Слава России

– Я поднимусь с него, как только понадоблюсь твоей милости! – отозвался оруженосец, чья угнетенная тяжелыми воспоминаниями душа сразу воспрянула при виде своего господина.

– Считай, что уже понадобился, – ответил Вышатич и, заметив попытку Ратмира встать, поднял руку: – Ну-ну! Не сей же час! Денек-другой можешь еще поднабраться сил в этих душеспасительных стенах. А затем нас ждет дальний путь!

– Неужто новый поход?

– В каком-то смысле… В родные края твои поедем, в ростовскую землю.

Вздрогнул Ратмир:

– Для какой же надобности?

– Для двух сразу, сын мой. Князь Святополк, получив по загривку за свою гордыню, ныне весьма смирил ее и заключает с половцами мир.

Оруженосец не сдержал досады:

– Который теперь будет позорен трижды!

– Обожди! Мы еще поставим половецких собак на место, всему свое время. А пока нам нужен мир, чтобы собраться с силами. А для мира нужен выкуп. Поэтому мы едем собирать дань.

– Не самое веселое занятие…

– Ты прав, – кивнул Вышатич. – Но не горюй, будет тебе занятие и повеселее. Грамота пришла из краев твоих. Пишут оттуда, будто завелись там какие-то злодеи, что под видом волхвов избивают насмерть баб, чтобы забрать их имущество. Многих уже побили.

– Страсти-то какие, Господи помилуй! – перекрестился Варлаам.

– Так что ж самих их не побьют? Родственники этих баб? – удивился Ратмир.

– Тут, видишь ли, дело сложнее. За разбойниками теми беднота гурьбой идет, с которой они добычею делятся. Иных подробностей не ведаю! Как раз за тем и поедем, чтобы разобраться, что там за бесовщина (прости Господи!) творится, да и унять ее. Не то эти волхвы больших бед понаделают! Ну, так что, готов ли ты ехать со мной? Или раны твои требуют покоя?

– Он еще очень слаб для походов, – покачал головой игумен.

– Сегодня, пожалуй, – согласился оруженосец. – Но его милость сказал, что день-другой у меня еще есть. А на третий я буду готов следовать за ним хоть на другой конец света.

– Люблю тебя за такой ответ! – довольно воскликнул воевода. – Крепись, дружище! Скоро наведем мы порядок в твоей отчине, так что вся нечисть прочь разбежится!

– И да поможет вам Бог! – благословил отца Варлаам.

***

Чем ближе к родной глуши, тем тоскливее сердцу… Эти гиблые для человека дремучие леса и болота снились Ратмиру в стольном Киеве – иной раз кошмарами мучительными, другой – ясным видением детства. Детства, в котором ходили они с матерью в чащобы по грибы да ягоды, не боясь ни лесной нечисти, ни лютого зверя. Это она, незабвенная родительница, научила сына слышать и понимать лес. В самую глушь мог уйти он и не потеряться, найти обратный путь. Лес был ему домом, не страшил, а укрывал своими хвойными лапами от опасностей…

– Верно ли, что ты всякого зверя заговорить можешь? – спросил Ян Вышатич, когда дорога окончательно сделалась похожа на звериную тропу.

– Ты видел, что кони послушливы мне, даже дикие и необъезженные, – отозвался Ратмир.

– Конь не зверь, – улыбнулся воевода, похлопав по шее своего прекрасного белого скакуна. – Конь почти человек…

– В детстве случалось мне в лесу встречать медведя, расходились миром.

– А волков случалось встречать?

– Случалось и волков. Конь лучше человека, воевода… А человек злее волка. Моя мать со всяким зверем умела ладить, научила тому и меня. Так что, если встретятся нам волки, я, пожалуй, лучше сговорюсь с ними, чем наши князья меж собою, а наши послы с половцами.

Хохотнули ехавшие рядом дружинники этой шутке. Улыбнулся и Ян, одобрительно хлопнув по плечу верного оруженосца. Дорога, по которой ехал их отряд, наконец вырвалась из чащобы на широкий простор. Эти края уже совсем хорошо были знакомы Ратмиру – здесь вырос он, здесь прошло его отрочество, здесь потерял он всех, кого любил.

Внезапно на дорогу, чуть не под копыта лошадей, выбежала девочка лет восьми. Вздыбился конь оруженосца, едва-едва удержал он его, чтобы не затоптал ребенка. Отряд остановился. Насмерть перепуганная девочка, упав на колени, плакала навзрыд, и лишь одно слово можно было разобрать в ее рыданиях:

– Спасите!

Ратмир соскочил с коня и поднял ребенка на руки:

– Что с тобой, милушка моя? Кто тебя напугал-обидел?

– Там… – девочка показала рукой в сторону едва видневшейся за полем деревни. – Матушку убить хотят! Спасите!

Ратмир взглянул на воеводу. Тот нахмурился:

– А ну-ка возьми людей и поезжай с нею, разберись, кто там кого убивает. Может статься, что это наши разбойники.

Оруженосец вскочил на коня и, посадив девочку перед собой, сделал знак дружинникам следовать за собой. Внезапно он заметил, выпавший из-под рубашонки ребенка крестик. Девочка была христианкой! Еще мгновение, и словно огнем опалило сердце…

– Откуда у тебя этот крест? – хрипло спросил Ратмир. Работу рук своих он узнал бы из тысячи других… Ему хотелось закричать, но он боялся испугать девочку.

– Матушка надела… – робко отозвалась та.

В глазах оруженосца потемнело и он, пришпорив коня, помчался к деревне прямо через поле, срезая так длинный кружной путь. Дюжина ратников следовала за ним.

Когда отряд въехал в село, то несколько оборванцев, заголосив, бросились врассыпную. Ратмир тотчас заметил уже выехавшие за околицу и быстро удаляющиеся прочь повозки, едва различимые в поднятых клубах пыли.

– Преследуйте их! – велел он ратникам, и те бросились догонять подозрительный караван.

– Где твой дом?! – обратился оруженосец к девочке, и так указала богатую избу выше по улице. То, что в это жилище совсем недавно пришла беда, было видно сразу. Ворота были настежь распахнуты, а дверь сорвана с петель…

– Матушка! – жалобно вскрикнула девочка и, спрыгнув на землю, бросилась в избу. Ратмир, не помня себя от тревоги, последовал за ней. Он еще не мог, не хотел верить страшной догадке, невозможному совпадению… Истошный визг ребенка возвестил о несчастье. Ворвавшись в горницу, оруженосец увидел лежавшую в крови женщину, которую злодеи ударили ножом в спину. Над ней голосила, ломая руки, девочка.

Ратмир, содрогаясь, склонился над женщиной, перевернул ее и отчаянно взвыл, ударив кулаками о пол и до крови рассадив их. Это была Санда, его Санда…

– Нет! Нет! Господи, Ты не можешь отнять ее второй раз! – возопил оруженосец. – Возьми мою душу, слышишь?! Предай меня вечной муке, но спаси ее!

Девочка испуганно затихла и попятилась в угол от странного и страшного в своем отчаянии человека, звавшего то ее мать, то Бога…

Вдруг едва уловимый стон слетел с уст Санды. Ратмир на миг замер, боясь, что ему почудилось. Но нет, несчастная еще дышала… Быстро подхватив ее на руки, оруженосец выбежал из дома. К воротам его как раз подъезжал отряд во главе с Яном Вышатичем. Ехал в отряде и поп Афанасий, служивший ратникам также за лекаря. Ратмир бросился прямо к нему:

– Отче, Христом Богом заклинаю, спаси ее! – крикнул он. – Не спасешь – мою душу адскому пламени обречешь, навеки-вечные погубишь!

– Окстись, – хмуро отозвался Афанасий, слезая с седла. – Бог спасает, а не я, грешный. Неси-ка ты ее в дом, а я, что сумею, сделаю.

Ратмир отнес Санду назад, уложил на постель. Поп, меж тем, поманил к себе девочку:

– Тебя как звать, радость моя?

– Агафьей…

– Хорошее имя. Значит, Агаша, будешь мне сейчас пособлять матушку лечить. Справишься?

Девочка кивнула.

– А ты, молодец, – обратился поп к Ратмиру, – уйди отсюда. Нечего тебе здесь делать.

– Но…

– Ступай. Ты воеводе надобен, – твердо повторил Афанасий.

Оруженосец понуро вышел из избы. Вышатич встретил его понимающим взглядом:

– Обожди отчаиваться, – сказал отечески. – Бог не без милости, а отец Афанасий не без дара. Глядишь, выживет зазноба твоя. А пока сделай милость, приди в себя. Нам этих злодеев, во что бы то ни стало, теперь разыскать и изловить должно. Ратники наши не догнали их, они ушли в леса, а в лесах этих ты один только все тропы знаешь.

Вскинул Ратмир голову, приливом ненависти взнузданный:

– Из-под земли достану сатанинское отродье! Клянусь тебе!

***

Ян Вышатич не любил попусту тратить время. Из допросов перепуганных местных жителей удалось выяснить полную картину происходивших злодейств. Двое разбойников, принявших обличие здешних жрецов, янбеда и париндяита, объявили, что голод постиг залесский край от того, что зажиточные бабы стали скрывать жертвенные дары, оставлять их себе. В доказательство этому они распарывали обвиненным женщинам спины и как будто бы из них извлекали муку, рыбу и прочую снедь. Дикий и голодный люд верил этому обману тем охотнее, что злодеи делились с ним имуществом убитых.

Санда, рано оставшаяся вдовой, унаследовала богатое имение мужа, и это-то послужило приходу к ней «волхвов». Заступиться за несчастную было некому. Ее и без того недолюбливали многие односельчане, так как держалась она независимо, обрядов не соблюдала и исповедовала «греческого бога». Когда разбойники стали ломиться в дом Санды, она успела выпустить дочь в окно, велев бежать прочь…

Ратмиру удалось изловить нескольких оборванцев из шайки «волхвов» и под ударами кнута они выдали укрывище своих подельников.

– Превосходно, – усмехнулся воевода, взяв топорик. – Пойду потолкую со жрецами вашими.

– Не должно тебе, воевода, одному идти! – воскликнул Ратмир. – Их много, а ты один! Чего доброго, убьют тебя! Я с тобой пойду!

– И я пойду, – присоединился отец Афанасий. – Се брань духовная, и мне при ней быть надлежит.

Тотчас и другие дружинники вызвались идти с воеводою «на волхвов».

– Добро, – согласился Вышатич, – пойдем соборно.

– Отчего же ты не берешь свой меч? – спросил оруженосец.

– Сын, меч – оружие доблестное и славное, не годится марать его о сброд вроде этого. С них довольно будет и топора.

К разбойничьему укрывищу Ратмир показал бы путь и без проводника. Было оно у чертова омута, куда издавна остерегали матери ходить детей, пугая их живущей там нечистью. Так и стало преданье злою былью.

Врасплох злодеев застать не удалось, не так глупы были они и на подступах к своему лежбищу выставили дозорных. Те, вскарабкавшись на высокие ели, издали рассмотрели противника, и пронзительный свист раздался в чаще. Тотчас ожила, зашевелилась она. Хотели удрать разбойники, да не успели, вывел свой отряд наперерез им Ратмир. Он, преданий не боявшийся, на тот чертов омут не раз бегал в малолетстве – ягоды на нем особенно сладки и сочны бывали. Потому всякая тропинка была ему знакома лучше, чем проводникам.

Закипел бой в зверином царстве, с испугом смотрели лесные жители, как с рыком и ревом били друг друга люди. Чья-то проклятая рука ударила деревянным колом в грудь отца Афанасия. Даже перекреститься не успел праведный муж, так и отдал Богу душу, не охнув.

Многих злодеев побили у омута, да, вот, беда – не оказалось среди них главных разбойников. Ушли жрецы кровавые! Эта неудача вкупе с гибелью отважного пастыря страшно разгневала Вышатича. Уцелевшие злодеи знали немного и даже под кнутом могли сказать лишь, что волхвы до Белого озера собирались податься, по Шексне-реке.

Двинулся и воевода по Шексне, усадив дружину в ладьи. День шли, другой, третий, а ни следа волхвиного! И жители местные – все, как один, головами качают: не знаем, мол, не ведаем. Так и поверил Вышатич этому неведению!

– Перепороть всех, так расскажут, где злодеев искать! – в сердцах говорил Ратмир, томившийся неведением об оставленной при смерти и без лекаря зазнобе.

Воевода чувства своего оруженосца хорошо понимал. Он отечески любил этого удалого молодца и разделял и скорбь его, и ярость. Однако, ярость может позволить себе оруженосец, а не посланник княжеский, воевода киевский.

– Есть средство мудрее, чем шкуры драть, – отвечал он.

Расположившись станом у Шексны, Вышатич велел собрать к нему набольших людей из местных жителей. Когда тех, немало встревоженных, привели, воевода невозмутимо осведомился:

– Стало быть, где злодеев искать вы не знаете?

– Не знаем, батюшка! Откуда же нам знать?

– В таком случае я и моя дружина станем у вас на кормление на всю зиму и дольше, покуда вы не сыщите мне кровопийц-волхвов!

– Смилуйся, батюшка! Мы ведь и дань князю с великим трудом собрали! Сам видишь, какой неурожай постиг нас этот год! Где же нам твою дружину прокормить?

– Уж это ваша забота, – отрезал воевода. – А моя – злодеев изловить!

Расчет оказался верным. Страх, что придется целый год кормить княжескую рать, возымел чудодейственное влияние на память местных жителей. Три дня спустя те же набольшие люди, вооруженные кольями и топорами, привели к шатру Вышатича двух связанных разбойников:

– Гляди, воевода, мы исполнили волю твоей милости и сыскали злодеев!

На что только ни пойдут люди, чтобы избавиться от тяжкого оброка… Могли, пожалуй, и первых встречных бродяг притащить? Чтобы избежать обмана, воевода решил допросить «волхвов» самолично. Те, порядком побитые, зло глядели исподлобья, и во взгляде их не было страха, но одна лишь ненависть…

– Чего ради погубили вы столько людей? – спросил Ян.

– Они держат запасы, и если истребим их, будет изобилие! – воскликнул старший из двух злодеев. – Прикажи, и мы пред тобою вынем жито, или рыбу, или что другое!

Вышатич поморщился от наглой попытки оморочить даже его, киевского воеводу:

– Поистине ложь это; сотворил Бог человека из земли, составлен он из костей и жил кровяных, и нет в нем больше ничего!

– Мы знаем, как человек сотворен, – отвечал на это «волхв».

– И как же?

– Бог мылся в бане и вспотел, отерся ветошкой и бросил ее с небес на землю. И заспорил сатана с Богом, кому из нее сотворить человека. И сотворил дьявол человека, а Бог душу в него вложил. Вот почему, если умрет человек, в землю идет тело, а душа к Богу.

– И какому же богу веруете вы? – нахмурился Ян.

– Антихристу! – воскликнул разбойник, глаза которого блеснули какой-то жестокой радостью.

– И где же он?

– Сидит в бездне.

– Что же это за бог, коли он сидит в бездне? – усмехнулся Вышатич. – Это бес, а Бог на небесах, восседает на престоле, славимый ангелами.

– Говорят нам наши боги: не можешь нам сделать ничего! – подал голос младший «волхв», чьего лица почти нельзя было разобрать под спутанными волосами.

– Лгут вам ваши боги, – сказал воевода и велел державшим разбойников смердам: – Ну-ка, отходите-ка хорошенько этих нечестивцев и вырвите им бороды!

Вопли и проклятья огласили стан Вышатича, когда посыпались удары на злодеев, а расщепы принялись драть клочья из их косматых бород.

– Ну, – обратился к ним воевода, – что же вам теперь молвят боги?

– Чтобы встать нам перед князем, а не перед тобой!

– Смотри-ка, – усмехнулся Ян. – Княжий посланник для них уже маловата сошка!

– Если твоя милость позволит, я… – начал с гневной дрожью в голосе Ратмир, но Вышатич остановил его:

– Сын, не марай своих рук. Они получат свое и без этого, – сказав так, он сделал знак стоящим подле ратникам: – Привяжите злодеев к мачте!

«Волхвов» привязали к мачте ладьи и пустили ее по реке. Отряд Вышатича во главе с ним шел теперь по берегу. С окрестных сел собирались люди – посмотреть на расправу. Иные из них громко выкрикивали проклятья – это были родичи убитых женщин.

Поход продолжался до самого устья Шексны. За это время подвешенные к мачте разбойники измучились настолько, что едва могли говорить. Ян шагнул в ладью и, подняв голову, окликнул их:

– Что же вам теперь ваши боги молвят?

– Так нам боги молвят: не быть нам живым от тебя, – прошелестело сверху.

– Вот это-то они вам правду поведали! – кивнул воевода и обратился к собравшимся на берегу смердам. – Что, есть среди вас кто-нибудь, у кого эти двое убили родных?

– Они убили мою мать! – крикнул кто-то.

– И мою сестру!

– И мою дочь!..

– Ну, так поступайте же с ними по воле вашей! – разрешил Вышатич, сходя на землю.

***

Ранней осенью особенный свет от березовой плоти исходит, и тишина в лесу необычайная, священная тишина, тишина таинства предуготовления к скорому ледяному савану… Чист и прозрачен воздух, чисты мысли леса. И даже звуком, словом не хочется нарушать этот дивный покой. Да и к чему нарушать его? К чему все слова, когда сомкнуты руки, когда никнет голова к надежному плечу…

Словно страшный зыбкий морок рассеялся, словно створки затхлого, грязного от мышеяди чулана открылись настежь, впуская солнечный день. И так ослепителен свет, что и больно, и страшно глазам, привыкшим различать лишь тьму и сумрак.

Ей сказали тогда, что он убит… Что самое тело его растерзано зверями. Как она не умерла тогда? Не сошла с ума? Лишь голос ее, ручьистый голос, бывший радостью всех праздников, пропал. Два года не произносила Санда ни слова, чем приводила в бешенство мужа, которым покарал ее родитель. Речь вернулась к ней лишь с рождением дочери. Крестить ее было некому, да и муж не позволил бы. Агафья или Асапа, как называли ее в семье, стала единственным утешением Санды, ради дочери она сносила все издевательства мужа.

Впрочем, недолго дано ему было куражиться над нею. Прошло по окрестностям дурное поветрие и поморило много людей. Унесло оно и мужа Санды, и отца с дядькою, и брата… А ее с дочерью не тронула зараза, обошла стороной, и осталась она богатою вдовою. С той поры потекла жизнь размеренная, спокойная. Для тяжелой работы нанимала Санда людей, лишнего не копила, но и пеклась, чтобы не оказаться с дочерью в бедствии. Две скорби тяготили сердце ее: нельзя было надолго оставить дом и хозяйство, чтобы крестить Агафью, и тяжело было жить вдвоем, не видя друзей среди соседей. Не раз думала Санда продать все имущество и податься в Новгород или даже Киев. Но женщине одной нелегко поднять такое дело!

И, вот, пришла беда… Уже наслышана была Санда о разбойниках, морочащих голодный люд, а потому, когда нагрянули они, тотчас поняла – погибель надвигается! И не одни они пришли, а с изрядной шайкой, в которой узнала Санда своих же работников. Знать, они и нашептали злодеям, что хозяйка большие запасы прячет!

Погибель обернулась чудом. Подумала Санда, любимые синие глаза увидев, что в раю очнулась. Но, если и рай это был, то земной.

– Горлинка моя, радость, ты живи только, а я больше никогда не оставлю тебя! От любой беды защитить сумею! Прости, что раньше не умел защитить…

Нет уже прежнего отрока, а есть муж, в битвах закаленный, правая рука киевского воеводы. А глаза – те же… Озера лесные, из которых светлые ручьи бегут теперь, в русой бороде, как в заросли, исчезая… И вихры непокорные, на лоб, темной тесьмой перехваченный, спадающие – те же. Так хотелось всегда пригладить рукою их…

Так они встретились вновь – точно из мертвых воскресшие. А ныне, как почувствовала Санда довольно сил в себе, пришли на свое место – на опушку, к березе, стволами сплетшейся. Ратмир бережно укутал ее своим плащом и долго-долго сидели они, прислонясь спинами к старому дереву, как бывало прежде.

– Знаешь, пусть это и не в нашей вере, но все-таки у деревьев есть душа… Это дерево, все эти годы оно одно понимало меня и жалело. И только его мне будет не хватать, когда мы уедем. Мы должны были проститься с ним.

Ратмир ласково поцеловал Санду в лоб:

– Конечно, должны. Кто знает, может быть, оно, действительно, имеет душу… Мы будем помнить его. А все прочее забудем… Скоро мы будем в Киеве, и игумен Варлаам обвенчает нас.

Санда тихонько заплакала, все еще боясь поверить такому великому счастью после всех пережитых мук.

– Ратмир! Ратмир! – раздался тоненький голосок.

На опушку выбежала Агафья и, увидев наконец мать и ее спасителя, устремилась к ним:

– Ратмир! Тебя воевода ищет! Отряд уже выступает!

Совсем потерялось чувство времени под золотистыми благословляющими сводами! Присели ненадолго, по обычаю – на дорожку, а засиделись так, что едва дорогу не забыли!

Когда Ратмир и Санда вышли из леса, Ян Вышатич уже сидел в седле, нетерпеливо теребя повод и выглядывая зорким взором своего запропавшего оруженосца. Ждала его и вся дружина, и две оседланные лошади.

– Просим твою милость простить нас! – поклонился Ратмир воеводе.

– Бог простит, – откликнулся тот. – Все в сборе наконец-то! В путь же!

Подбежавшая Агафья робко коснулась его стремени.

– Тебе что, красавица моя? – ласково спросил Ян Вышатич.

– Можно я поеду с тобой? На твоей лошади? – спросила девочка. Белоснежный конь вызывал в детской душе неизъяснимый восторг. А добродушие старого воина привязало ее к нему.

Воевода рассмеялся и, одной рукой подхватив Агафью, усадил ее перед собой:

– Нашла пропащих наших, выполнила приказ мой – получай заслуженную награду!

Санда счастливо посмотрела на дочь и с помощью Ратмира забралась на приготовленную для нее лошадь. Прежде ей не приходилось ездить верхом, но рядом был Ратмир, а, значит, бояться больше нечего! Тронулись кони вперед, застучали копыта по еще не размытой осенними ливнями дороге. Отряд Яна Вышатича возвращался в Киев.