- -
- 100%
- +
– Тетка только, – буркнул я. Мне отчего-то совсем не понравился этот человек с бегающими глазами и маслянистым довольным лицом.
– И что же тетка, далеко живет?
– Далеко, день ехать от «Низкогорья». Да и не любит она мою семью.
– Эх, эх, – сокрушаясь, покачал головой он, – ну, не отчаивайся. Дай бог, поправятся твои родители.
Милон залез в коляску, стоявшую на обочине, маленький, худосочный кучер тронул поводья, и лошадь, фыркнув, укатила их вверх по дороге.
Я едва успел переглянуться с Ладо, как из дома, шаркающей походкой, вышел отец. Издалека его совсем можно было не узнать, если бы не знакомая мне одежда: старый, местами порванный вязаный свитер для домашних дел, который еще давно ему связала мама, и широкие штаны с вытянутыми коленками. Его волосы, практически седые, были не чесаны, торчали в разные стороны, а лицо покрывала сеть мелких морщин. Но, несмотря на всем перемены в нем, он не выглядел больным, а наоборот, производил впечатление здорового и бойкого человека, но только не мужчины в самом расцвете сил, а уже достаточно пожившего пожилого человека.
Ладо стушевался, не зная, как себя вести, то ли быстро уйти, то ли все же поздороваться, но отец, не обращая совершенно никакого внимания на него, словно его и не было, обратился ко мне:
– С каких это пор ты стал бояться своего дома? Хватит уже бегать от нас. Мать беспокоится, почему ты не ночевал дома. Она обед сготовила. Пойдем, ты наверно же голодный, – он махнул рукой, приглашая меня в дом.
Если бы не все эти странные изменения, можно было бы подумать, что мой отец вдруг подобрел, переосмыслил жизнь и решил стать заботливым, любящим отцом. Он еще раз махнул рукой и выжидающе посмотрел на меня.
– Ну же, заходи, не заставляй свою семью ждать.
И я пошел за ним, на полпути обернувшись, я увидел, как Ладо многозначительно кивнул мне: «Будь осторожен».
В доме вкусно пахло приготовленной пищей. На кухне мать, непривычно сгорбившаяся и похудевшая, стояла над печкой и что-то помешивала в кастрюле. Ее волосы по-прежнему были растрепаны и так же, как и волосы отца серебрились у висков и у корней.
– Ах, вот и ты, – воскликнула она, улыбнувшись, и кожа вокруг ее глаз собралась в мелкие паутинки, – а мы уж думали, куда ты убежал? Сейчас будет обед, мы сейчас все пообедаем, – бормотала она, копошась возле корыта с грязной посудой.
Я сел за стул и краем глаза наблюдал, как она доставала из корыта грязные чашки и ложки.
– Вот, смотри, что я приготовила, – она поставила на стол тарелку с сырными лепешками, – твои любимые.
Мое сердце радостно затрепетало, и я, не раздумывая, схватил одну лепешку и с жадностью откусил. И тут же все выплюнул на руку: внутри проглядывала отвратительная зеленая плесень. Чуть не заплакав от обиды, я запихнул ее в карман рубашки, пока не видела мать, которая что-то напевала себе под нос.
В кухню зашел отец, а следом за ним брат, и я вздрогнул, припомнив вчерашнюю ночь. Брат безразлично посмотрел на меня, но мне показалось, что он спрятал ухмылку. Мать разнесла грязную посуду с остатками засохшей пищи и поставила посередине стола кастрюлю с дымящимся супом. Поочередно все потянулись наливать себе суп. Мой желудок призывно заурчал, и я, несмотря на брезгливость к не чистой посуде, потянулся тоже к половнику, зачерпнул и уставился с отвращением на куриную голову, плавающую в золотистом бульоне. Как во сне я зачерпнул снова, и на этот раз в половнике оказалась когтистая лапа с остатками грязи, и несколько маленьких коричневых перьев. Едва подавив подступившую тошноту, я увидел, как родители и брат, с удовольствием причмокивая, поглощали эту мерзость, закусывая сырной лепешкой.
– Что ты не ешь? – спросила мать.
– Спасибо, я не голоден.
– Не дури, я знаю, что ты хочешь есть. Давай я тебе налью. Вот, – она поставила передо мной тарелку, в которой плавала та самая куриная лапа.
Все трое уставились на меня.
– Я не могу это есть, – не выдержал я.
– С каких это пор тебе не нравится еда матери? – поинтересовался отец, облизывая нижнюю губу, к которой прилипло куриное перо.
– С тех пор, как вы изменились. Это же не еда, а помои для собак.
– Тебе не нравится моя еда? – ахнула мать. – Но раньше ты никогда не жаловался!
– Я не жаловался, потому что мы ели нормальную… человеческую пищу, но не это. Смотрите, – я разломил лепешку и показал всем зеленовато– коричневую начинку, – вот это есть нельзя. От этого можно отравиться и заболеть.
Отец выхватил у меня лепешку и пристально посмотрел на нее.
– Не неси чушь! Она абсолютно свежая. Твоя мать всегда такие печет, – он откусил большой кусок и проглотил.
– Ладно, еду вы не замечаете, но, а то, что с вами происходит, вы видите? Богдан, скажи, что ты вчера говорил? Что вчера произошло?
– А что мне говорить, – он откинул со лба отросшую грязную челку, и пытливо посмотрел на меня впавшими карими глазами, – например то, что ты остолоп, такая же как задница ба…
– Да, я именно такой и есть! – вскрикнул я. – Но сейчас не об этом. Речь о том, что вы все больны, и нам нужно уехать отсюда. Мама, ты видела себя в зеркало? Вы все выглядите плохо, вы стареете. Вам нужна помощь!
– Помощь нам точно нужна, – подметил отец, – расскажи нам лучше об этом грузине. Я так понимаю, ты не стал слушать меня, а все еще продолжаешь с ним ты дружишь. Как поживают его дети?
– Причем тут его дети?
– Сколько им лет? – продолжил он, обсасывая куриную голову, словно баранью кость.
– У него, кажется, есть младшая дочка, ей вроде еще нет тринадцати? – добавила мать.
– Зачем вам это нужно знать? – я насторожился, этот вопрос уже в третий раз звучал за короткое время.
– Мы хотим все знать о друзьях своего сына, – мать протянула свою руку и положила на мою. Ее рука была мне незнакомой – всегда аккуратные белые ногти превратились в старческие, желтые и корявые, тонкая, с пигментными пятнами, прозрачная кожа обтянула острые костяшки. – В прошлом году, в конце октября, это же ты к той девочке ходил на день рождения? Она же твоя ровесница?
Я посмотрел в холодные и безумные глаза матери: ведь мы договаривались, что отец не узнает об этом, но она и глазом не повела, что выдала меня.
–Так, так, ты ходил в гости к этому паршивому грузину, – пробормотал отец. – Надо будет навестить тогда его. Он же столько добра для тебя сделал. Грамоте жаждал обучить, но ты и так уже грамотный теперь, да? Но мы тебя не виним. Я был слишком строг с тобой. Если бы я позволил тебе обучаться, то ты бы не предал нас…
Капли холодного пота проступили на моем лбу.
– Я… я не хотел, – прошептал я. – Я не хотел всего этого. Я не знал, что вы заболеете.
– Ты думаешь, что мы больны, сынок? – мать изобразила умильность и улыбнулась потрескавшимися, сухими губами. – Нет, мы полностью здоровы, мы просто постарели, как и он. И мы скоро будем, как он, – она все еще держала мою руку. Я попытался одернуть ее, но она крепче сжала ладонь, и ее несколько отросших ногтей впились в мою кожу. – Мы знаем, что выглядим неважно для тебя, но это просто оболочка, которая не имеет никакого значения.
«Они сошли с ума, надо срочно уходить», – промелькнула мысль, я резко дернул руку и вскочил со стула.
– И куда ты собрался? – спросил отец, поднявшись. – Не хочешь с нами разговаривать?
– Вчера он тоже не захотел со мной разговаривать, – вставил брат, – и теперь вот опять убегает. Надо бы его проучить.
– Я не убегаю. Я вернусь. Мне просто нужно в уборную. Я сейчас приду, – я попятился спиной к двери.
Мне показалось, что если я сейчас же не уберусь, они сделают со мной что-то страшное. Медленно отступая, я, старясь ничем не выдавать свой страх, сунул ноги в свои растоптанные ботинки, с вешалки схватил пальто и вышел из дома. Все это время они стояли и не сводили с меня глаз. Как только закрылась дверь, я рванул, что есть мочи – домой я больше не собирался возвращаться.
На бегу, по пути к дому Бахмена, меня настигли горькие слезы, и только вытирая их, я заметил, что моя рука была поцарапана до крови ногтями матери.
8
Уже несколько дней я жил у Бахмена в его старом, ветхом доме, построенном когда-то наспех его дедом из глины и соломы. Наверное, дед Бахмена и сам не подозревал, что дом так долго простоит, и что его внук будет доживать в нем. Впрочем, дом существовал вполне себе успешно, и, несмотря, на перекосившиеся кое-где стены и прохудившуюся крышу, он намеревался простоять еще немало лет.
Когда я прибежал в слезах к Бахмену, он сидел на деревянной лавке, служившей ему кроватью, и шумно вздыхал. Ночью у него опять случился приступ, поэтому он и не смог утром прийти к загону.
– Ничего страшного, Иларий, – сказал он, – ты не переживай, я еще долго протяну, как и этот дом. Мы с ним хоть и дряхлые, но поверь, очень сильные. – Первые приступы начали со мной случаться еще давно, когда мою жену и детей убили. С тех пор так и живу.
Каждое утро я с Бахменом приходил к своему дому. Листья, опадавшие с деревьев, никто не убирал, и дом приобретал непривычно запущенный вид. В окнах не горел свет, никто не выходил из дома, когда мы управлялись с хозяйством и выгоняли стадо на пастбище. Только раз я увидел в окне постаревшего брата, который наблюдал за нами.
– Иларий, тебе нужно сходить завтра на службу, – сказал вечером Бахмен, помешивая в горшке кашу и пробуя, достаточно ли она соленая. – Поговори со священником, авось, он что-нибудь да подскажет. А я завтра пойду в холмы, нужно найти кое-что. Есть у меня один план, – он лукаво прищурился, – да только вот не хватает одного корешка. Должен он быть в холмах, да что-то не попадается мне. Может, ближе к горам будет.
– Бахмен, прошу, не ходи туда, там опасно, там волки! – воскликнул я.
– Эх, да что мне эти волки! – засмеялся он. – Ни одному волку не интересна такая старая головешка как я.
В воскресенье утром я направился на службу. Стоя в самой гуще толпы, окруженный со всех сторон людьми со скорбными лицами, я никак не мог сосредоточиться на том, что говорил отец Виттий, так как в моей голове усердно стучали молотки от подступающей тошноты, да и крутились вопросы, как обратиться к священнику с моей бедой.
Мы всегда уходили сразу же после службы, никогда не задерживались, и я с удивлением увидел, что, как только служба закончилась, священника со всех сторон начали облеплять люди. Я по инерции двинулся тоже вперед, но толпа из стариков, старух и женщин, стремившихся поцеловать руку и просивших благословения, толкавших сопротивляющихся детей и протягивающих орущих младенцев с просьбами избавить их от болезней, не подпускала меня ближе.
Несколько раз я пытался открыть рот, но все время кто-то вклинивался вперед, отталкивая, оттягивая меня и даже шикая, чтобы я не мешался под ногами. Только дождавшись, когда последние плачущие старики уходили, а священник собирался уже садиться в коляску, я, запинаясь от страха, обратился к нему.
– На все воля божья, мальчик, – ответил он мне. – Все мы рано или поздно придем к этому. Только с молитвами выздоровеет семья твоя.
– А как же старик, которого я пригласил?
– Это хорошо, что ты его пригласил, стариков надо уважать и любить, и добро тебе воздастся. Все мы, если Господь позволит, будем немощными.
Священник протянул мне руку, и я смутно догадался, что ее нужно поцеловать. Он сделал в воздухе крест и, встряхнув вожжами, тронулся.
В сумерках, когда начал чуть накрапывать дождь, вернулся довольный Бахмен.
– Ну, повезло, повезло нам. Я уж совсем было отчаялся, думал, возвращаться придется ни с чем, да нашел я таки. Вот, – он достал из грязной суконной сумки, перекинутой через плечо, мокрый разветвленный корешок с кусочками земли, – этого боятся злые духи – жгущий корень! Мы высушим его, добавим можжевельника и полыни и выкурим проклятого джинна из твоего дома. Все будет хорошо. Когда я бродил по холмам, мне пришла в голову мысль, что плохо, что я потерял веру. Вера – это дело такое, то потеряешь ее, то опять найдешь. С ней непросто, но и без нее плохо. А верить все же нужно. Ты, вон, читать обучился, никогда не обучаясь. Значит, есть сила. А если есть сила зла, то и противодействие есть – сила добра и веры. Не верю, что нельзя никак выгнать из дома этого проклятого джинна. Не верю, что разум и тело человека можно так одурманить колдовством. Скоро мы покажем ему, кто хозяин в твоем доме. А если уж и не поможет, что маловероятно, есть у меня и второй план. В Рудах, что дальше от Низкогорья, есть одна женщина, давно еще говорили, что она может изгонять злых духов, бесов из домов и людей. Поедем тогда к ней. Что-то должно помочь, – он принялся за чистку корня и, довольно усмехаясь, добавил: – А, каков старый Бахмен? Годен еще на что-то? Не только овец может пасти.
Я тоже впервые за все это улыбнулся и почувствовал легкое чувство спокойствия, как первое дуновение весны, означавшее конец долгой и тяжелой зимы.
Ближе к ночи, когда мы уже собирались укладываться спать, кто-то постучал в дверь. За дверью, с ночником в руках, стояли Ладо и Тито. Ладо извинился за столь поздний визит, сказав, что он догадался, где я могу быть.
– У нас, кажется, проблема, – сказал он в смятении. – Сегодня к Софико, когда она гуляла возле гусиного пруда, подходила пожилая женщина, одетая в мужское пальто, а на голове у нее был повязан платок, синий с мелкими цветами. Дочка сказала, что эта странная женщина интересовалась, когда ей исполнится тринадцать, и предлагала сделку – точно такую же, какую тебе подложил старик, – он посмотрел на меня, и в комнате повисла тишина.
– Это была моя мать, у нее есть такой платок, – сказал я. – Это значит… – все замерли, – это значит, что мои родители превращаются в того самого старика?
– Они превращаются в джинна, – глухо промолвил Бахмен. – Джинны могут вселяться в человека, жить в домах, вызывать болезни. Но я не слышал, что они могут превращать других людей в самих себя, но судя по тому, что мы знаем, так и есть. Им нужен дом.
– Но они уже живут в доме? – воскликнул Ладо.
– Наверное, им нужен новый дом, – Бахмен развел руками, – их же теперь четверо. Это всего лишь мои догадки.
– Они мне говорили, что скоро уйдут из дома. Спрашивали вчера, сколько лет Софико. Я тогда не понял ничего, но сейчас… Их интересуют такие же, как и я. И они все знают, они знают, что это я пригласил старика, они знают, что я их предал, – произнес я едва слышно и опустил голову: я боялся увидеть в их глазах осуждение и жалость.
– Хорошо, давайте подытожим, – сказал Ладо, – допустим, некий старик или что-то в образе старика, например, джинн, как говорит Бахмен, должен найти ребенка, которому еще нет тринадцати. Ребенок должен пригласить старика в дом, и тогда он получит какое-то желание. Сделка совершается, старик оказывается в доме и становится невидим, потому что он джинн или кто-то еще. Потом он заражает всех домочадцев, кроме самого пригласившего. Ведь с тобой все в порядке, Иларий? – я кивнул и Ладо продолжил: – Далее идет следующая цепочка: все заразившиеся стареют и становятся такие же, как и старик, и также ищут подростка и дом в обмен на желание. Это все, что мы пока знаем, – закончил Ладо и покачал головой: – Ну и дела. Никогда не думал, что столкнусь с нечто подобным. Тогда получается, что это нечто так размножается? Раз старик откуда-то пришел к Иларию, значит, его тоже кто-то заразил, и он раньше был человеком? Оно может распространяться. Ведь еще кто-то еще может пострадать? Это… это как чума! – воскликнул он и с ужасом посмотрел на нас. – Во время чумы зараженных держали в одном месте. Нельзя допустить, чтобы эти оборотни, – он осекся и продолжил: – Прости Иларий, чтобы твоя семья покинула дом. Пока мы не поймем, как можно их вылечить, они должны находиться все вместе.
– И как же мы это сделаем, если они будут возражать? – спросил Бахмен.
– Нужно заколотить дом, другого выхода нет. Только мы не знаем, сколько у нас есть времени, поэтому медлить нельзя.
Посовещавшись, мы решили, что овец и лошадь нужно перегнать к дому Бахмена, только если вот место для лошади имелось, то загон, оставшийся еще с тех времен, когда у Бахмена было свое стадо, изрядно покосился и пришел в негодность. Ладо сказал, что рано утром они с Тито придут с инструментами и подправят его.
Укладываясь спать на жесткой деревянной лавке, Бахмен проговорил:
– Не грызи себя так, мальчик мой, все мы ошибаемся. Все наладится, вот увидишь, все наладится. Только верь. Верь.
Я слушал покряхтывание Бахмена, пока он не уснул, а сам долго лежал и смотрел в шевелящуюся за окном пустоту, и мне казалось, что мои губы и рот были пропитаны кровью, и неуловимый привкус меди вызывал приступ тошноты. Мне казалось, что я навечно замарался в чем-то омерзительном и скверном, и никогда, никогда я не смогу смыть с себя это.
9
На следующий день Ладо и Тито подошли к дому Бахмена, когда солнце еще не показалось на горизонте, и мы втроем, не мешкая, приступили к работе. К полудню загон был готов: подправлена крыша, стены, укреплена ограда.
– Ну, славно поработали, – удовлетворенно сказал Ладо, – до холодов должно быть неплохо, а потом посмотрим.
Я заглянул в дом, чтобы позвать Бахмена на обед, но в доме его не было.
– Может, он ушел в холмы? – спросил Ладо.
Но я сразу же отверг это, когда увидел, что на печи не было того самого «жгущего корня». Беспокойная странная мысль засела в моей голове: «Не случилось ли что плохого с ним?». Я сказал, что нам непременно нужно сейчас же идти к моему дому. И чем ближе мы подходили, тем сильнее мной овладевало беспокойство.
Возле калитки мы заметили рассыпанные белые крупинки.
– Похоже на соль, – сказал Ладо, рассмотрев крупинку.
– Посмотрите! – крикнул я. – Дверь дома, кажется, заперта.
Действительно, входная дверь была закрыта на тяжелый металлический засов, через который был перекинут замок с незащелкнутой дужкой. Эту дверь мы запирали только тогда, когда все вместе уходили в церковь.
– Вы чувствуете запах? – нахмурился Тито, – внутри, будто что-то дымит. Из дверной щели тонкой змейкой повеяло горьким запахом жженой травы.
– Нужно срочно открыть дверь, там Бахмен! – закричал я, и Ладо, мигом сорвав замок, дернул дверь. Тяжелое облако ядовито-едкого дыма вырвалось на свободу, и разом запершило в горле, и заслезились глаза.
– Стой здесь! – крикнул мне Ладо, и они с Тито, прикрывая носы рукой, забежали внутрь. Послышался тихий звон упавшей посуды, кашель, ругательство и вскоре я увидел спину Ладо показавшуюся в дверях. Потом из двери выплыли старые, с протертой подошвой резиновые сапоги, потом ноги в коричневых, залатанных на коленках штанах, жилет на овечьем меху, надетый поверх грубой суконной рубахи, и безвольно повисшая лысая голова Бахмена.
– Он умер? – тихо спросил я, когда Ладо с Тито отнесли его подальше от дома и аккуратно положили на усыпанную желтыми листьями траву.
– Боюсь, что да, – промолвил Ладо, осмотрев лицо Бахмена. – Задохнулся.
Тяжелый молот ударил в мою грудь, и я едва удержался, чтобы не упасть. «Он пришел сюда из-за меня, он хотел мне помочь, это я виноват, виноват, виноват», – оглушал меня молот.
– Иларий, здесь нет твоей вины, – сказал Ладо, словно угадав мои мысли, – Бахмен мог выйти из дома, но дверь была заперта. Кто-то закрыл ее, когда он вошел. Остается узнать, кто это мог сделать…
– Смотрите! – пошептал Тито, показывая рукой на дверь.
В дверях дома, не выходя на свет, стоял старик. Он несколько секунд, сверкая глазами, смотрел на нас, а потом резко исчез внутри.
– О, боги, – выдохнул Ладо, – он был все время внутри и он живой. Не может быть, чтобы он еще был человеком, раз его не берет даже такая гарь.
– Да, когда мы были внутри, мне показалось, что я видел еще кого-то, с длинными волосами, – сказал Тито, – наверное, это была женщина. Она выглядывала из-за угла и трусилась, как мелкая собака.
– Если двое были все это время в доме, то значит, третий запер дверь, значит, один ушел… Сейчас же нужно заколотить дом! Последние почести славному старику Бахмену мы отдадим позже, нужно торопиться.
– Подождите, – схватил я за рукав Ладо, – Бахмен говорил, что их можно спасти. Если мы заколотим дом, то они останутся без воды. Что, если им нужна вода? В подвале-то есть еда, они продержатся, но им нужно принести воду!
– Иларий, сомневаюсь, что они будут пить и есть? Они скорее кровь будут высасывать.
– Нет, я не могу так, я сам все сделаю.
Набрав в колодце ведро воды, я направился к дому. «Я не боюсь, я не боюсь, – повторял я, – они мои родители, они не причинят мне вреда. Я просто поставлю ведро и уйду». Горький запах жженой травы уже выветрился, и я медленно зашел в дом. «Поставь возле входа и уходи», – приказал я себе, и тут же из кухни выглянули две пары блестящих глаз. Я едва не закричал: передо мной стояли абсолютно два незнакомых мне старика, и только по одежде и по волосам можно было узнать, кто из них был раньше моим отцом, а кто – матерью.
– Возвращение блудного сына, – прокряхтел отец. – Пришел проведать нас?
– Я…я принес вам воды.
– А зачем она нам? Нам теперь не нужна ни вода, ни еда. Нам только нужна душа, страдающая душа. Мы чувствуем одну, сильно страдающую душу. Она так сильно пахнет, как свежескошенная трава. Но он быстрее дозрел и быстрее доберется.
– Кто дозрел? – выдохнул я, и, не сводя с них глаз, медленно поставил ведро на пол и отступил. Старики тоже ступили вперед.
– Тот, кто раньше был твоим братом. А мы уходим сейчас…
Я опрометью бросился к выходу. Старики завизжали, и мне показалось, что их длинные сухие руки, напоминающие старые коряги болотного дерева, лязгнули со свистом у меня над головой. Несколькими парящими шагами я пересек расстояние до выхода и, схватив дверь, закричал: «Запирайте!». И прежде, чем я успел захлопнуть дверь, один из стариков просунул руки в проем. Ладо, бросившийся помогать мне, подтолкнул плечом дверь, а Тито, мощным ударом палки, заставил стариков в очередной раз взвизгнуть и исчезнуть внутри дома.
– Ну, что, напоил их водичкой? – воскликнул Ладо. – Срочно заколачиваем!
Притащив доски с сарая, гвозди и молотки, мы принялись закрывать окна.
– Чердак! – крикнул я. – Нужно заколотить окно на чердаке. В сарае есть длинная лестница.
– Заколачивайте окна, я справлюсь, – сказал Ладо. Он кинул на коридорный навес пару досок, установил лестницу и прытко пополз наверх.
– Папа, смотри! – Тито в ужасе показал на чердак, из окна которого выглядывал трясущийся от злобы старик, собираясь спрыгнуть на крышу навеса.
– Сгинь, чертова пакость! – страшным голосом закричал Ладо, замахиваясь доской на старика, который не сильно испугался, а только чуть отпрянул внутрь дома. Покатая крыша навеса никак не давала Ладо занять устойчивое положение, приходилось нагибаться вперед, скользить, стараясь не упасть, а старик, скаля зубы, только и ждал, когда тот совершит ошибку.
– Мне нужны еще доски! – крикнул нам Ладо.
Тито стремглав забрался по лестнице.
– Вот доски, давай, папа, толкай его внутрь!
Подобравшись ближе к окну, Ладо замахнулся на старика, по-прежнему не желавшему уходить, и швырнул в него доску. Старик взвизгнул и отскочил внутрь, в этот момент Ладо успел схватиться за створку окна, открывающегося вовнутрь, и потянуть на себя, но старик, сделав прыжок, вцепился зубами в его руку.
– Ах ты, черт! – заорал Ладо. Он выхватил молоток из кармана и, что есть силы, стукнул старика по голове. Яростно заверещав, старик отпустил руку и спрятался в глубине чердака.
Когда заколотили окно, Ладо показал руку.
– Смотри, как прогрыз, ну и зубищи. У обычных стариков к этим годам их и нет вовсе, а у этого, ты погляди, как у клыкастой собаки.
Заколотив дом до основания, мы все трое стояли красные, шумно дышали, будто только что пробежали несколько километров, и озирались по сторонам, словно кто-то, вот-вот, откуда-нибудь должен был выскочить.
Тито достал из кармана самокрутку, чиркнул спичкой и закурил.
– Да, папа, я курю. Я уже давно взрослый. Нечего на меня так смотреть, – сказал он укоризненно вопрошающему отцу.
– У тебя есть еще? – спросил Ладо.
Тито, молча, достал из кармана еще одну самокрутку и протянул ему.
– Можно и мне? – спросил я.
– Ладно, дай ему, – вздохнул Ладо, – сегодня можно, день слишком тяжелый, а вообще, Иларий, никогда не кури. Это все дрянь.
Солнце двигалось к закату, когда мы втроем хоронили Бахмена, и я пребывал в каком-то странном оцепенении, будто мою голову сковал мысленный паралич. Так закончился путь славного старика, моего лучшего друга. Сгущались сумерки, усилился ветер, поднимая осыпавшуюся пожелтевшую листву и гоняя ее в маленьких пыльных водоворотах. И снова, где-то спрятавшись в синеве, закричала та страшная ночная птица, протяжно нарушая тишину холодного осеннего вечера. Еще долго, склонив головы, мы стояли возле свежей насыпи земли, каждый думая о чем-то своем, а когда двинулись домой, птица все продолжала надрывно кричать, будто больше всех скорбела по доброму старику Бахмену.