и до Парамона дотянется.

– Держись, дружище, – во все горло крикнул Бранибор, чтобы его глашатай услышал. Замычал неразборчиво из дупла Парамон, ногами засучил, что было силы, мол, слышу, слышу. Поднялся ещё выше Бранибор, руку протянул к Парамону, да вдруг свалился, будто кто-то столкнул его.

– Не ушибся? – встревожился Макар.

Поднялся на ноги, отряхнулся Бранибор:

– Жив я, жив, Макар. Видать ветка трухлявая попалась.

Вдругорядь полез на дерево. Каждую веточку на крепость теперича проверяет, ногой осторожно ступает, рукой пробует. Только к Парамону добрался, как вновь скувыркнулся. Крякнул от досады, сызнова полез. Не успел и шага сделать, упал.

– Дерево-то будто заговоренное, – сконфужено пробормотал он. – Как же Парамона вызволить? Ума не приложу. До утра ждать что ль?

– Нет, до утра не сдюжит. Отойди-ка, сынок. Хоть и нет у меня твоей сноровки, но тряхну стариной.

Подошёл Макар к дереву, приноровился, запрыгнул на нижнюю ветку.

– Руки-ноги не переломай, отец, – следя за ним, произнес Бранибор.

– Эх, сынок, резвого жеребца и волк не берет! – залихватски крикнул Макар и тут же свалился.

– Всё же выше лба уши не растут, – потирая помятые бока, заворчал Макар.

– Ты это о чём? – спросил Бранибор.

Не успел ответить Макар, как раздались голоса:

– Не вытаскивайте Звона, шума много от него.

Присмотрелся Макар, да никого не видно. Направо повернулся, налево, только Бранибор пред ним. На дереве филин глазищами моргает, а более никого и нет.

– Кто тут? Кто говорит? – всполошился Макар.

– Это мы, твои внучки-ночницы.

– Где же вы? Не видать вас. Почто не показываетесь?

– Боимся, прислужники Чернобога в ночи рыщут. А вы вопите, за версту слышно, – застрекотали ночницы хором. – Особливо Парамон ваш усердствует. Орет, а нам же страшно.

– Так это вы тут проказничаете? Нашего Парамона в дупло засадили?! – вспылил Бранибор.

– А то кто же? – в голосах ночниц прозвучала гордость. – Трудов немалых стоило. Да и тебя мы с дерева сковырнули и дедушку Макара! Вот какие мы ловкие!

Макар только развел руками:

– Хорошенькое дело! Парамон вас-то и звал! Откликнулись и хлопотами не обеспокоили бы себя.

– Вот что, барышни, – сурово сдвинул брови Бранибор, – возверните Парамона. Негоже доброго человека без всякого уважения в дупла запихивать, аки поленья в печь.

Ночницы принялись шептаться.

– Эй, внученьки, – шепотом позвал Макар, – Парамона вызволять-то будем?

– Будем, будем, – также шепотом ответили ночницы, – опосля…

– Как так опосля? – вознегодовал Бранибор. – Звон мается, а у них усмешки-потешки! Немедля возверните Звона.

– После, после. Идут, прячьтесь! Прячьтесь! – пискнули ночницы и всё стихло.

Бранибор рассердился не на шутку,

– Сладу нет с твоими внучками, Макар, но я не я буду, а Парамона всё одно вызволю!

Поправил пояс на рубашке, закатал рукава и вновь полез на дерево. Споро поднимается Бранибор, ни одна веточка под ногой не хрустнет, ни один листочек не упадет. Ухватился за сапоги парамоновы:

– Держись, друг Парамошка, вмиг вытащу тебя!

Макар внизу стоит, переживает, на дерево глядит,

– Поберегись, Бранибор. Не свались ненароком.

– Прячься, дедулечка! – пискнули ночницы.

Из мрака бесшумно выступили двухголовые волки, тела их были темнее ночи. Из страшных пастей капает чёрная кровь, падая на землю, пениться, выжигая всё под собой. Неотрывно смотрят они мертвящими глазами, погибельная пустота в тех глазах застыла. Обступив со всех сторон Макара, подняли головы к луне и завыли. От тягучего воя оцепенело всё живое, померкли звёзды. Стоит Макар, словно столб каменный, ни рукой, ни ногой пошевелить не может. Чудиться ему, что стал вновь он Коричневым Карликом, тиуном Князя Мрака и Тлена. Вновь он горбат и колченог. Сидит в пещере, мыши летучие да змеи вокруг. Варево готовит для Князя Мрака из серы, крысиных хвостов и дурмана. В глазах двоится от запаха варева, руки трясутся. Огонь лицо опаляет, а душу страх холодный снедает. Влетела в пещеру Морена. Жабья бородавчатая морда у Морены, голос, как волчий вой. Ударила плетью Карлика по горбу, выронил он чан с варевом, вылилось оно на пол.

– Неуклюжий уродец, – провыла она. – Ты разлил бесценный напиток моего отца Князя Мрака и Тлена.

По лицу хлестнула плетью Карлика в наказание. Схватился он за рану, а под рукой кровь живая горячая выступила, руку обожгла, страх из души изгнала. Посмотрел он на руку свою, глянул на Морену, а она хохочет жабьим лицом, рожи корчит Карлику.

– Не слуга я Князю, а ты не Морена, – говорит он. – Марьюшка моя – дочь человеческая, рождена женщиной. Твоё же нутро ведьмачье.

Тотчас спало наваждение. Стоит Макар в волчьем кругу, а перед ним ведьма от злости бородавки свои царапает, космы седые выдирает.

– Убогий карлик, – верещит она, – одолел моё колдовство! Сей же час велю волкам растерзать тебя!

Выть перестали волки, подошли ближе к Макару, дышат прямо в лицо ему пастями своими страшными смрадными.

– Не грози щуке морем, а нагому горем, – отвечает Макар. – Пожил я немало, всякого повидал. Ежели пришёл мой смертный час, приму его без страха.

– Смерти, говоришь, не боишься? – захохотала ведьма. – Знаешь ли ты, дуралей, что есть нечто пострашнее смерти? Мой повелитель Чернобог велел наказать тебя за твое предательство Князя Мрака и Тлена за то, что посмел поднять руку на своего хозяина, за погибель его постыдную.

Посмотрел на неё Макар насмешливо:

– Эх, ведьма, пупырь у тебя заместо головы отрос. Никак уразуметь не можешь. Это тебе, нежити, Чернобог повелитель. Своё я отбоялся. Нонче я человек вольный. Никогда душегуб власти надо мной иметь не будет, какими бы муками не грозил.

Заверещала ведьма, махнула костлявой рукой волкам:

– Несите в мешок его каменный!

Лязгнули зубами двухголовые волки, пустота в их глазах чернотой налилась, схватили Макара и унесли в чащу леса. Ведьма в ладоши хлопнула, ступа с помелом пред ней предстала. Села в ступу, взмыла вверх и вслед волкам полетела.

Только скрылись прислужники Чернобога, суматоха поднялась среди ночниц, вцепились они в Бранибора:

– Беги, спасай дедушку Макара!

Но недвижим Бранибор, смотрит невидящими глазами. Сердятся ночницы:

– Ну, болван болваном! Отлепляйся от дерева, небось, не шишка, чтобы задарма на дереве висеть.

Столкнули они Бранибора, упал он колодой, лежит не шевелясь.

Собрались вокруг ночницы, с испугом рассматривают:

– Часом, не помер ли служивый?

– Вроде дышит.

– А пошто валяется, будто старый бражник?

Потеребили они его, а всё одно, не шевелится Бранибор.

– Дедушку Макара выручать даже не думает! – негодуют ночницы.

Затем приуныли:

– Что же делать?

– Давайте, сестрицы, поплачем, – предложила одна из них.

– Поможет? – поинтересовалась самая любопытная.

– Не знаю, но охота такая от горести берет, что даже в носу щиплет, – ответила ночница и всхлипнула.

Пристроились её сестрицы рядышком и только собрались плакать, как заухал филин.

– Кыш! Не видишь, мы заняты!

Филин спустился с ветки и ещё более сердито ухнул, показывая на дупло.

– Ой, – всполошилась та, что предложила плакать, – мы же о Парамоне забыли! Он в дупле досель!

Подскочили, платья отряхнули от сухой травы и полетели вытаскивать Звона-Парамона.

Парамон уже сам, кряхтя, сползает с дерева. На чумазом лице можно было различить только глаза сверкающие гневом. Прелая листва и сухая трава торчали из всклокоченных волос. Платье его походило на замызганную тряпку. Трудно было узнать Парамона. Всегда щеголеватый и благодушный глашатай сейчас походил на рассвирепевшее огородное пугало. Увидев ночниц, накинулся на них с кулаками:

– Безобразницы! Уши-то я вам надеру! Пошто меня за нос таскали? Меня! Почтенного человека засунули в грязное дупло!

Не ожидали ночницы такого, растерялись, а Парамон негодует, ярится дальше некуда.

– Вот уж отбузиную всех вместе и каждую в отдельности! Вот уж задам вам трёпку! И ваш защитник Макар не поможет!

Сбились в кучку ночницы, испугано моргают, виновато молчат.

– Эй, Макар! – загорланил Парамон во все гордо. – Иди, спасай своих внучек от меня, а то за себя не ручаюсь! Держите меня, все кто есть в округе, кулаки чешутся поколотить маракушек!

Ночницы, разом всхлипнув, заплакали в голос:

– Нет Макара. Пропал-сгинул наш дедулечка.

– Как так? В жизнь не поверю, что сгинул-пропал Макар! – разволновался Парамон. – Не такой он человек! Что случилось?

– Утащила его ведьма в темницу к Чернобогу.

– Бранибор куда смотрел? – нахмурился Звон-Парамон. – Пошто не защитил Макара?

– На Бранибора ведьма чары напустила. Вон он лежит в остолбенелых чувствах, еле дышит, – показали ночницы на лежащего под деревом Бранибора, которого Парамон сразу и не приметил.

– Стоит на минуточку отвернуться, как сплошные безобразия происходят! – возмутился Звон. – А вы куда смотрели? – напустился он на ночниц.

Вместо ответа ночные девы зарыдали в голос, размазывая слёзы по щекам.

– А ну-ка, ша! – рявкнул Парамон, да так рявкнул, что ночницы вмиг умолкли. – Заканчивайте сырость разводить. Знаете, где замок Чернобога?

– Знаем, – закивали головами ночницы. – Но боимся туда идти. Ведьма грозилась превратить нас в дорожную пыль. Будет ветер нас гонять, дождь прибивать, всяк прохожий ногами топтать.

– Да вы только дорогу укажите, большего от вас и не требуется. А супротив ведьминого чародейства у нас тоже кое-чего найдётся, – весело подмигнул Парамон ночницам. -Небось, не зря столько лет эхом бестелесным обитал на этом свете. Уж нагляделся премудростей. Для доброго дела и пригодились.

Почесав задумчиво в затылке, сказал:

– Значит так, девчонки, наказ у меня к вам непростой. Надобно вам сей же час плакун траву найти.

Обрадовались ночницы:

– Трудов сей наказ нам не стоит. Мы плакун траву как собираем, так и сберегаем. В дупле она хранится, филин – караульщик той травы.

Принесли плакун траву ночницы, положили перед Парамоном:

– Чем ещё подсобить?

– Теперича не мешайте, – отвечал Звон.

Взяв траву плакун, обратил корень на восток, заговорил:

– Плакун, плакун! Плакал ты долго и много, а выплакал мало. Не катись твои слёзы по чисту полю, не разносись твой вой по синю морю. Будь ты страшен злым бесам, полубесам, старым ведьмам. А не дадут тебе покорища, утопи их в слезах; а убегут от твоего позорища, замкни в ямы преглубокие. Будь моё слово при тебе крепко и твердо. Век веком!

Три раза повторил Парамон заговор. Задрожал воздух над Бранибором, шипение злобное раздалось. Выползла из груди воина змея холодная, что сжимала его сердце, не давала ему вздохнуть, ясны очи открыть, белый свет видеть. Выползла, зашипела на Парамона, зубы ядовитые выставила. Бросил Парамон плакун траву на змею, завыла гадюка ведьмовским голосом, клубком сворачивается – разворачивается, крутится-вертится, хвостом по земле стучит. Билась, билась, да издохла. Тут же прахом стала. Ветерок поднял змеиный прах, развеял и следа от неё не осталось.

Поднялся на ноги Бранибор, в ноги поклонился Парамону:

– Спасибо, друг мой верный! Кабы не ты, век мне чурбаном лежать. Всё видел, всё слышал, а шевельнуться не мог, – затем виновато вздохнул. – Повиниться должен я перед тобой, Парамон. Не думал, что польза какая от тебя будет, уж больно росточком ты не удался, ты уж не серчай.

–Мал горшок, а кашу варит, – подмигнул Парамон. – Но надобно нам теперича не только Марьюшку сыскать, но и Макара.

Глава X

Не чуя под собой ног, примчалась Гипотенуза к берёзе. Бока у неё ходуном ходят, язык вывалила, дух с трудом переводит. Смотрит, рядом с берёзой верстовой камень на бычью голову похожий лежит. Недалече лошади Макара и Бранибора ушами прядут, хозяев ждут. Чуть в стороне Конь-Огонь на привязи мечется. Прищурилась коза, хвостом недовольно махнула, проворчала, глядя на лошадей:

– Будь я столь смирной, волки давным-давно забыли бы, каково моё мясцо на вкус.

Обернулась к Коню-Огню, а он сияющим копытом бьёт, шёлковой гривой трясет. Одна шерстинка у него золотая, другая серебряная, словно жар горит Конь-Огонь. Оглядела себя Гипотенуза: шерсть всклокоченая, репейником спутанная, копыта сбиты и рог обломан. Обидно стало, накинулась на Коня-Огня:

– Пока я себя не жалеючи красоту теряю, некоторые раскрасавцы в праздности удила грызут! Глянь, глянь, – подсунула она под морду коня свою голову, – рога лишилась! От тебя же пользы, как от пудовой свечи в канделябре.