С тенью на мосту

12

На следующий день я пришел в редакцию. Замейко, вальяжно раскинувшись на кресле и задрав ноги на стол, громко обсуждал что-то с Хилым. Я сделал замечание, чтобы он убрал ноги, и он медленно и нехотя опустил их. Дина Сало смущенно посмотрела на меня и опустила глаза, когда я спросил у нее насчет ее нового материала. Даже вечно вертлявый Карич хмурился и избегал моего взгляда. Нетрудно было догадаться, что за мое отсутствие что-то произошло. Ответ мне не пришлось ждать долго. В мой кабинет, крадучись, заглянул Марк. У него были такие пылающие щеки, будто их прижгли утюгом. Нервно подергивая носом и не переставая шмыгать и покашливать, он сообщил мне, что все хотят видеть меня в зале для собраний.

Когда я зашел туда, все разом стихли. Возле трибуны стояла Цецилия Львовна, одетая во все черное, длинное и тягучее, похожая на палача. Ее взгляд не выражал ничего хорошего для меня. Марк, не переставая шмыгать носом и изображать сухой кашель, подошел к трибуне и дребезжащим, неуверенным голосом начал:

– Кхм… вся наша коллегия просит написать тебя заявление об уходе с поста главного редактора по собственному желанию. Здесь вот, – Цецилия Львовна передала ему листок бумаги, – здесь вот собраны все подписи желающих твоей отставки. Можешь посмотреть, кхм… там нет ни одного человека, проголосовавшего за тебя. Мы честно опросили всех, никого не принуждая, кхм, и не запугивая, считают ли они, что ты нужен как руководящее лицо нашему журналу и газете. Все оказались единого мнения – нет, ты не нужен. Да, мы не отрицаем твоих заслуг, на нашу периодику стали больше подписываться, и есть немало хороших отзывов, – Цецилия Львовна злобно сверкнула глазами, отчего Марк еще сильнее зашмыгал носом, – но мы все в едином душевном порыве уверены, что ты, своим руководством, пытаешься стереть лицо нашего журнала. Мы дорожим его репутацией и долгой историей, самобытностью и уникальностью. И единодушно считаем, что он не нуждается в переделке и улучшениях, что ты, кхм, пытаешься сделать. Потому всей коллегией просим тебя уйти с поста главного редактора. По собственному… Иначе, если ты воспротивишься общему желанию, кхм, мы вынуждены будем передать наверх наши коллективные подписи с отказом работать с тобой. А так как мы все являемся главной ячейкой и движущей силой наших изданий, вышестоящим придется принять соответствующее решение, а именно сократить тебя с главной должности. Посему, чтобы не подвергать тебя такому унижению, мы просим написать заявление собственноручно. Мы не просим тебя покидать наш уютный и дружный коллектив совсем, ты можешь продолжать трудиться корреспондентом. Вот подписи, ознакомься, кхм…

Я пробежался глазами по листку с подписями. Там были имена всех сотрудников, включая Карича, которого я оставил, несмотря на все желание Марка уволить его, и Дины Сало, которая, благодаря мне, получила целую колонку под свое домоводство.

Все с напряжением смотрели на меня и ловили движение каждого мускула на моем лице. Марк во время паузы, не переставая, пыхтел, как паровоз, а Цецилия Львовна мелко дрожала и чуть подергивала высоко задранной головой.

– Мне все равно, – сказал я. – Несите свои писульки куда хотите. Когда придет распоряжение, тогда я уйду, а пока за работу. Хватит рассиживаться.

В кабинете я нервно затянулся сигаретой, мысли спутались. Вся моя, казалось бы, только налаживаемая жизнь, скрипит и рассыпается, как глиняные горшки под колесами поезда. Все были против меня, даже те, за которых я боролся, а Марк оказался во главе этой шайки бунтарей, которая без сомнения была основана с подачи мухи Цеце. И я понимал, что все это было чушью собачьей по сравнению с тем, что мой любимый человек страдает, а я беспомощен и вынужден наблюдать за этой страшной и непонятной силой, вламывающейся в жизни людей и искажающей их до чудовищного состояния, когда ты не знаешь, что хуже – жизнь или смерть.

Размышления дали мне мощный толчок и я в порыве какой-то нахлынувшей злобы, подошел к шкафу с документами и начал искать нужные мне сведения. «К черту, пошли все к черту», – бормотал я, перебирая ворох бумаг. Потом я сделал несколько звонков и вызвал к себе испуганного Карича. Через час я вышел к коллегам и вручил бумаги ошарашенной Цецилии Львовне.

– Ознакомьтесь, пожалуйста.

– Вы меня увольняете?! – завопила она, когда прочла содержимое. – По какому праву?

– Я принял решение, что нам больше не нужен детский раздел. Мы сокращаем эту должность. Художники остаются, так как нам нужны иллюстрации, а вы, как больше ненужный элемент нашей цепи, покидаете нас.

– Вы не имеете права самостоятельно принимать решения о ликвидации целого раздела! У вас есть заместитель, Марк Васильевич, и он будет против!

В этот момент на ее крик выскочил Марк и обескуражено выкатил свои круглые коричневые глаза, разом забыв шмыгать носом и покашливать.

– Иларий, что происходит? Этот вопрос мы должны были обсуждать на собрании. Я…я не давал своего согласия об изменениях в журнале!

– Ты уже выздоровел, друг? Твое согласие не нужно, ты тоже уволен, – я ткнул ему бумагу в его круглый живот. – Позвольте представить вам моего нового заместителя – господина Карича, заслуженно занявшего этот пост.

Карич, довольно улыбаясь, вышел вперед и слегка поклонился.

– Господин Карич в течение года проявил себя как трудолюбивый журналист, который принес нашему журналу значительную долю успешных материалов. На эти материалы мы получили наибольшее количество положительных откликов и рецензий. Господин Карич давно стремился к заслуженному признанию, и вы, я думаю, поддержите этого талантливого человека, доказывающего всем нам, что любой из вас, при должном усердии и трудолюбии, может добиться руководящей должности.

Насчет детского раздела, я созвонился с верхом, мы посовещались и пришли к единому мнению, что давно назрел вопрос о новом детском журнале со свежей идеей, полностью противоположной старому, дряхлому разделу Мухи Цеце, простите, Цецилии Львовны. И поэтому Цецилия Львовна с почетом уходит от нас и освобождает место для молодой крови. А что касается вас, Марк Васильевич, увы, я бы предложил вам должность корреспондента, чтобы вы могли остаться в нашем уютном, дружном коллективе, да только вот вы полностью профессионально непригодны. Вашим статьям место в мусорной корзине, откуда прямиком они должны отправиться на растопку печи. Ну что? У кого-нибудь есть еще желание писать подписи о моем увольнении?

Все отрицательно покачали головой.

– Ах да, господин Замейко! – с радостью воскликнул я. – Я осознал, как вас недооценивал. Такой достойный человек, как вы, просто не имеет права задерживаться на такой неблагодарной работе. Поверьте, вы заслуживаете большего, так что вот вам тоже ваша бумага об увольнении. Радуйтесь, мой дорогой, этот прекрасный миг, о котором вы так мечтали, протирая свои штаны на это стуле, наконец-то настал.

Все стояли с раскрытыми ртами и изумленно смотрели на меня, и только Карич услужливо улыбался – у него сегодня был праздник.

Вечером ко мне подошла сконфуженная Дина Сало.

– Простите, – пробормотала она, – я не хотела ничего писать против вас. Многие не хотели писать, но Марк и Цецилия заставили нас. Они все дни, пока вас не было, ходили, угрожали, что изведут, не дадут работать, и мы уйдем на улицу, если откажемся подписывать. А вы знаете, как сейчас непросто найти работу… Простите. Мне очень стыдно.

– Ничего страшного, Дина. Главное, что мы во всем разобрались. Ты случайно не хочешь попробовать себя в детском журнале?

– Вы еще спрашиваете? Я с радостью! – воскликнула она.

– Ну и отлично! – я улыбнулся вымученной улыбкой и вышел.

На улице все сегодняшние события вылетели, как птицы из скворечника, освободив место только мыслям о Марии и Али.

Когда я открыл дверь квартиры, на меня сразу повеяло знакомым воздухом, от которого сжало и защемило в груди. Он был настолько мне знаком, что я буквально был пропитан всем им долгие годы. Это был воздух одиночества. Я щелкнул выключателем и, не разуваясь, оставляя за собой мокрые следы снега, прошел в комнату. На столе лежало письмо.

Иларий, прости меня, но мы уходим.

Сейчас я теряю своего самого близкого человека и не имею права взваливать на тебя эту горькую ношу. Ты и так сделал все, что мог. То, что случилось с Алей, это полностью моя вина, моя ответственность, моя боль и мой крест на всю жизнь. Я должна сама справиться с этим.

Наша встреча была ошибкой. Мы, получив от старика дар, оба прокляли себя. Наша любовь – это тоже проклятье. Она никогда не принесет нам счастье.

Прошу, не приходи к нам. Не ищи со мной встречи. Я не переменю своего решения. Просто забудь меня.

Еще раз прости. Мария.

13

Ближе к утру я проснулся от резкого удара в область сердца, вытолкнувшего меня из ловушки моего сна с братом. Плохо соображая, я включил ночник и, посмотрев на пустую кровать рядом со мной, вспомнил, что Мария ушла. Больше я не смог заснуть и пошел на кухню пить кофе. Весь день на работе я старался отвлечься от мыслей о ней, но они все равно предательски проникали в голову, как неуловимые лазутчики и больно кололи своими кинжалами прямо в сердце. Едва закончился рабочий день, я направился к ее дому. Нет, я отказывался принимать ее записку, как знак расторжения наших отношений. Мне нужны были ее слова, мне непременно нужно было, чтобы она сама все сказала вслух. Я решил для себя так: если она скажет все то, что написала на бумаге, то я уйду и никогда не потревожу ее больше, как бы мне больно от этого не было, я исчезну навсегда из ее жизни.

В окнах ее дома виднелась тусклая точка света, похожая на свечу. Я постучал.

– Мария, это я. Пожалуйста, открой, я хочу поговорить.

Дверь никто не открыл. Я еще несколько минут стучал в ожидании ответа, зная, что она стояла прямо за дверью и, затаившись, ждала, когда я уйду.

Опустошенный я вернулся в свою неуютную квартиру. Какая-то нехорошая мысль все время свербела у меня в голове, что-то гадкое и противное, как холодный слизняк, ползающий по лицу.

Утром на работе я сказал Каричу, который рьяно взялся за свои новые обязанности, что мне нужно отлучиться, на встречу с одним управленцем новой открывшейся фабрики в нашем городе. Но, конечно, я и не собирался, ни на какую встречу, а прямиком направился к интернату, где работала Мария. Возле ворот, в своей обшарпанной будке, сидел уже знакомый мне дворник и крутил самокрутку.

– Подскажите, воспитатель Мария приходила на работу? – спросил я у него.

– У вас снова что-то украли? – лениво отозвался он.

– Нет, мне просто нужно знать выходила ли Мария на работу.

– А то, выходила.

– Когда?

– Да сегодня, только перед вашим носом и упорхнула.

– Она одна была?

– Да одна вроде, если я не совсем слепой.

Спешно поблагодарив дворника, я побежал по дороге, по которой все время провожал ее домой, но достигнув арки, понял, что уже должен был заметить ее, а если ее не было, то значит или дворник напутал со временем, или она пошла другой дорогой, или она увидела меня и спряталась. Дойдя до широкой улицы, где пролегали трамвайные пути и ее маршрут до дома, я оглянулся: силуэт, схожий с силуэтом Марии, выглянул на соседней улице и, как мне показалось, обернулся и скрылся снова. Я побежал туда, и снова ничего. Поплутав по улицам, я пошел быстрее по обходной дороге к ее дому и, не доходя до ее крыльца, спрятался за углом соседнего дома. Мой расчет оказался верен: через минут двадцать я увидел ее. Она, натянув шляпку на лицо и обмотавшись шарфом, быстро шла, оглядываясь по сторонам. Постояв немного возле дома соседки, будто что-то искала в сумке, она убедилась, что поблизости никого нет, и резко побежала к своему дому, а я ринулся за ней. Она вскрикнула, увидев меня, и успела захлопнуть дверь перед самым моим носом.

– Мария, открой дверь! – крикнул я, дергая за ручку. – Я теперь точно знаю, что ты дома.

– Уходи! Что тебе нужно? – закричала она.

– Я хочу поговорить, и я не уйду, пока ты не откроешь дверь.

– Уходи! Я не хочу разговаривать. Оставь меня в покое!

– Нет, я не оставлю тебя в покое, уж извини. Если ты не откроешь дверь, я обещаю, что выломаю ее, – сказал я, разглядывая толстую дубовую дверь, которую точно не смог бы выломать. – Можешь не сомневаться, что я вышибу! Вот сейчас же вышибу.

В эту минуту, как я приноравливался к удару плечом в дверь, послышался шум, и она приоткрыла дверь на цепочке. Ее огромные серые глаза с испугом смотрели на меня.

– Прошу, уходи. Я все тебе написала в письме. Я не хочу больше никаких отношений. Я… я не люблю тебя, – ее голос дрогнул, а глаза предательски заблестели.

– Мария, пожалуйста, сними цепочку.

– Ты можешь говорить так, зачем тебе заходить в дом? – она заволновалась.

– Я не буду заходить в дом. Я просто хочу тебя обнять в последний раз. Ведь ты мне не дала шанса даже попрощаться с тобой. Неужели я заслужил такое? Ведь ты же знаешь, как я тебя люблю… Прошу, дай мне возможность обнять тебя, просто обнять, и я обещаю, я уйду, и ты больше никогда меня не увидишь.

На ее глазах появились слезы и она, сняв цепочку, чуть приоткрыла дверь и, проскользнув через проем, оказалась в моих объятиях. Я вздохнул запах ее волос, почувствовав, как я оживаю.

– Прости, – прошептал я и, резко отстранив ее от себя, толкнул дверь и зашел в дом.

– Что ты творишь? – закричала она. – Как ты смеешь вламываться в мой дом?

Не слушая ее, я быстро направился к спальне. Подергал дверь – она была заперта. Мария схватила меня за руку, пытаясь вытолкнуть из дома, но я не замечал все ее тщетные попытки, мне нужно было осмотреть дом. Я забежал на кухню и вздрогнул: за столом сидел тот самый мальчик, укравший у меня кошелек. Перед ним стоял стакан отпитого молока и печенье.

– Что ты здесь делаешь? – грозно спросил я.

– Я никого не обкрадывал и ничего не брал! – испугавшись, воскликнул он и подскочил со стула. – Я просто налил себе молока и взял немного печенья, так как очень хотел есть. Простите меня, пожалуйста, это Мария пригласила меня.

На кухню забежала Мария и тяжело дыша, стала за спиной мальчика.

– Он не хозяин, чтобы перед ним оправдываться! – крикнула она на него и, сверкая глазами, посмотрела на меня. – Я пригласила этого мальчика пообедать. Это мой дом и я имею право.

– Ты уже здесь ночевал? – спросил я его. – Тебя Мария вчера привела?

– Да, ой, то есть нет… сегодня. Я сегодня пришел… недавно, – бормотал мальчишка, взирая с ужасом то на меня, то на Марию.

– Тебе Мария дала ключи, чтобы ты открыл дом?

– Хватит его допрашивать! – возмущенно закричала она. – Что тебе нужно? Это мой гость и я просто захотела его покормить. Я имею право приглашать, кого хочу.

– Да? А может «скормить» ты хочешь сказать? Скормить тому существу, запертому в спальне. Ты тоже на это имеешь право? – закричал я сам не свой. – Кто тебе дал это право? Как ты можешь так поступать? Мария, ты же не чудовище? Я же знаю, что ты не такая! Неужели ценность человеческой жизни для тебя ничего не значит? И ты, чтобы не отпустить Алю, готова пожертвовать жизнями других людей? Ты думаешь, Аля хотела бы такого? Ты думаешь, она приняла бы такие жертвы? – я кивнул на мальчишку. – Ты, уходи.

Он вжал голову в плечи и насупился.

– Я не могу. Она не разрешает, – пробормотал он, косясь на Марию.

Мария вздрогнула, будто проснулась, обессилено присела на стул и, схватившись руками за голову, прошептала:

– Ты можешь уйти.

Мальчишка торопливо запихнул одно печенье в рот, остальные побросал в свой грязный карман и, промямлив, что это ему на дорогу, шустро выбежал из дома. На несколько минут мы погрузились в тишину, только легкое и назойливое пошкрябывание раздавалось из соседней запертой спальни, и тонкое, хрупкое тело Марии слегка покачивалось на стуле, будто пребывало в трансе. Я присел рядом с ней.

– Ты должна отпустить ее, – сказал я. – Она страдает и скоро умрет, если останется здесь. Когда ты отпустишь ее, у нас будет хотя бы шанс вернуть ее обратно.

–Ты сам-то веришь, что этот шанс есть? – она посмотрела на меня невероятно усталым взглядом, будто силы покидали ее. – Знаешь, мне показалось, что жизнь маленького, неисправимого вора и обманщика – ничто по сравнению с жизнью моей доброй и милой девочки, – она закрыла лицо руками. – Боже, я ужасный человек… прости меня, если сможешь… Я такое ничтожество, как ты можешь любить меня? Я недостойна этого… Она меня теперь ненавидит, я обманула ее, заперев там. Она так страшно кричала, что выберется оттуда и выцарапает мне глаза. Что я натворила…

– Я попробую с ней поговорить, – сказал я и, подойдя к спальне, постучал в дверь.

– Аля, ты меня слышишь? – громко спросил я. – Если слышишь, дай знать, – за дверью послышался характерный скрежет ногтей об дерево. Она стояла возле двери и слушала. – Я выпущу тебя, только ты должна пообещать, что будешь вести себя хорошо, не царапаться и не кусаться. Мария очень сожалеет, что поступила так, и сейчас она всей душой хочет, чтобы ты нашла новый дом. Если ты не держишь на нее зла, то подай знак, и я открою дверь.

Через минуту тишины снова раздался знакомый скрежет.

Я медленно повернул ключ в дверном замке и чуть приотворил дверь. В полумраке витал невыносимо затхлый, спертый воздух, похожий на далекий и памятный мне запах болота. Комната будто уже много лет не проветривалась. Света не было: окна были задернуты плотными шторами. Сбоку я нашел выключатель, и в комнате зажегся свет.

Аля, вытянув сухую шею вперед и неестественно вывернув руку, стояла в углу комнаты, держась за комод, и пристально смотрела на меня зелеными глазами, едва схожими с глазами настоящей Али. Она сделала шаг вперед и спокойным, вполне разумным голосом старого человека, сказала:

– Мне завтра утром нужно уйти. Это ее последний день. Ее часы уходят.

– Ты уйдешь, – хриплым голосом ответил я, – обещаю. Только позволь нам провести с Алей последний день. Она очень дорога нам. Ты теперь полностью можешь управлять ее телом и разумом, но Аля еще внутри тебя. Она еще маленькая и беззащитная девочка. Позволь нам побыть с ней ее последние часы. Прошу.

– Я позволю, потому что он создал меня благодаря тебе, – сказала она и, выйдя из комнаты, внимательно посмотрела на Марию, неподвижно стоявшую в углу и похожую на восковую статую.

– Прости, что заперла тебя, – прошептала она. – Аля… ты разрешишь мне помочь тебе? Я очень хочу, чтобы ты нашла новый дом, я думаю… – ее голос сорвался, но она собралась и продолжила, – думаю, тебе будет лучше, если мы подстрижем твои волосы.

Аля повернулась к зеркалу, висящему возле двери, задумчиво взяла в руки прядь длинных волос и сказала:

– Да, ты права. Их нужно подстричь.

Мария, молча, поставила посреди комнаты стул, взяла большие тяжелые ножницы и, дождавшись, когда Аля села, несмело подошла к ней со спины и, вздохнув, неуверенно отрезала несколько прядей. Потом она стригла все смелее и смелее, и на пол то и дело безвольно падали когда-то роскошные каштановые волосы.

После того, как она закончила подстригать, мы сходили в ближайший магазин мужской одежды и купили самый маленький размер мужского костюма, пальто и обувь. Дома Мария достала из комода брошку-стрекозу, которую я подарил Але при первой нашей встрече, и приколола ее к правому лацкану пиджака.

Вечером, Аля, одетая в костюм и уже полностью походившая на обычных стариков, которые незаметными и угрюмыми тенями ходят по улицам городов, сидела на кресле, а мы – на диване, напротив. Нам предстояло провести вместе всю ночь, ожидая, когда ее последняя частица души растает с последней утренней звездой на небе.

Ночь предстояла долгая и мучительная. Мария, бледная и спокойная, будто лишившись чувств, повернув голову, чтобы не бросать болезненных взглядов на противоположное кресло, смотрела в незашторенное темное окно. Аля также, будто застыв, не выражала никаких эмоций, смирно сидела и ждала назначенного часа, когда существо в ней полностью подчинит ее себе. Существо в ней ждало своего завершения, и мне казалось, оно было счастливо тем, что для него открывалась новая жизнь. Возможно, оно думало о том страдающем ребенке, душа которого его звала, о том, где этот ребенок живет и сколько пути ему нужно преодолеть, чтобы найти его. А может, оно беспокоилось о том, что если вдруг ему не удастся заполучить согласие ребенка, и оно, не успев найти замену, умрет, рассыплется, как хрупкий снежок, брошенный озорным мальчишкой в спину случайному прохожему.

Стрелки часов медленно, будто из вязкого и растаявшего пластилина двигались вперед, прилипали, и застывали. Двенадцать часов ночи пробило глухим и надрывным звоном, словно какая-то пружина предвещала о своей скорой смерти. Огонь в печи затихал, и Мария, поджав по себя замерзшие ноги, укрыла нас старым теплым покрывалом. Положив голову на мое плечо, она прошептала:

– Это похититель душ.

– Кто? – не понял я.

– Существо, похищающее души. Когда-то давно Варида рассказывала мне сказку, в которой души несчастных детей похищало одно существо. Оно забирало их память, воспоминания и единственное, что дети помнили, что у них когда-то был дом, поэтому пустые оболочки тех детей бродили по миру и искали пристанище… – она судорожно вздохнула. – То, кем сейчас является Аля – это не старуха и не старик, это просто душа находящаяся в заточении.