Аделаида Крестовская. Карты судьбы

Глава 16 Не на ту напали!

Утром я спустилась на первый этаж и с опаской выглянула во двор. По земле клубился туман, но на уровне глаз его уже не было. Солнце пробивалось сквозь утреннюю дымку, обещая погожий день. Вчерашний кошмар казался дурным сном, но ведро в углу прихожей напоминало — нет, не приснилось.

Я умылась ледяной водой из рукомойника, оделась и вышла на крыльцо. Туман стелился по земле, цеплялся за кусты, прятался в тени, но уже не был той враждебной стеной, что окружала меня ночью. Я сделала шаг, другой — и без происшествий добралась до сортира.

— Доброе утро, — сказала я пустоте, возвращаясь. — Надеюсь, вы сегодня будете паиньками.

В доме я первым делом затопила печь и поставила чайник. Затем заглянула в приемную и была неприятно поражена — все окно с той стороны было заляпано чьими-то руками. Притом некоторые отпечатки ладоней находились практически на самом верху.

Я подошла ближе, вглядываясь в следы. Отпечатки были странные — нечеловеческие. Слишком длинные пальцы, слишком широкая ладонь, а некоторые и вовсе с шестью пальцами. И все они тянулись снизу вверх, будто кто-то лез по стеклу, цепляясь за раму.

— Ну и компания мне досталась, — пробормотала я. — То туманные твари с зубами, то шестипалые верхолазы.

Вышла на улицу, чтобы рассмотреть все это дело внимательно. Тут же рядом нарисовался вчерашний мальчишка с газетами.

— Доброго утречка, барышня Аделаида, — поприветствовал он меня.

— Доброго, — кивнула я.

— А чего это Вы на ночь ставни не закрыли? — поинтересовался он.

— Да как-то не подумала про это.

— А надо было подумать. Это же Лиговка, тут не только всякие хулиганы шатаются, но и по ночам всякие твари ходят.

— Уже заметила, — хмыкнула я, продолжая рассматривать стекло.

Я потыкала пальцем в один из отпечатков — он еще был слегка влажный и липковатый.

— Н-да, — только и проговорила я.

Васька подошёл ближе, задрал голову и присвистнул.

— Ничего себе! Это кто ж так высоко забрался? Мимо вас тут что, люди на ходулях ходили или акробаты?

— Акробаты, — усмехнулась я. — Цирк шапито на дому.

Я отошла подальше, чтобы разглядеть всю картину целиком. Отпечатков было много — они покрывали почти всё большое окно приёмной, будто ночью здесь прошёл целый взвод странных созданий. Некоторые следы обрывались на середине, некоторые тянулись к самой раме. И все — снаружи.

— Гадость какая, — поморщилась я.

— Вот я и говорю, что надо ставни на ночь закрывать, — деловито проговорил мальчишка. — А то увидишь такое на стекле и рассудка лишишься.

Недалеко от нас крутилась девчонка лет семи с лотком на шее, на котором лежала разная мелочовка. Она периодически бросала на нас любопытный взгляд. Потом не выдержала и подошла.

— Спички, свечки, мыло, — тоненько протянула она.

Я обернулась к девчонке. Лет семи-восьми, худенькая, с серьёзным личиком и цепким взглядом, какие бывают только у детей, рано познавших нужду. Лоток на шее был самодельным, но крепким, а товар разложен аккуратно — видно, приучали к торговле с самого раннего детства. Да, в этом времени детям не позавидуешь, взрослеют рано, детства и не видят, этакие маленькие работники.

— Сколько свечи стоят? — спросила я, прикидывая, что в хозяйстве пригодится.

— Три копейки парафиновые, пять — восковые, — бойко отрапортовала девчонка. — Спички — копейка коробок. Мыло хозяйственное — две копейки. Могу половинку продать или четвертушку.

— А мыло туалетное есть?

Девчонка глянула на меня с уважением. Видимо, не каждый день барышни с Лиговки туалетное мыло спрашивают.

— Есть, — кивнула она. — С запахом. Розовое. Десять копеек.

Я полезла в карман за мелочью. Васька стоял рядом, с интересом наблюдая за нами. Девчонка поглядывала на него с вызовом — мол, чего вылупился?

— А ты чего здесь крутишься? — спросила она наконец. — Тут моё место.

— Твоё место — у булочной, — парировал Васька. — А тут я барышне помогаю. Она в этом доме теперь живёт.

Девчонка уставилась на меня круглыми глазами.

— В этом? — переспросила она. — В проклятом?

— Ага, — усмехнулась я. — Нравится мне тут. Спокойно, соседи не шумят. Ночью, правда, всякие шастают, но мы с ними договоримся.

Девчонка перекрестилась мелко, но отходить не торопилась, только спросила шёпотом:

— А правда, что там девица утопленная ходит?

— Правда, — кивнула я с серьезным лицом.

Васька фыркнул. Девчонка посмотрела на меня с сомнением, но торговлю не прекратила.

— Так брать будете чего? — напомнила она.

— Возьму свечи восковые, — решила я. — Штук пять. И мыло розовое. И спичек пару коробков.

Пока она отсчитывала товар, я спросила:

— А тебя как зовут?

— Клавкой, — буркнула она. — Клавдия, то есть.

— А меня Аделаида, я могу предсказывать прошлое и будущее, на картах гадать и нечисть изгонять.

Клавка снова глянула на меня с сомнением. Потом перевела взгляд на окно со странными отпечатками, на Ваську, который уже вовсю разглядывал её товар. Девчонка кивнула, спрятала деньги в карман фартука и пошла дальше, то и дело оглядываясь. Васька посмотрел ей вслед и сказал солидно:

— Хорошая девка. Только вредная. Ой, — ойкнул мальчишка, подхватил свои газеты и быстро перебежал на другую сторону улицы.

В мою сторону походкой вразвалочку направлялся какой-то неприятный тип. Он улыбался во весь рот, сверкая золотой, а может, позолоченной вставкой вместо передних зубов. Картуз у него был залихватски заломлен на бок.

Я мгновенно напряглась. Такие типы по моему прошлому опыту ничего хорошего не предвещали. Либо вымогатель, либо местный авторитет, решивший проверить, что за птица залетела на его территорию, а может, и то и другое вместе.

— Здарова, красавица, — протянул он, подходя ближе. Голос у него был низкий, с хрипотцой, явно прокуренный и пропитой. — Слышал, новоселье тут у нас? А меня не позвали?

Я стояла прямо, внимательно рассматривая гражданина.

— А вы кто будете? — спросила я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Сосед?

— Можно и сосед, — усмехнулся он, оглядывая меня с ног до головы. Взгляд у него был липкий, неприятный, оценивающий. — Я тут, можно сказать, главный по Лиговке. За порядком слежу. Чтобы всякие… посторонние не шалили.

— Посторонние — это кто? — уточнила я.

— Ну ты, например, — он шагнул ближе. — Документики есть? Прописана где? А то ходят тут всякие, а мы потом отвечай.

Я усмехнулась про себя. Типичный вышибала денег. Сейчас начнёт пугать полицией, поджогами, а в конце попросит «на чай».

— Документы у меня в порядке, — ответила я. — У Петра Ильича можете справиться, он мой поручитель.

При упоминании Петра Ильича тип слегка сдулся. Видимо, имя было известно даже на Лиговке.

— Ну, Петра Ильича мы уважаем, — протянул он, но не отступил. — Только он тут не живёт, а ты тут будешь жить. Значит, с нами дружить надо. А дружба она, знаешь, чем скрепляется?

— Чем же? — спросила я, хотя ответ уже знала.

— Малой кровью, — осклабился он. — Двадцатка серебром в месяц — и никто тебя не тронет. И окна целы будут, и товар, если торговать надумаешь. А не захочешь по-хорошему — по-плохому будет. Сама понимаешь. Вдруг где-нибудь что-нибудь загорится, или сама случайно на перо налетишь.

Я смотрела на него и думала. В моём времени таких называли рэкетирами. Здесь, видимо, тоже хватало. Но платить этому уроду двадцать рублей? Да ни за что.

— Слушай, золотой, — сказала я, переходя на доверительный тон с характерным акцентом. — Позолоти ручку, всю правду расскажу: что было, что будет, чем дело кончится, чем сердце успокоится.

Схватила его за руку и быстро-быстро начала пальцами водить по ладони, повторяя одно и то же. Тип слегка опешил.

— Ты мне зубы не заговаривай, — неуверенно сказал он, вырывая у меня руку из ладони. — Меня эти ваши цыганские штучки не берут.

— Не берут, так не берут, — я нехорошо улыбнулась. — Только проклятье на тебе лежит черное. Оно по мужской линии передается — все мужики в вашем роду кто от пьянки сгинул, а кого в пьяной драке зарезали да забили насмерть.

— Откуда знаешь? — подался он вперед.

— А я много чего знаю и вижу. Так вот, мой золотой, — я взяла двумя пальцами его за верхнюю пуговицу и потянула к себе, — Ты бы не лез ко мне, не тревожил черные силы, а то утащат они тебя в Лиговский канал и будешь по нему плавать в раздувшемся виде с обглоданным лицом. Усек?

Он уставился с каким-то ужасом в мои глаза, а затем закивал, как болванчик, не отводя своего взгляда.

— А говоришь, не действует, — хмыкнула я про себя. — И еще, дорогой мой, ты теперь мой должник за угрозы, надо будет рассчитаться. Понял? - уже проговорила я вслух.

— Поняяял, — из уголка рта потекла тонкой струйкой слюна.

— Аделаида тебя к себе позовет, и ты все сделаешь, что я скажу. Понял?

— Даааа, — лицо у него сделалось каким-то дебильным.

— Все, проваливай, — я брезгливо оттолкнула его от себя.

Тип попятился. Он развернулся и быстро зашагал прочь, даже не попрощавшись. Я смотрела ему вслед и улыбалась. Не растеряла я свои навыки, все при мне.

Из-за угла выглянул Васька.

— Ушёл? — спросил он шёпотом.

— Ушёл, — кивнула я. — А ты чего спрятался?

— Так это ж Спирька Косой, — объяснил мальчишка. — Он тут всех строит, дань собирает. С ним лучше не связываться.

— Уже не связываюсь, — усмехнулась я. — Он теперь сам ко мне не сунется. Боится.

— Чего?

— Черных сил, — я состроила страшное лицо.

Васька посмотрел на меня с уважением и опаской одновременно.

Я вернулась в дом, плотно закрыла дверь и задвинула засов. День только начинался, а уже столько событий. Интересно, что ещё принесёт этот проклятый, но такой родной уже дом.

Глава 17 Обустройство

После завтрака я взяла стул, ведро с водой и тряпку и вышла на улицу отмывать это безобразие. Мне было наплевать на прохожих и зевак, ибо надо было, во-первых, избавиться от вековой пыли, а во-вторых, отмыть отпечатки непонятных сущностей на стекле.

Я намочила тряпку, встала на стул и принялась за работу. Вода сразу стала мутной, грязной — видно, к стеклу давно никто не прикасался. Отпечатки отмывались с трудом, будто впитались в поверхность, но я терла настойчиво, с остервенением.

— Ишь, расплодились, — бормотала я, счищая очередное пятно. — Приходят тут, лапами своими липкими всё измазывают. Нашли себе развлечение.

Прохожие поглядывали на меня с любопытством, но никто не подходил. Проклятый дом пользовался дурной славой, и даже просто стоять у него на тротуаре желающих находилось немного. Только торговка с соседней лавки перекрестилась, увидев меня на стуле с мокрой тряпкой.

— Барышня, вы бы осторожней, — окликнула она. — Стул-то шаткий.

— Ничего, — отмахнулась я. — Нормальный у меня стул, крепкий.

Кое-как отмыв нижнюю половину, я слезла со стула, чтобы его переставить, и тут заметила, что на стекле, в самом верху, там, где были отпечатки шестипалых ладоней, остались едва заметные разводы. Они не оттирались — будто въелись в стекло намертво.

— Ну и ладно, — сказала я, разглядывая свою работу. — Пусть остаются. Будете знать, что здесь хозяйка — и она вас не боится.

Я переставила стул в другую сторону, залезла снова и продолжила. Вода в ведре уже была чёрной, тряпка — грязной, но на стекле все еще оставались грязные разводы.

— Помочь? — раздался голос сбоку.

Я обернулась. На тротуаре стоял молодой парень лет восемнадцати, в простой рубахе и картузе, с добродушным лицом и цепкими глазами. Рядом с ним топтался мальчишка-подмастерье, судя по фартуку — из мясной лавки.

— Не надо, — ответила я. — Сама справлюсь.

— Да я не из праздного любопытства, — улыбнулся он. — Мы тут через два дома лавку держим. Пётр Ильич нам наказал, чтобы мы за барышней присматривали и, если надо, помогали. А вы, смотрю, сами управляетесь, да только стул у вас ненадёжный.

Я глянула на него внимательнее. Не похож был на вымогателя или хулигана. И имя Петра Ильича назвал — значит, свои.

— Тогда подержите стул, — согласилась я. — А то мало ли.

— Давайте я вам лучше лестницу принесу, — предложил он.

— Неси, — согласилась я.

Он сбегал в лавку и принес лестницу, которую тут же поставил около окна, так, чтобы она не ездила.

— Я придержу, — сказал он.

Парень подошёл, помог мне забраться и вцепился в лестницу мертвой хваткой. Я терла, а он молча смотрел. Потом спросил:

— А правда, что вы гадалка?

— Правда, — не стала отпираться я. — Карты, предсказания, снятие порчи. Приходите, если требуется.

— Я, может, и приду, — задумчиво протянул он. — У меня тут дело одно... неладное. Да всё не решусь.

Я слезла со стула, выплеснула грязную воду в канаву.

— Приходите, не бойтесь. Я никому не рассказываю, что клиенты говорят.

Он кивнул, подхватил свою лестницу и ушёл в лавку. А я вернулась в дом, налила свежей воды и принялась отмывать окно внизу.

— Барышня, а вы чего тут окно намываете, как обычная девка? — послышался знакомый голосок за спиной.

— А я и корсет не ношу, — хохотнула я, поворачиваясь к обладательнице голоса.

Рядом стояла Машка с большой корзинкой.

— Чего тебя к нам занесло? — спросила я.

— Хозяева велели вам отнести вот немного провизии, да барынька записочку для своего дружка передала, — зашептала Машка. — А вы это дело бросайте, а то руки будут грубые да некрасивые, а вам этими руками еще работать.

— Ну да резиновых перчаток здесь нет, — вздохнула я.

— Чего? — не поняла Машка.

— Да ничего, — махнула я рукой.

— Так, всё, бросайте. Я после обеда к вам приду и перемою сама все окна, — она вырвала у меня из рук тряпку.

— А как же хозяева? Они тебя отпустят? — удивилась я.

— Барынька всё время ревёт и собирает вещи. На меня только кричит и гоняет. Ей старшая горничная помогает. А барин весь занятый, ему не до меня, — она тяжело вздохнула.

— Ну если ты мне поможешь, то идём хоть посмотришь, как я устроилась.

— Да мне же пока некогда, надо записочку отнести, а потом я уже приду, — она нерешительно посмотрела на дом.

— Договорились, — кивнула я. — Я буду тебя ждать. Ты не знаешь, где можно купить матрас там или тюфяк на кровать?

— Знаю, — оживилась Маша. — Тут недалече, на Лиговском рынке, баба Акулина торгует. Она и перины шьёт, и подушки, и одеяла. Небогато, но со сноровкой. Скажете, что от меня — она вам и скидку сделает, и добротный товар подберёт.

— А деньгами не обманет?

— Что вы, барышня, — засмеялась Маша. — Акулина — баба честная, ей всю округу знают. Иначе б не торговала.

Я заглянула в корзинку, которую Маша поставила на крыльцо. Там лежал кусок пирога, пара яиц, сало, хлеб, даже горшочек с медом. Пётр Ильич не забывал о тех, кто ему помог.

— Передай Петру Ильичу большое спасибо, — сказала я. — И Марье Семёновне, если увидишь.

— Передам, — кивнула Маша и зашептала: — А она, барыня наша, уезжает вот на днях. В деревню, к матери. Сказала, надолго.

Я промолчала.

— Ладно, беги с записочкой, — сказала я. — А я пока домом займусь.

Маша убежала, а я вернулась к окну. Глянула на мутное стекло, на разводы, которые никак не оттирались, и махнула рукой. Пусть до обеда сохнет, потом Маша поможет — вдвоём быстрее управимся.

Я занесла продукты в дом, разложила их на кухне. Пирог решила оставить до вечера — может, Маша останется, вместе поужинаем. Яйца и сало прибрала в холодный угол. Мед поставила на стол, отломила кусок хлеба и с наслаждением съела, запивая горячим чаем.

Хорошо. Тихо. Только половицы иногда поскрипывают — то ли ветер, то ли кто-то невидимый ходит по второму этажу. Я посмотрела на потолок и решила, что это просто гуляют лаги с мышами.

— Всё, — сказала я себе после того, как допила чай. — Теперь — на рынок, за периной или тюфяком, посмотрим, что там у нас с ценами. А то на одних голых досках не належишься. И надо бы траты попридержать, а то там копейка, там копейка и всё — в кошельке ветер гуляет.

Я глянула на розовое мыло и вспомнила девчонку. Вот как-то в этом мире я к себе больше детей располагаю, чем в моем. Почему-то тянутся они ко мне. Хотя в своем времени я, честно говоря, их не любила. Но здесь дети были другие, серьезные какие-то и наивные одновременно. Мне их было жалко.

Я взяла кошель, заперла дом и пошла искать рынок. Маша объяснила дорогу — недалеко, через два перекрёстка, там, где лавки теснятся друг к другу и пахнет квашеной капустой и свежим хлебом.

Рынок на Лиговке оказался шумным, пёстрым, ничуть не хуже тех, что я знала в своём времени. Торговали здесь всем — от гвоздей до кружев. Бабки с корзинами выкрикивали цены, мужики в фартуках ругались и торговались с покупателями, дети шныряли между ног, выпрашивая мелочь.

Я нашла лавку Акулины быстро, ее тут все знали. Полная баба в чистом расшитом фартуке, с тяжёлыми руками и цепким взглядом, она сразу учуяла покупателя.

— Что надобно, барышня? — спросила она, окидывая меня оценивающим взглядом.

— Перину на кровать, — сказала я. — И подушки. Маша меня к вам послала, сказала, вы не обманываете.

При имени Маши лицо Акулины чуть смягчилось.

— А, Машка... Хорошая девка. Ну, коль от неё, то и товар покажу. Тебе какую перину? Лебяжью, гусиную? Или попроще, с пером?

— Попроще, — вздохнула я, прикидывая, сколько осталось денег. — Но чтоб мягкая была. А то спать на одних досках — не сахар.