С тенью на мосту

3

Следующим утром во двор торжественно выкатилась большая карета, запряженная двумя лошадьми. На облучке горделиво сидел маленький, похожий на жука, кучер Ян в своей праздничной фуражке и ждал нас. Я и Милон, одетые в дорожные костюмы, погрузили чемоданы. Ясинька пихнула мне в руки большую плетеную корзинку с горячей едой, и мы, под нестройные пожелания хорошей дороги уселись по местам. Сойка не вышла попрощаться. Я видел, как она с задумчиво печальным лицом наблюдала за нами из окна.

Ян потянулся, глянул на небо, еще полностью не растворившее ночную синеву, и сказал:

– Доберемся-то хорошо, а обратно – не знаю.

– Чего это ты не знаешь? – фыркнул Милон. – Погода отличная, только начало осени. Жара стоит.

– Таки жара, – согласился Ян, – но обратная дорога обычно хуже бывает.

Он дернул поводья, и карета легко, будто скользила по маслу, двинулась вперед. В тот момент я увидел, как Сойка все же выскочила из дома и растерянно махнула мне платком, а потом она резко осунулась, и Ясинька сочувственно приобняла ее. Проезжая мимо подворья, я заметил высокую и безмолвную, будто высеченную из камня, фигуру Малого, стоявшего за забором: он тоже нас провожал.

До наступления темноты мы доехали до постоялого двора, в котором Милона все давно знали и принимали как почетного гостя. Мне предоставили собственную комнату и через час позвали на ужин в трактир, выкрашенный в ярко-зеленый цвет, расположенный в том же дворе.

В помещении горел тусклый, рассеивающийся в крепком табачном тумане, свет. В воздухе, помимо застарелого, прогорклого запаха табака, витал запах кислого, мужского пота, сродни прокисшей капусте. За длинной стойкой, напротив стенки с пивом и вином, сидело несколько мужиков, одного из них я узнал, это был наш кучер. Справа от двери, за столом, накрытым скатертью, сидел Милон.

– Ну, как тебе это злачное местечко? – поинтересовался довольный Милон. – Всей душой люблю такие дьявольские места, я будто возвращаюсь в молодость. Да-да, я в свое время немало проводил времени в таких заведениях, – пояснил он, заметив мой удивленный взгляд. – Это я сейчас толстый и лысый, а тогда… – он мечтательно повел носом, – эх, этот запах, когда ты бесстрашный, верящий в то, что молодость бесконечна, и можешь смело надрать задницу смерти. Аха-ха! Ну, что, приступим к поглощению зелья из дьявольского котла? – подмигнул он полной хозяйке, поднесшей нам горячее – суп и жареную баранину с рисом.

– Ох, Милон, шутник ты! Сам император, расплакался бы от счастья, если попробовал мое зелье! Да добавки еще бы попросил, – пококетничала хозяйка с высокой, похожей на разрушенную башню, прической.

Рядом за стол уселись два мужика в рабочей одежде, попросили мяса и начали жадно чавкать, наспех проглатывая большие куски, и столь шумно же отхлебывать пиво с огромных жестяных кружек.

– Слыхал, что творится в Берсехе? – начал один мужик в синей рубахе. – У меня свояк там живет, так он говорит, что уже две семьи заболели чертовщиной какой-то. И самое главное, бог пойми, как лечить-то. Свояк говорит, что дальше от Берсехи люди также заболевали и пропадали потом. Как бы до нас эта напасть не дошла.

– Не приведи господь! – воскликнул второй, в грязно-серой рубахе, мужик. – Мало нам проблем в этой жизни. Надеюсь, не чума это какая-нибудь? – он перекрестился.

– А черт знает, может и чума. Но если это так, то нам ничего не поможет: ни молитвы, ни бог, все равно пойдем все к чертям в ад. А то может и лучше там будет, чем здесь, – мужики загоготали. – Давай хоть пива наедимся, а то вдруг в последний раз. На небесах нам пивка-то не подадут: чертяки кипятком заливать будут. Эх, хозяйка, еще налей!

Дальше мужики начали обсуждать работу, а я переключился на свои нехорошие мысли, до тех пор, пока в трактир не забежал запыхавшийся чумазый мальчишка. Он остановился напротив мужика в синей рубахе и захныкал:

– Папка, я так и знал, что ты здесь! Ты же обещал!

– Ну да, обещал и что? – нехотя признался мужик.

– Ну, папка! Ты же обещал, обещал! – заныл он сильнее.

– Вот чертяка, не даст отдохнуть. Следил за мной что ль? Думал, хоть время для души найду, – мужик пригорюнился, обхватив голову грубыми, со ссадинами, руками.

– Ну ты же обещал, что оставишь монету на мой подарок! Ты в прошлом году тоже обещал да пропил! И сейчас пропьешь, – мальчишка начал растирать слезы с одного глаза, а другим внимательно следил за отцом, успевая легонько подергивать его за рукав рубахи, – папка, а папка, ну отдай монету, ну что тебе жалко сыну на день рождения?

– Ты что отцу не доверяешь, считаешь, что я обманщик? – неубедительно рявкнул мужик.

– Нет, папка, ты хороший, ты очень хороший папка, только дай монету сейчас.

Мужик тяжело вздохнул, порылся в кармане и, словно отрывая от сердца, нехотя протянул монету сыну.

– Спасибо папка, ты самый лучший папка на свете! Завтра еще дедуля обещал подарок, и я буду самым богатым!

– Что еще за подарок дедули? – крикнул ему вдогонку мужик, досадливо махнул рукой и тоскливо посмотрел на мужика в серой рубахе. – Эх, на пиво не подкинешь, братец? А то сам понимаешь, дети…

Подслушав с замиранием сердца разговор, я почувствовал, как тяжелое прошлое, которое я так тщательно пытался скрыть в задворках своего мозга, тяжелым сапогом выбило хлипкую дверь, и я оказался в гуще воспоминаний. Что-то пробормотав Милону насчет уборной, я вышел степенным шагом, а потом ринулся в сторону, куда побежал мальчишка. Он выскочил со двора и направился на другую улицу, насвистывая задорную мелодию. Вскоре он завернул за угол, и я увидел, как остановившись возле лавки, он начал разговаривать со стариком.

Все вдруг закричало внутри меня, что этот старик вовсе никакой не старик. Дикая злоба вырвалась из меня, как густое варево, плюющееся лопающимися пузырями, вырывается из котла. Я, схватив первый попавшийся на глаза увесистый булыжник, выпрыгнул из-за угла словно зверь, прыжком пересек расстояние до старика, резко схватил его за воротник пиджака и рванул к себе, замахнувшись булыжником, готовым в секунду размозжить ему череп.

– Что вы делаете? – закричал мальчик, повиснув у меня на руке. – Отпустите моего дедушку! Не смейте его бить!

– Дедушку? Это монстр! Ты не понимаешь, его нужно уничтожить, пока он… – в тот момент, словно проснувшись, я посмотрел на лицо старика: это был обычный пожилой человек, с ужасом взирающий на меня полными отчаянья и непонимания глазами, что же такого плохого он мог сделать молодому юноше, желающему ему смерти.

Как во сне я отбросил булыжник, осторожно посадил обратно обмякшего старика, несвязно и, запинаясь, попросил прощения за то, что напугал, несколько раз поклонился и ринулся бежать со всех ног, унося с собой позор и ужас того, что мог натворить.

По дороге я расплакался: лицо этого старика было так похоже на лицо Бахмена. Около часа, а может и больше, я сидел на заднем дворе, за трактиром, на старой деревянной бочке, воняющей рыбой, и глядел на ночное небо. После всех событий, произошедших со мной в детстве, я боялся оставаться наедине со своими мыслями, обкладывая себя газетами и книгами. И даже дар чтения я объяснял себе как то, что получил сам, благодаря урокам и моим старания. Я боялся, что если не буду себе это внушать, то возненавижу книги, а я никак не мог этого допустить: книги спасали меня от размышлений о моем прошлом. Я старался ступить на новую дорогу, чтобы жить заново, как советовал Ладо, но сегодня прошлое, обжигающей волной, неожиданно хлынуло, подмяв под себя все мои старания скрыться от него.

Мимо меня, в спешке, пробежал рабочий трактира, но вдруг обернулся, подбежал ко мне и крикнул:

– Ты, Иларий?

Я кивнул, и он разразился громом ругательств. Оказалось, что весь постоялый двор уже около часа был поднят на уши, так как кто-то на соседней улице напал на беззащитного старика, а Милон тоже поднял тревогу: я ушел в уборную и пропал.

– Вот окаянный, мы его ищем, ищем, а он здесь прохлаждается! – возмущался рабочий. – Да ты хоть знаешь, что он заставил беднягу Казима в выгребную яму спускаться, даже нырять заставил-то? Говорит, поскользнулся и утонул ты! А Казим все искал да искал тебя там. А твой батька, все пугал, что ежели тебя не найдем, то снесет наш трактир. Эх ты, куда потащился без спросу?

В большой прихожей зале, сидя на диване, попыхивая трубкой и нервно качая ногой, сидел Милон. Только завидев меня, он подскочил и отвесил такую оплеуху, что хозяин и рабочий радостно подпрыгнули. И я был уверен, что они с удовольствием еще бы отвесили мне напоследок пару подзатыльников.

Мне пришлось собрать все красноречие, чтобы убедить Милона, что мне стало дурно, возможно, я чем-то отравился, и у меня так кружилась голова, что мне просто необходим был свежий воздух.

– Ему стало дурно из-за вашей чертовой стряпни! – заорал Милон. – Так что платить – черта с два вам! А ты, – он ткнул пальцем в мой лоб, – будешь отлучаться только по моей команде. Еще раз такое учудишь, пожалеешь, что родился!

Когда я уходил, хозяин постоялого двора с ненавистью показал мне кулак.

4

Рано утром мы снова выехали на ухабистую дорогу. Целый день за окном было одно и то же: деревья с начинавшей едва желтеть листвой, засыхающая трава пожухлого болотного цвета, бесконечные поля, раскинувшиеся по холмам, которые с каждой верстой разглаживались и превращались в равнину, и, конечно же, люди, собиравшие последний урожай с полей. На полях особенно много было детей, одетых в старую, замызганную одежду. Они подбегали к обочине дороги, едва заметив пыль, поднимающуюся от нашей коляски, и с любопытством пытались заглянуть внутрь, чтобы узнать, что же за господа едут в таком дорогом экипаже. Кое-кто из полевых мальчишек махал нам грязной рукой и с озорством скалил зубы. Полевые девочки были стеснительнее: они мило улыбались, робко, как подсолнухи, покачивали ладошкой со стороны в сторону и опускали глаза, когда я горячо махал им в ответ.

По пути нам встретился угрюмый мужик на телеге и сказал, что в той стороне, куда мы направляемся, рухнул речной мост, и нам придется поехать по другой дороге, ведущей через «умирающую» деревню. Когда мы туда въехали, сразу стало понятно, почему ее так называли: покосившиеся, полуразваленные лачуги казались, вот-вот не выдержат и превратятся в труху, как истлевшая солома. Из этих лачуг внезапно высыпались, как горох, чумазые, одетые в чудное тряпье, дети, словно все это время поджидавшие нас, и побежали за коляской.

С позволения Милона я попросил остановить кучера, и, взяв корзинку с едой, где лежало несколько десятков пирожков, испеченных Ясинькой, вышел из кареты и начал раздавать их стайке голосящих детей. Сначала я обрадовался, что пирожков точно хватит на всех, но сразу же началось нечто невообразимое, что испортило мое настроение на весь оставшийся день. Дети постарше, похватав по своему пирожку, начали отталкивать и оттаскивать малышню за волосы, перехватывая на лету, как голодные псы, пирожки, предназначавшиеся для остальных. Тем маленьким, кому мне все-таки мне удалось всучить пирожок, пришлось бежать, но старшие тут же их нагоняли, лупили и отбирали. Некоторые успевали запихнуть пирожок в рот, но их снова настигали, выбивали изо рта, куски теста разлетались, кто-то давился, все кричали и визжали. В итоге, практически все пирожки оказались распределены между четырьмя взрослыми мальчишками, а побитая малышня выла в стороне. Отъезжая, я выглянул в окно и увидел, что драка уже разгоралась между главарями, а на шум сбежались голодные подвывающие псы.

– А ты что-то другое ожидал? – философски спросил Милон, заметив мое ошеломленное лицо. – Думал, они выстроятся в линейку в ожидании пирожка, как благородные девицы? Ты думал, они будут тебя скоромно благодарить и улыбаться, аки ангелочки, а ты почувствуешь себя благодетелем всех сирых и убогих? Эти дети – животные, у них нет манер, воспитания, нет совести, понимания простых вещей. Они просто голодные животные. Вот это и отличает тебя от них. Ты был безграмотен, беден, все детство работал, но в тебе была сила и воля, порода, так сказать, благородство. Ты был умен, Иларий, ты был более воспитан, чем дети богачей, вот поэтому ты сейчас здесь и со мной, а не там, в какой-нибудь лачуге.

Только через три дня мы въехали в город, встретивший нас гулом и шумом. Я из газет примерно представлял, как выглядит он, но все же был изумлен высокими каменными зданиями в несколько этажей, огромными окнами, нависающими балконами, обвитыми зелеными растениями, и нелепыми страшными головами то ли людей, то ли зверей, пугающе выглядывающих из разных стен зданий.

– Архитектура… – многозначно протянул Милон, – в наших Холмах такое не увидишь.

Неожиданно я вскрикнул и потянул Милона к моему окну.

– Смотрите! Вот он тот самый автомобиль!

– Ай-яй-яй, – восторженно поцокал он. – Хорош, ох хорош! Небось, хозяин фабрики какой-нибудь поехал. Ну, Иларка, когда-нибудь и мы с тобой такой купим. Милон не Милон будет, если не купит! Вот хорошо справим дела и раскрутимся, тогда и посмотрим. А, ну как? Хочешь на таком поездить? – он игриво толкнул меня в бок и захохотал: – Будем мы с тобой ничем не хуже господ! Вот посмотришь!

Ян притормозил у обочины широкой каменной мостовой: нужно было посовещаться и узнать, куда дальше править. А пока было время, я отпросился у Милона зайти в расположенную сбоку от нас загадочную «Булочную», которая манила своей вывеской с изображением аппетитно нарисованного кренделя.

Я открыл дверь и «Булочная» встретила меня ароматным запахом и улыбкой милой девушки в белом чепце.

– Вам что-нибудь предложить? – спросила она, когда я долго и с интересом осматривал корзинки с выпечкой.

– Да, я хотел что-нибудь у вас купить, – я улыбался во весь рот: впервые в жизни я буду покупать что-то не базаре в Низкогорье, а в настоящей городской «Булочной».

– Выбирайте, что вы хотите.

– Можно все, что я здесь вижу выбрать?

Она улыбнулась.

– Да, вы можете выбрать любую продукцию, которую видите. Может, вы хотите, что-то определенное? Вот эти с маком, эти с изюмом, те с курагой, там сырные лепешки, эти…

– Мне сырные лепешки! – выпалил я.

– Хорошо, сколько вам?

– Три… нет, четыре… семь, давайте десять! Я очень люблю сырные лепешки. Знаете, мне мама в детстве часто их готовила. Они были с таким нежным, сливочным вкусом, ммм… будто во рту таяли, а все потому, что у нас были овцы и молоко. Я сам пас овец, а потом мама заболела и в последний раз она приготовила их ужасными, они были с плесенью, но папа их ел все равно. А потом они все умерли…

– Эмм… это хорошо, точнее, печально… с вас тридцать монет, – буркнула девушка, с подозрением посматривая на меня.

– Ах да, сейчас, – я полез в карман, нашел крупную купюру, мелочи у меня не нашлось, и отдал девушке. – Сдачу оставьте себе, – поспешил я сказать, – я все равно больше никуда деньги не трачу.

Девушка снова лучезарно улыбнулась, как и в первый раз, и я довольный, прижимая к груди пакет с лепешками, вышел на улицу.

Когда Милон спросил меня, сколько стоят лепешки, он осерчал, заорав, что это грабеж, но когда я обмолвился, что не взял сдачу, он просто рассвирепел.

–Ты, дурень! Я какого лешего тебя бухгалтерии учу? Вот только стоило похвалить, как сразу отупел. Кто так делает? Деньгами нельзя разбрасываться, иначе всю жизнь в нищете проживешь! Девка хоть смазливая была? А то и понятно, расцвел лопух как в середине мая! А ну, пойдем, я тебя сейчас жизни учить буду. Выкатывайся!

Милон вытолкал меня из кареты и, как бык на парах, потащил в булочную.

– Милая девушка, вы видите этого олуха? – не церемонясь, прошипел он. – Он только что из деревни прибыл, одурел от городского воздуха, совсем мозги потерял, пока по колдобинам добирались. Будьте добры отдать этому деревенскому простофиле сдачу с лепешек.

Девушка побледнела, молча, отсчитала сдачу, и мы, красные – Милон от гнева, а я от стыда, вышли на улицу.

5

Мы прибыли, остановившись возле одного двухэтажного большого дома из белого камня, с колоннами, аккуратными балкончиками, огороженными плетенной металлической оградой, и широкой парадной лестницей. Пока мы добрались до места назначения, которое оказалось пригородной усадьбой, пришлось проехать вдоль всего города, и мы уже порядком были уставшими, измотанными и несколько голодными: по пути Милон решил не останавливаться для завтрака, решив, что незачем попусту тратить время, так как хозяева наверняка нас и так заждались. Надежда на лепешки тоже не оправдалась: в них оказалось совсем мало сыра, да и тесто было невкусное.

Милон пыхтя, вылез из коляски, надел шляпу, поправил пиджак, прокашлялся и неуверенным шагом поднялся по ступенькам, ведущим к высокой деревянной двери. Он нажал на кнопку дверного звонка и стал ждать. Дверь нескоро распахнулась, и недоверчивая служанка несколько раз переспросила, кто мы будем.

«Похоже, нас тут не особо и ждут», – подумал я, когда увидел, как Милон неуютно сжался в своем тесном пиджаке. Но из дверей быстро выглянул тонкий и статный мужчина, и Милон снова распрямился от того, как тот горячо начал приветствовать его.

Все это время я учтиво стоял возле кареты и подошел представиться только тогда, когда Милон подал мне знак. Статным мужчиной оказался сам хозяин дома – Эрнест Корвас. Он был очень моложавого вида, с пышной кудрявой шевелюрой, гладкими и невероятно подвижными чертами лица. Окинув меня оценивающим взглядом, будто собираясь купить лошадь для скачек, он дружески похлопал меня по плечу, словно удовлетворившись увиденным.

Нам показали наши комнаты, и когда я уже привел себя в порядок, причесался и надел костюм, услужливо выглаженный служанкой, в комнату зашел, не стучась, Милон.

– Как заморская, диковинная птица! – всплеснул он руками, увидев меня. – Превосходно выглядишь, то, что надо! – он сложил щепоткой кисть и, поднеся ее к губам, смачно причмокнул.

– Дядя Милон, я, как и обещал, не задавал никаких вопросов раньше времени, но а сейчас, может, уже расскажите, зачем мы сюда приехали? – спросил я.

– А что же не рассказать, – он довольно усмехнулся, – расскажу. Мы приехали, чтобы ты познакомился с чудесной девушкой, своей будущей женой. Все уже решено, так что осталось только дело за тобой. Ты ее очаруешь, без сомнения!

– Подождите, о какой жене идет речь? – воскликнул я. – Разве для этого не нужно спрашивать согласия, моего или девушки? Что, если мы не понравимся друг другу?

– А какое это имеет значение? – фыркнул он. – Ты молод, красив, умен, и она – молода, красива, умна. Чего еще нужно? Ты испугался, что я тебе старуху с бородавочным носом отыскал? Не переживай, я долго искал подходящую партию, самую лучшую нашел! – он явно ожидал, что я его похвалю за старания.

– Скажите, а зачем нужно именно было ее искать? Разве сейчас стоит надобность в моей женитьбе?

– Сейчас не стоит, а в ноябре уже будет стоять.

– В ноябре? – возмутился я. – А моего согласия вы, дорогой дядя, не хотите ли спросить? Мы что, живем в Средневековье? По улицам уже автомобили ездят, а вы говорите о насильной женитьбе! У меня вообще-то есть свои чувства и предпочтения. И я обещал Сойке…

– Слушай меня! – Милон неожиданно схватил меня за ухо и, потянув мою голову к себе, зашипел: – Ты сейчас спустишься вниз и познакомишься с прекрасной девушкой, ради которой мы сюда и приехали. Ты будешь улыбаться, будешь добрым и милым, потому что этого хочу я. И ты все будешь делать так, как хочу я, а не ты. Понял? Я слишком много в тебя вложил сил и денег, чтобы ты брыкался как овца. Ты находишься в моем стаде, и я твой пастух. А насчет Сойки, за нее не беспокойся, я вмиг найду ей жениха, и она улетит с ним далеко-далеко, чтобы и духу ее не было возле тебя. Кивни, если понял. Так вот лучше. Если бы ты знал, сколько я сил потратил, чтобы устроить тебе богатую и сытую жизнь, ты придержал бы свой язык, – он отпустил мое ухо, оправился и предупредил: – И не смей меня позорить. Сейчас ты интеллигентный, образованный, начитанный и обеспеченный юноша, мой племянник. Если я увижу или услышу, что ты болтаешь какую-нибудь чушь, рассказывая о своих овцах, трудном детстве или о том, как с цыганами шлялся, тебе не поздоровится. Понял? А теперь застегни пуговицу, сооруди улыбку и выходи.

Ситуация была крайне плохой для меня. Я был заложником Милона, не смевшим противопоставить ему ни слова. Собрав мысли, я решил, что буду действовать по мере развития событий. Спустя пару минут я спустился в большой просторный зал, с высокими широкими окнами и громоздким каменным камином, над которым висели портреты людей. Посреди зала стоял белоснежный столик на низких ножках, а вокруг него – мягкие кресла, стулья и диван, обитый светлой тканью с золотыми и голубыми цветами. Возле окна, занавешенного прозрачной гардиной, стоял еще более прихорошенный Эрнест в сильно облегающем светлом пиджаке и живо о чем-то беседовал с Милоном. Я сел на кресло, и скоро в дверях показались две женщины с серьезными и строгими лицами. Одна из них была еще молодой, стройной, с каштановыми волосами заколотыми гребнем на макушке, одетая в синее платье, застегнутое на мелкие золотые пуговицы до самой шеи. Вторая была старше и чуть крупнее, одетая в темно-зеленое блестящее платье с открытой горловиной и рюшами, и с такой же прической, как и у первой женщины.

Я быстро встал и поклонился. Женщины, не скрывая любопытства, посмотрели на меня, кивнули в знак приветствия, переглянулись, будто чего-то выжидали, и потом, шелестя платьями, присели на диван. Я смутился, вспомнив, что по этикету я вроде как должен был поцеловать их руки, но время было упущено, и я нерешительно остался стоять, ожидая, когда они заговорят.