- -
- 100%
- +
– Да, Милон, ты мне как отец, – сказал я и вышел из гостиной, закрыв за собой двери. – Приятных снов, папа.
9
Следующий день встретил меня мучительной болью в животе: если не считать того, что оказалось в ведре для отходов, вчера я так и не поел. Нужно было срочно хоть что-то закинуть внутрь.
Я вышел на балкон, выходящий на задний двор: там стояла наша коляска, сидя в которой, закутавшись в одеяло, дремал кучер Ян. Он сделал так, как я вчера его и попросил, хотя мне стоило немалого труда убедить его переночевать не в теплой кровати, а на улице.
Мои ноги понесли меня на кухню, и там задумчиво сидел перед распахнутым окном Герман и пил чай.
– Можно что-нибудь перекусить? – спросил я, – а то я, боюсь, не доеду.
– Конечно, – кивнул он, налил мне чай и подал хлеб с ветчиной. – Наша кухарка и Нина уехали вчера с мамой и бабушкой. Мы одни в доме, – он посмотрел на меня как-то странно. – Твой дядя, он…
– Да, он в доме ночевал, – ответил я и Герман смутился.
– Значит он…
– Да, значит, старик его надкусил, как гнилое яблоко, – я откусил бутерброд, глотнул горячий чай и почувствовал, как мой желудок успокаивается. – Какие странные обстоятельства у нашего знакомства…
– Да, уж, – усмехнулся Герман, – страннее не придумаешь.
– Передай Лане от меня привет, скажи ей, что она замечательная девушка, и я очень надеюсь, что она, куда бы ни поехала и где бы ни была, будет счастлива.
Он кивнул.
– Обязательно передам. Кстати, с днем рождения тебя.
– У меня сегодня день рождения? – изумился я, а потом хлопнул себя по лбу: – Точно, я и забыл! Но откуда ты знаешь?
– Ты сам вчера говорил, – засмеялся Герман. – Забыл?
– Точно, забыл.
– Знаешь, я хочу подарить тебе подарок. Подожди меня здесь, – он вышел и вскоре вернулся с маленькой оловянной фигуркой мускулистого усатого мужчины в полосатых штанах и подтяжках, держащего на весу две огромные гири. – Это силач Джонни. Моя любимая детская игрушка. Она всегда помогала мне, когда я был болен. Я не выпускал ее из рук, засыпал и ел с ней. Я смотрел на этого силача и мечтал, что когда-нибудь буду таким же… Я хочу, чтобы ты ее взял. Это самое лучшее, что я могу подарить тебе.
Я был растроган, и мы обнялись.
– Береги себя Герман, – сказал я. – Хорошо?
– Хорошо. И ты себя береги. Может, когда-нибудь свидимся еще.
Спустившись в гостиную, я увидел по-прежнему спящего Милона, который развалившись на диване, вовсю храпел, а из его рта, на невинно девичью подушку, тонкой струйкой стекала слюна. Рядом с ним валялся опрокинутый бокал с засохшими каплями вина. На удивление, он быстро проснулся, как только я начал его тормошить.
– А? Что? – он заспанно затрепыхался и поднялся с дивана, оглядывая вокруг себя обстановку. – Ну и дела, – пробормотал он, одергивая помятый пиджак, и, взирая на меня обрюзгшим, начисто лишенным былого превосходства, взглядом, спросил: – Пора ехать?
Я кивнул. Мы загрузили багаж и сели в карету, покидая дом мечты, который сулил Милону столько возможностей, и которым не суждено было сбыться. По дороге домой он все чаще молчал, чем говорил, и если и говорил, то чаще ворчал на дорогу, на кучера, на снующих людей, лошадей и вообще все, что попадалось ему на глаза. В Холмы мы въехали только через шесть дней, так как Милон все время задерживал нас в дороге: то не хотел рано покидать постоялые дворы, то ему мешал дневной свет, то он чувствовал себя разбитым и усталым. Ян удивлялся ему, а я – нет. Я молчал, зная, что с ним происходит, и несколько раз пытался задать себе вопрос: «Почему я его не спас? Ведь можно было мне с Яном вытащить его пьяного в карету, или даже отвезти в гостиную». Но я каждый раз, когда этот вопрос всплывал, отмахивался от него как от назойливой мухи.
К дому я подъезжал с беспокойным сердцем: там все было уныло, серо и скучно. Все было похоже на невзрачную серую улитку, медленно ползущую по щербатому забору и оставляющую после себя тягучую, монотонную слизь.
На шум подъезжающей кареты вышла Ясинька, дворовой мужик и Сойка: по сроку мы должны были приехать позже, поэтому лица у всех были озадачены. И потому, как из коляски грузно вывалился Милон, будто медведь из берлоги, покусанный блохами и изъеденный плешью, они поняли, что поездка прошла неудачно, и быстро, не задавая никаких вопросов, помогли с выгрузкой и разбежались по своим местам.
Сойка несколько раз попыталась заглянуть в мои глаза, чтобы узнать, что же произошло и есть ли для нее плохие вести, но я старался не поднимать голову, чтобы не встретиться с ней взглядом. Я не хотел ее расстраивать и обманывать. Я знал, что она все поймет, что чувств, которых она ждала, у меня нет.
Вечером, как я и ожидал, она робко постучала в мою дверь.
– Ты не хочешь поговорить? – тихо спросила она, войдя в комнату. – Ты целый день меня избегаешь. Я… я понимаю, что это конец? – на ее глазах заблестели слезы.
– Почему ты так говоришь?
– Потому что я все чувствую и хочу услышать правду, чтобы не мучиться. Я и так извела себе за эти дни… мне тяжело.
Я сел на стул и сжал голову руками. Что я мог ей сказать, что я подлый лгун и обманщик? Что я обманывал ее все это время, так как никогда по-настоящему и не думал на ней жениться? Что я намеренно, зная, что Милон никогда не оставит меня в покое, предал своего опекуна и благодетеля? Что я, возможно, болен, так как внутри меня сидит зло?
– Иларий, прошу, скажи правду, – повторила она. – Ты там полюбил другую?
– Нет, Сойка, я никого не полюбил там. Но от этого все не станет легче. Хочешь знать правду, я тебе скажу. Скоро здесь все изменится. Где-то через недели три, может больше, а может меньше, – я замолчал, а она, не отрывая взгляда от моего лица, продолжила ждать своей участи. – Когда все закончится, я уеду отсюда. Навсегда уеду. Я хочу так, – ее лицо исказилось и она бесшумно, как невесомая, опустилась на стул. – Я не могу больше здесь находиться, это не моя жизнь.
– Милон все-таки женит тебя на городской? – прошептала она.
– Нет. Никакой свадьбы не состоится. Милон ничего еще не знает о моих намерениях, и не узнает… он скоро умрет. Он смертельно болен, это выяснилось там, в городе. И ты меня можешь осудить, но он заслужил эту смерть.
Она ахнула и закрыла рот руками.
– Как ты можешь так говорить, он же спас тебя?
– Он меня спас? – со злостью воскликнул я. – А я не знаю, кто меня спас. Милон ли, а может старик, который, как тень ходит за мной. И зачем меня все спасают? Зачем ты меня спасала? Может, мне нужно было умереть еще тогда, когда я не знал тебя! Может, это моя судьба была?
– Что ты такое говоришь? Я не узнаю тебя… – Сойка поднялась и попятилась к двери, будто перед ней был призрак.
– А, вот наконец-то ты видишь меня настоящего! Хватит уже притворяться, вот смотри, какой я: злой и жестокий! Старик меня раскусил, он дал мне выбор: спасти Милона или оставить его там, чтоб он мог сожрать его. Ха-ха, я оставил его там, и теперь нашему господину скоро будет конец. Вот, где правда Сойка, я не такой добрый, как ты думаешь. Ты многое обо мне не знаешь. И знаешь, что? Я врал тебе, я никогда, никогда не собирался на тебе жениться. Потому что это все бред! Зачем жениться, зачем плодить детей, если повсюду монстры? Они повсюду, они только и ждут, чтобы выползти из своей скорлупы. Мой отец был монстром, и я таким же буду. Понимаешь? Ты видела когда-нибудь по-настоящему голодных детей? Они тоже монстры, они настолько хотят есть, что готовы перегрызть друг другу глотки, только чтобы утолить свой страшный голод! Зачем им нужно было рождаться, чтобы умереть в муках? А монстры-родители, которые творят все, что хотят, считая, что раз они породили детей, то могут издеваться над ними! Я тебе не рассказывал про несчастную девочку Марию, которую мучил отец с мачехой? Где она, эта девочка? А ее тоже поглотили монстры. Вот так вот! А она так хотела увидеть море… Это все ужасно, ужасно… – я заходил по комнате, как раненое животное. – Вся правда в том, Сойка, что мы живем среди монстров, и кто хитрее, тот и успевает пожирать другого.
Она смотрела на меня глазами, распахнутыми от ужаса, из которых лились безмолвные слезы, а потом она убежала, а я рухнул без сил на кровать.
Через неделю, когда Милон отказался принимать посетителей, мы вызвали местного врача, который осмотрел его, недоуменно похмыкал и назначил обычную микстуру, объяснив неважный вид больного невидимыми патологическими процессами в организме, перед которыми он бессилен. Сойка все это время избегала меня и хранила секрет: она никому не сказала про смертельную болезнь Милона.
Я чувствовал, что Милон уже скоро обратится, хотя он внешне и не сильно изменился, разве что похудел, его глаза сильнее запали, да и он полностью перестал интересоваться делами. А это означало, что конец близок. С того момента, я приказал врезать большой металлический запор на свою дверь в комнату и начал запирать его на ночь: я знал, что Милон догадывался, что с ним происходит, подселившаяся сущность наверняка ему сообщила обо мне, а это было опасно.
Однажды, когда я уже спал, кто-то дернул дверь. Сначала легонько. Я посмотрел на часы: время было за полночь. Потом дверь дернулась сильнее и сильнее. Я подошел к двери и услышал шипящий звук вперемешку с каким-то хрипением: «Открой». Дверь начала сходить с ума, ее колошматили со всей силой и драли ногтями, и я тогда впервые в жизни поблагодарил небеса за то, что замок очень крепкий. Но днем было все спокойнее: нас окружали люди, и Милон, хоть и смотрел на меня налитыми кровью глазами, близко не подходил, а все больше прятался в своей темной спальне.
Когда приехал нотариус, старый приятель Милона, чтобы проведать его и выяснить, не желает ли тот подготовить завещание, Милон прогнал его прочь, едва не расцарапав лицо. Нотариус выскочил из дома весь бледный и, хватаясь за сердце, сообщил мне, что мой опекун явно сошел с ума, и что в таком случае завещание, даже если бы и было написано, он никак не мог бы его утвердить значит, по закону я являюсь единственным его наследником.
Предположительно за пару дней, как Милон должен был уйти, я пришел к Малому.
– Ну что, умирает? – нахмурившись, спросил он.
– Нет, не умирает, – ответил я, – превращается.
Я рассказал Малому о том, что случилось с моей семьей. Он внимательно слушал меня и молчал.
– Вот как оно значит… откуда ноги растут у странной болезни. В округе давно судачат об этом. Значит, он скоро захочет уйти?
– Да, скоро. Дня два или три осталось.
– Понятно, – вздохнул он и задумался. – Как же так получилось, что его это…
– Он остался в зараженном доме. Я там оставил его, – сказал я, столкнувшись с его испытующим взглядом. Он встал и тяжело заходил по комнате.
– Мне кажется, что ты что-то знаешь, выкладывай коли пришел.
– Он сказал, что убил твою семью.
Малый остановился и тихо проговорил:
– Значит, я не ошибался. Я знал это, только боялся, что я могу быть не прав.
– Но ты же говорил, что не знаешь, кто это мог быть?
Он пожал плечами и с горечью произнес:
– Иларий, спроси, хоть кто-нибудь ко мне был добр за всю мою жизнь? Меня шпыняли и шпыняют отовсюду, как облезлого котенка, потому что я урод и на мне клеймо убийцы. Разве я мог тебе до конца доверять? Я боялся, что ты приходишь ко мне вынюхивать, что я помню из моего прошлого. Я не мог допустить, чтобы Милон понял, что я видел его тогда в доме. Как только бы он узнал об этом, я был бы мертв. Он поэтому и сослал меня из дома, боялся, что я ему во сне горло перережу. Все время допытывался, как я убивал родителей и сестер с братом, а мне пришлось придумывать, что я во сне их зарубил, хотя я видел его ночью. Я открыл глаза в тот момент, когда он обухом топора убил моего брата, который даже не пискнул. Только раздался глухой звук, как дерево раскалывается.
Милон не убил меня только потому, что ему нужен был кто-то виноватый. Ведь все потом бы на него решили, ведь он был помощником старосты, моего отца. А так я, сирота-убийца, огромный, несуразный подросток, любящий точить топоры. Чем не идеальный вариант?
А я даже сохранил тот топор, которым он все это сделал, он у меня в сарае лежит. Все думал, когда же я смогу пустить его в дело, да каждый раз как брал в руки, дрожал, как собака под дождем. Думал все, что если память меня подводит, что если не Милон то был, а я человека ни за что порублю. Да вот так и живу, как трусливый пес, толку, что огромный…
Малый сел на скамью, сгорбился, как угрюмый великан-утес, и с лихорадочным блеском в глазах спросил:
– Ну, что, наточить топор?
Через три дня Милон был убит. Все эти дни мы караулили его, чтобы он не проскользнул незаметно. В тот день он выскочил из дома поздно вечером и направился на восток, через рощу, а там уже его поджидал Малый. Он отрубил голову извивающемуся и шипящему старику, который ничем не был похож на прежнего всесильного Милона, как паршивой курице, которой давно уже была пора на суп. Тело мы закопали там же, в роще.
– Через месяц, когда все затихнет, я уеду в город, – сказал я, смотря на огромную, нависающую над головой, луну. – А ты вернешься в свой дом, который тебе причитается по праву. Я оставлю тебя за главного. Справишься?
– Спрашиваешь? – усмехнулся Малый. – Я-то справлюсь, да только захотят ли все они принимать такого хозяина как я?
– Захотят. Я с ними поговорю. Пора уже, чтобы хоть какая-то справедливость появилась в этой жизни.
Промелькнула ночная птица.
– Малый, тебе нравится Сойка? – спросил я.
– Разве такая девушка может кому-то не нравиться? – вздохнул он. – Я полюбил ее уже давно. Да только к чему эти разговоры, когда она любит тебя, а на меня и взглянуть боится.
– Почему-то мне кажется, что она полюбит тебя тоже. Она может видеть настоящее лицо человека.
– Может заглядывать внутрь болота? Если бы это было так, то я был бы счастлив. Хотя я плохо помню, что такое счастье, оно было у меня слишком давно.
– Ты должен вспомнить его, обязательно должен вспомнить, – я похлопал его по плечу, – а иначе, зачем тогда жизнь? Кстати, Малый, а какое у тебя настоящее имя?
– Ты первый, кто спросил меня об этом за много лет, – я впервые увидел, как он улыбался. – Виктор. Меня зовут Виктор.
Часть III
1
Город захлестнул меня в свой пыльный водоворот, как осенний ветер заманивает в свои объятия маленькие, оторванные от родного дерева листья. Он закружил меня новыми местами, знаниями и хитрыми нашептываниями, что я когда-нибудь стану значимым человеком, что я обрету душевный покой и найду свое пристанище.
После того как я покинул родные холмы, я кочевал по городам, перебираясь из одного в другой и в третий, словно пытаясь зарыться в дебрях высоких домов, заблудиться среди улиц и людей, чтобы мой след навсегда затерялся.
Я путешествовал с одним чемоданом, в котором лежали все мои реликвии: отцовские часы, книга с памятной записью Ладо, белый платок с инициалами «И» и «С» и угловатой металлической брошью в виде птицы, и оловянная игрушка «силача Джонни». И однажды я приехал в один город, через который протекала хмурая река, вышел на перрон, набрал полной грудью воздух и решил там остаться навсегда. И мне повезло: город хоть и не сильно обрадовался моему появлению, но оказался готов меня принять как главного редактора известного журнала и одной скромной местной газетенки. И вот уже второй год я, не покладая рук и головы, трудился в редакции, которая занимала все мои мысли и время, заменив мне друзей и семью.
Только день успевал начинаться, как я уже оказывался на работе, закуривал сигарету и, пребывая некоторое время в задумчивом, расслабленном состоянии, смотрел в окно, выходящее на реку. Это были мои минуты спокойствия и умиротворения, а потом начинался бесконечный ворох бумаг, писем, проверок, препирательств с журналистами и монотонное стучание пишущей машинки. В течение дня я успевал еще не раз закуривать, а порой настолько увлекался, что с удивлением обнаруживал себя окруженным плотным табачным туманом, в котором чувствовал себя наиболее комфортно. Иногда мне казалось, что я погребал себя в этом дыму, пытаясь спрятаться от чего-то или кого-то, а возможно от прошлого или от самого себя.
– Ну и вонища здесь, – пробурчал мой заместитель Марк в очередной раз, заглядывая в мой кабинет. – Каждый раз как я сюда захожу, думаю, что привыкну, но нет, снова этот дым и снова я воняю, как осел. Боюсь, даже представить, как воняешь ты. Может, хоть окно откроешь, чтобы проветрить?
– Ты не представляешь, но я регулярно его открываю.
Он передал мне несколько напечатанных листов.
– Вот, прочти, Карич написал, говорит, что дельный материал. Обещает, чуть ли не сенсацию, но мне даже читать это противно. Он пустобрех, знаю я его сенсацию, раздувает до безобразных размеров чистейшую ерунду, и ждет, когда ее слопают. Сколько уже такого материала мы напечатали? Я вообще его из штата поганой метлой гнал бы.
– Поэтому Марк ты и не главный редактор. Людям нравится читать статьи Карича. Да, он любит раздувать из искры большой костер. Да, он любит устраивать сражения крокодилов и жирафов, но он популярен, читатели его любят. И если мы выгоним его, что в итоге будет? Карич останется по-прежнему популярным, а мы останемся без представлений. И что мы будем показывать зрителям? Как Хилый сажает картофель на своем подоконнике? Или как Дина Сало рассказывает о домоводстве? А может, ты хочешь сделать ставку на Цецилию Львовну?
– Шутишь? – он прыснул со смеху. – Не поминая ее всуе, а то беду накликаешь. В общем, ладно, уговорил. Но как же меня бесит его хитрая морда с этими противнейшими жидкими усами, так и вырвал бы их! Смотри, я тебе не раз говорил, он когда-нибудь нас подставит.
– Не думаю, он, конечно, хитрый, но он трусливый, – я снова закурил и пустил кольцо дыма.
– Ты выходишь отсюда хоть когда-нибудь? – спросил он.
– Да, иногда, по ночам, чтобы купить сигарет.
– А хоть какая-нибудь личная жизнь у тебя есть помимо работы?
– Да, есть. Моя личная жизнь – это сигареты и вот эти стопки бумаг, которые я не знаю, когда прочту.
– Знаешь, теперь я понимаю, почему не меня поставили главным редактором, несмотря на то, что я девять лет отдал этой работе. Потому что ты безумец! Вы, безумцы, впрягаетесь в воз, на котором сидят все остальные. А потом, когда вы надрываете спину и слабеете, на ваши места приходят такие как я, и мы правим долго и счастливо. И сейчас я рад, глядя на тебя, что я всего лишь твой заместитель, потому что моя жизнь интересней и насыщенней твоей жизни. У меня есть семья, жена, дети. Я вижу солнце и сплю в обнимку с прекрасной женщиной, а ты с кем спишь? Когда ты последний раз был на природе, с кем ты дружишь? У тебя хотя бы есть друзья, а? Иларий ты застрял в этом чертовом кабинете, провонял дымом и положил всю свою жизнь на эту чертову работу. Тебе всего двадцать семь лет, а ты похож на старика. Ты видел себя в зеркале? Твое лицо напоминает мне подошву моих старых башмаков, валяющихся сейчас на помойке.
– Да, Марк, ты прав, я старик, но мне нравится такая жизнь. И если дальше все пойдет также хорошо, как и сейчас, то я надеюсь умереть здесь, на этом продырявленном и засаленном кресле, а все свое имущество я завещаю тебе – вот эти карандаши, бумажки и мой порванный на заднице костюм. Твоя жена залатает его, и ты еще много лет в нем проходишь. А также прошу после смерти мое тело сжечь, а прах смещать с табаком и выкурить вместе с мухой Цеце.
– Ха-ха, смешно, смешно. Я пошел работать. Еще увидимся.
Марк ушел, а я приступил к чтению статьи Карича. Эх, старина Марк был прав, я постарел здесь, зарывшись в этих стопках бумаг, а мне нужно было прочитать еще чертову дюжину всякого ширпотреба.
Я открыл ящик стола и отыскал в нем фотографию, на которую порой любил часто смотреть, словно она была моим источником жизни. На фотографии были запечатлены Малый и Сойка. Они сидели среди пышно цветущей вишни и на руках держали двух рыжеволосых малышей, полностью усыпанных веснушками. Каждый раз, глядя на них, я улыбался и умилялся, думая о том, как же интересно сложилась жизнь.
Сойка часто писала мне письма о том, как она счастливо живет с Виктором, и что благодарит судьбу за такого доброго и любящего мужа. Меня она тоже, не переставая, благодарила, что я дал ей дружбу, о которой она и не мечтала, и что помог измениться в лучшую сторону. Она всегда писала, что они с нетерпением ждут моего визита в Холмы, в любой момент, а я знал, что так и есть, ведь они были моей единственной семьей.
В дверь постучали, и я быстро спрятал фотографию. В кабинет застенчиво и крадучись зашла Дина Сало: молодая, крепкая и пышногрудая девушка с крупными чертами лица, которые, впрочем, можно было назвать довольно симпатичными и даже красивыми. И сама девушка была милой, если бы не ее пристрастие к продукту идентичному ее фамилии, а именно к салу, обильно нашпигованному чесноком, от которого дурман стоял похлеще, чем от моих сигарет. Я знал, что Дина вздыхала по мне, но совсем не тайно: о ее чувствах знала вся редакция. И уже второй год не прекращались шутки про нас, о том, какой чудесной парой мы могли бы стать: Дина, пропахшая чесночным салом, и я, протухший от сигаретного дыма. По шуткам остряков мы должны были стать самым страшным оружием по уничтожению домашних насекомых.
– Здравствуйте, вы свободны? – пролепетала она детским голосом.
– Дина, я всегда свободен для всех вас. Для этого я здесь и сижу. У тебя новый материал?
– Да. Я думаю, он вам должен понравиться. Я написала его не таким обычным стилем, как всегда пишу. Решила попробовать новый, назвала его «Заинтригуй и удиви», – она смущенно захихикала.
– Это что за стиль такой?
– А вы прочтите и узнаете.
– Хорошо, прочту после статьи Карича.
Она кивнула и продолжила стоять и смотреть на меня, покусывая полные красные губы.
– Что-то еще?
– Нет, то есть да… да, я хотела… – она густо покраснела и слилась с цветом своей кофты. – Я… я тут, подумала, – нервничая, она схватила кусок бумаги у меня со стола и начала его сжимать, комкать и надрывать, – я подумала… тут кино. Новое кино, видели афиши?
– Нет, не видел.
– А ну да, вы же мало выходите на улицу, – она попробовала засмеяться, но, увидев мое каменное лицо, которое не подавало признаков для обоюдной шутки, стушевалась и усиленно начала мять и потрошить бумагу, отчего на пол скоро посыпались первые кусочки. – Так кино… говорят, интересное. И я тут подумала, что можно было бы сходить на него…
– Так, сходите.
– Да, но вместе с вами, – она замерла, и ее огромные карие глаза с испугом смотрели на меня, ожидая, что я закричу или вышвырну ее из кабинета. – О, боже, – она всплеснула руками и снова захихикала, – что я такое говорю. Я пойду… много работы.
– Дина, подожди. Когда кино?
– В пятницу, – выдохнула она.
– Хорошо, пойдем тогда в пятницу.
– Вы хотите сказать, пойдете сами?
– Нет, я хочу сказать, что я пойду с тобой. Ты же этого хотела?
– Да-да, я этого хотела. О, это так замечательно! – воскликнула она, наконец-то в клочья разорвав злосчастную бумажку.
– Я тоже рад. И спасибо за приглашение, только можно попросить тебя об одном одолжении?
– Конечно! – она захлопала воздушными черными ресницами.
– Пусть все это останется тайной для остальных? Кому нужны все эти сплетни и всякие домыслы. Хорошо?
– Конечно, конечно, как скажите. Вы же знаете, я умею хранить тайны, – она сложила белые пухлые руки на груди, склонила голову, показывая всем видом, что ни за что не проболтается, и вылетала из кабинета, как из пушки.
О да, я знал, как Дина Сало может хранить секреты. Когда я вышел в обед из кабинета, вся редакция шушукалась и с интересом поглядывала на меня. Хилый, Замейко и Бородач собрались кучкой возле окна и весело обсуждали, какие дети получатся у меня с Диной, и, судя по их смеху, дети получались чертовски забавными.
– И у них в зубах торчало бы по чесноку, а нет, стойте-стойте, вместо зубов у них зубчики чеснока, а из задницы уже при рождении торчит сигарета. И ребенок такой, пых-пых, ну что у нас сегодня на обед? Снова чесночное молоко и сало? Вы что, не можете мне дать перцу? Люди хотят ядреного перцу, как у Карич! Воткните мне в задницу еще папиросу, а то она закончилась!
– Доктор принимает роды, а она: «О, доктор, откуда валит дым?». «У вас, женщина, из того самого места!». «Ах да, я забыла, это мой муж накурил мне, у него вместо «этого» торчит сигарета». А доктор такой: «Да и не только муж накурил, отсюда еще и чесноком прет!».
– Черт, я сейчас лопну от смеха!
Я подошел к ним незаметно и из-за спины толстого Замейко любезно спросил:
– Ну, что там насчет папиросы в заднице? Если к вечеру не сдадите материал, то сами покурите ею. Договорились? С меня сигареты.