Пособие по укрощению маленьких вредин. Агрессия. Упрямство. Озорство

Глава 3. Джимми забыл саблю. Как дети управляют нами?

Нам должны всё позволить. Я не хочу увазать лодителей, это унизительно!.. И не буду слушаться сталших, и у меня самого могут лодиться дети…

Всем не напакостишь. Пакостить надо с умом.

Вас не удивляет странный, но очевидный парадокс: вредность в отношении сверстников осуждается в детской субкультуре, в жанрах детского фольклора, в повседневном общении детей, но при этом вредничать со взрослыми – едва ли не святой долг всякого ребёнка? Детям «по определению» положено быть непослушными. Как шутливо, но весьма точно подметил американский писатель Ральф Эмерсон, «если ребёнок вдруг стал послушным, мать пугается не на шутку: уж не помирать ли он собрался».

Давайте разберёмся в этих хитросплетениях и противоречиях.

С одной стороны, маленьких вредин дразнят, подкалывают, придумывают им обидные прозвища. Словом, выставляют в жалком, смешном, нелепом виде.

Строптивых не принимают в игры. Над воображалами смеются и подшучивают. Капризуль называют «неженками», «плаксами», «маменькиными сынками». К оголтелым озорникам относятся с недоверием и опаской. И мало кто хочет водиться с драчунами.

С другой же стороны, детский поведенческий кодекс (основные положения которого сформулированы тем же Карлсоном) совершенно иначе прочитывается применительно к взрослым, чуть ли не предписывая воевать с родителями, подтрунивать над бабушками-дедушками, изводить воспитателей, третировать учителей. Маленькие объявляют большим негласную войну, ставят ультиматумы, объявляют забастовки, саботируют требования. Эта «перекодировка» тем заметнее, чем больше возрастная разница.

Отсюда и популярный литературный сюжет – переворачивание ролей и переадресация функций: дети начинают править взрослыми или «перевоспитывать» их на свой лад.

Вспомним, например, рассказ Виктора Драгунского «…Бы» – про мальчика, который фантазировал, «как хорошо было бы, если бы всё вокруг на свете было устроено наоборот. Ну вот, например, чтобы дети были во всех делах главные и взрослые должны были бы их во всём, во всём слушаться». Дальше юный герой увлечённо описывает, как станет «дрессировать» родителей и бабушку. При этом уморительно использует интонации и клише взрослой речи.

«Что и говорить, я всё бы им припомнил! Например, вот мама сидела бы за обедом, а я бы ей сказал: „Ты почему это завела моду без хлеба есть? Вот ещё новости! Ты погляди на себя в зеркало, на кого ты похожа? Вылитый Кощей! Ешь сейчас же, тебе говорят! – И она бы стала есть, опустив голову, а я бы только подавал команду: – Быстрее! Не держи за щекой! Опять задумалась? Всё решаешь мировые проблемы? Жуй как следует! И не раскачивайся на стуле!“»

Варианты и перепевки того же сюжета – в рассказах О’Генри «Вождь краснокожих» (несносный мальчишка мучает своих же похитителей) и Аркадия Аверченко «Нянька» (малышка оказывает облагораживающее влияние на грабителя); повестях Януша Корчака «Король Матиуш Первый» (мальчик управляет страной, проводит реформы) и Натальи Соломко «Если бы я был учителем» (школьник воображает себя педагогом).

На пятки литературе наступает кино. Так, в советском приключенческом фильме «Капроновые сети» ребята мстят браконьеру: ранят его и оставляют одного умирать в лесу. В кинокартине «Деннис-мучитель» пятилетний малыш задаёт жару бродяге-преступнику. В знаменитой «Игрушке» гувернёр становится забавой избалованного мальчонки. Оставшийся «Один дома» восьмилетка борется с домушниками…

Иногда «преображение» взрослых происходит с помощью волшебства. Например, в сказочной повести Александра Курляндского «Моя бабушка – ведьма» заколдованная училка французского языка гоняется за двоечником Васей Новиковым, чтобы сделать ему что-нибудь приятное…

Но почему, почему маленькие постоянно воюют с большими и всё время пытаются перетянуть на себя одеяло власти и влияния?

Прежде всего, дети недовольны тем, что взрослые слишком важничают и задирают нос. А потом сами же страдают от этого, и поделом! В повести финских писательниц Синики и Тины Нопола «Соломенная Шапочка и Войлочная Тапочка» на дверях папиной комнаты висело объявление: «Тем, кто не умеет читать, вход воспрещён». Ну, дальше всё ясно: в комнату ломился именно тот, кто читать-то как раз и не умел.

Ещё ребятишек задевает, что очень многие (не только негативные!) их поступки и высказывания часто кажутся нам странными, непонятными, неприятными.

«Из ежедневных наблюдений над сыном прокурор убедился, что у детей, как у дикарей, свои художественные воззрения и требования своеобразные, недоступные пониманию взрослых. При внимательном наблюдении, взрослому Серёжа мог показаться ненормальным. Он находил возможным и разумным рисовать людей выше домов, передавать карандашом, кроме предметов, и свои ощущения. Так, звуки оркестра он изображал в виде сферических, дымчатых пятен, свист – в виде спиральной нити… В его понятии звук тесно соприкасался с формой и цветом, так что, раскрашивая буквы, он всякий раз неизменно звук Л красил в жёлтый цвет, M – в красный, А – в чёрный…»

(А. П. Чехов «Дома»)

Переведём писательские наблюдения и художественные метафоры в реальную плоскость – и зададимся вопросом: где же находятся, где живут дети, чьё поведение кажется нам столь малопонятным?

В отсутствие собственного опыта, персональной жизненной истории, маленький ребёнок пребывает в квазиреальности – условном пространстве, сгенерированном воображением, фантазиями, причудливыми представлениями о мире.

По сути, эта квазиреальность есть реальность мифа. Но мифа не в позднем значении данного слова («выдумка», «заблуждение», «фикция»), а в исходном, исконном смысле: миф как универсальный образ бытия; синкретичное (цельное, нерасчленённое) представление о мире. Уже в архаической мифологии заявлена маргинальная позиция ребёнка: он пребывает между «тем» и «этим» светом, на границе сакрального (священного, иррационального) и профанного (обыденного, повседневного) пространства-времени.

«Мифы – древнее бытие: материками, морями вставали когда-то мне мифы; в них ребёнок бродил; в них и бредил, как все: все сперва в них бродили…» – пишет Андрей Белый в автобиографическом романе «Котик Летаев». А выдающийся русский философ Семён Франк назвал эту особенность детства «жизнечувствием» и поставил непраздный, вполне серьёзный вопрос: «То, чем мы тогда жили, было ли только нелепым, бессмысленным заблуждением – плодом невежества и умственной беспомощности, – или мы, может быть, чуяли тогда что-то реальное, что теперь от нас ускользает?»[25]

Эта особенность детского мировосприятия также отражена в самом языке. Два века назад бытовал ныне устаревший глагол детствовать – пребывать в детстве как особом состоянии и активной деятельности. А само слово дитя – общего происхождения с полузабытым детинец (внутреннее укрепление города, кремль), что акцентирует в нём смысл некоего центра, ядра, укреплённой и защищённой основы[26].

Причём малыш не просто верит в окружающие его фантомы и видения – он находится среди них, воспринимает их как настоящие, подлинные, всамделишные. Потому и разрушить эти стены, развеять эти грёзы, переубедить ребёнка в реальности волшебства и превращений решительно невозможно. Равно как и не нуждаются в подтверждениях колдовство и чудо. Рациональные аргументы бессильны и бессмысленны в иррациональном мире.

«…Мы рассмотрели отпечатавшиеся на снегу следы мужских сапог, которые вели к реке. По внимательном их исследовании было единогласно решено, что это следы того волшебника, который ночью вышел из реки и поселился в нашем замке. Это было так ясно, что никому и в голову не пришла самая простая мысль, именно, что волшебник ходил к реке за водой. Почему неизвестное существо, поселившееся в пустой бане, непременно волшебник, а не просто человек, – тоже было ясно, как день, и не требовало доказательств».

(Д. Н. Мамин-Сибиряк «Волшебник»)

И когда маленькие дети капризничают или шалят, они тоже находятся не «здесь и сейчас» (например, в кроватке или за обеденным столом), а, возможно, где-то очень далеко либо совсем в другом измерении (скажем, в пещере с сокровищами или на другой планете). В такие моменты ребёнок преодолевает невероятные препятствия, совершает великие подвиги и открытия, решает задачи вселенского масштаба. Отсюда, кстати, и мотив героического детства в мифологии многих народов мира[27].

Вот, например, каким невероятным и захватывающим приключением может быть банальное поедание клюквенного киселя.

«Это была история тяжёлой и героической борьбы кучки русских с огромной армией турок. Русские (ложка) врезываются в самую гущу турок, пробиваются до другого конца, – но сейчас же за их спиною враги смыкаются. Русские повернули опять в самую гущу. Долго тянется бой. Всё жиже становится красная гуща врагов, всё ленивее смыкается за кучкой героев. Наконец силы её истощились. Русские проносятся из конца в конец, – за ними остаются широкие белые полосы, и они уже не смыкаются. И уже русские шарят по всей долине, и захватывают, и беспощадно уничтожают жалкие остатки турок…»

(Викентий Вересаев «В юные годы»)

При этом дети с цирковой ловкостью, поистине виртуозной сноровкой умудряются управлять взрослыми. Им ничего не стоит дотянуться до нас из своего «прекрасного далёка» и заварить кашу погуще той, что стряпали незадачливые герои Николая Носова! Посмотрим, как это воплощается в литературных образах и сюжетах.

В детских произведениях очень интересен повторяющийся (т. н. бродячий) мотив «принуждения к непослушанию» с помощью вымышленного персонажа – сверхъестественного существа, которое заставляет ребёнка плохо себя вести, не подчиняться родителям, совершать дурные поступки.

С одной стороны, это отличный товарищ по играм, неутомимый изобретатель всяческих проказ, друг-компаньон, с которым не скучно, которому можно доверить самый страшный секрет, поделиться тем, чего никогда не расскажешь взрослым. С другой стороны, это лукавый искуситель и коварный подстрекатель, который ссорит ребят между собой и со старшими, лишает воли и самостоятельности, ставит в неловкое или опасное положение, а в самый острый момент прикидывается невинным либо вовсе исчезает. Но ненадолго, лишь на какое-то время – чтобы потом непременно вернуться и начать всё заново…

Одно из первых появлений такого персонажа в русской детской литературе – мистическая история Владимира Одоевского «Игоша». К маленькому мальчику приходит непонятное существо без ручек-ножек, безобразничает от его имени, а нянюшка с папенькой думают, будто это проделки самого малыша.

В современной детской прозе самым известным персонажем подобного рода можно назвать, наверное, всё того же Карлсона, который живёт на крыше и прилетает к Малышу, чтобы вместе бедокурить и издеваться над грозной, но недалёкой гувернанткой фрекен Бок.

Отечественные авторы тоже неравнодушны к такому герою. Так, в сказке Софьи Прокофьевой «Упрямая морковка» к Зайке приходят два братца, Капризик и Зловредик, и подговаривают его не слушаться маму. «Что она тебе ни скажет – ты ей сразу в ответ: „Ещё чего! Отстань! Не хочу, не желаю!“»

В повести Владимира Воробьёва «Капризка – вождь ничевоков» действует «маленький человечек ростом с кошку», с грязными ручками и личиком, в надетых задом наперёд штанишках. Он постоянно подбивает маленького Павлика нарушать дисциплину и порядок: «Скажи: не хочу!.. Скажи: не буду одеваться… Плачь, плачь, дрыгай руками, дрыгай ногами. Увидишь, как здорово получится!..»

В книгах Тамары Крюковой «Алле-оп! или Тайна Чёрного ящика», «Дом вверх дном» этот персонаж называется «плутыш» и носит имя Тришка. Внешне это маленькое, беленькое и пушистое существо, с мохнатой кисточкой на хвосте, похожее «сразу на котёнка, обезьянку и озорного человечка». Из-за дружбы с Тришкой у девочки Агаты ни дня не проходит без озорства и нареканий от взрослых, которые не перестают дивиться и ужасаться её проделкам. Не мудрено, ведь они не могут видеть плутыша и даже не подозревают о его существовании…

Важная особенность поведения подобных существ – отсутствие меры. Они готовы творить безобразия с Прометеевой дерзостью, производительностью стахановца и энергией батарейки «Энерджайзерс». Действительно, очень многие детские проступки совершаются в состоянии сильного возбуждения и даже неистовства. При этом представление баловника об окружающей действительности расширяется до космических, поистине вселенских масштабов. «Я ширюсь! – так сказал бы младенец» (Андрей Белый).

Ребёнок стремится вовлечь в озорство множество участников, но не способен вовремя остановиться, дать себе внутреннюю команду «стоп». Его захватывает вихрь чувств и страстей, его кипучая энергия требует выхода. Он упоён своей затеей, он полностью поглощён своим занятием, будь то банальное обдирание обоев или экстремальные прыжки по крыше сарая. И многие свои «злодеяния» (на взрослом языке) или «великие подвиги» (в переводе на детский) он творит в блаженном беспамятстве – забывая о времени и месте, обо всех папы-маминых наставлениях и запретах.

Такому состоянию – отчаянной резвости, бесшабашности, необузданности, азарта – более всего соответствует разговорное определение войти в раж. Интересно, что слово «раж» происходит от лат. rabiēs – «бешенство». Сравним также: безум – диалектное название беспокойного и озорного ребёнка. И правда, озорство подчас очень похоже на кратковременное помешательство, на изменённое сознание: войти в раж – как войти в сон, в гипноз, в медитативный транс.

Точно так же не случайно буйным называют и душевнобольного, и расшалившегося малыша. А глагол шалить предположительно имеет родство с глаголом шалеть – то есть беситься, сходить с ума.

Причём очень показательно и одновременно поучительно: в одном ряду с этими словами стоят такие понятия, как исступление, неистовство, ярость. Очевидна прямая причинно-следственная связь: перевозбуждение, нервная горячка, накал (любых!) эмоций – верный путь к агрессии. От беззлобной шалости до злостного озорства – полшажка!

А ещё такому поведению соответствует специальное философское понятие хюбрис (гибрис), которое происходит от греч. ubris – «необузданность, невоздержанность, бесчинство». В античности оно обозначало персонифицированное свойство характера человека, а в современных социальных практиках используется для определения стихийных и неконтролируемых процессов. Тут же снова вспомним обожаемых ребятнёй «дурака» и «дуру»: это слово восходит к древнегреч. θοῦρος – «стремительный, напористый».

Беспредельность, безмерность, безграничность – важнейшие характеристики детского поведения. При непослушании они особенно заметны.

Вновь вернёмся к вымышленным существам, которые понуждают ребёнка выкидывать разные фортели, безобразничать, не слушаться. Получается, на взрослом просторечии этих без меры озорничающих персонажей можно назвать «беспредельщиками».

Очень важно и то, как они обращаются к детям, чтó говорят при первой встрече. Как заправские пиарщики, они беззастенчиво себя рекламируют и сулят всяческие приятности: «Лучший в мире специалист по паровым машинам – это Карлсон, который живёт на крыше»; «Кто с нами дружит, у того сразу весёлая жизнь начинается» (Капризик и Зловредик); «Вот увидишь, как будет весело» (Капризка); «Я из кожи вон лезу, чтобы тебе жилось веселее» (Тришка). Ну и как тут устоять и сразу не задружиться?

Наконец – внимание! – для детей эти чудики абсолютно реальны, «всамделишны». Они – не плод фантазии, не ошибка зрения и никакой не сон. Они хотя и виртуальные, но вполне себе настоящие. Причём не просто существующие, но вездесущие.

Теперь нарисуем общий портрет. Виртуальные компаньоны по непослушанию, во-первых, имеют особую миссию (преобразить жизнь ребёнка, сделать её более интересной и весёлой); во-вторых, наделены даром внушения и манипулирования; в-третьих, видимы лишь детям и не доступны зрению взрослых (разве только они сами захотят показаться, как, например, Карлсон).

Но если вы наберётесь смелости (или наглости) и спросите ребёнка в лоб: «А у тебя есть кто-нибудь в этом роде?» – вам скорее всего не ответят. Кто похитрее – изобразит непонимание. Более простодушный – засмущается или забоится. Чувствительный – сочтёт грубым вторжением в свой внутренний мир и обидится.

Итак, перед нами один из кодовых литературных образов для понимания природы детства. Ему принадлежит прерогатива власти над ребёнком, на него же перекладывается ответственность за грубости, капризы, озорство. «Не может быть, чтобы я была такая плохая. Это, конечно, был кто-то другой!» – абсолютно искренне восклицает девочка Джейн из сказочной повести «Мэри Поппинс».

Известны также варианты и разновидности того же персонажа. Например, вселяющееся в ребёнка злобное существо или жестокий волшебник, превращающий хорошего малыша в плохого. Первый тип часто выводится обобщённо («Злобное существо, вселившееся в Джейн, совершенно не сочувствовало Робертсону Эй») либо действует опосредованно – через магические предметы (например, осколок дьявольского зеркала превращает доброго живого мальчика в бесчувственного истукана).

Персонажи второго типа – коварные и расчётливые колдуны. Скажем, злая жаба, которая превращала воспитанных детей в скандальных и непослушных (Евгений Шварц «Новые приключения Кота в сапогах»); волшебница Ябеда-Корябеда, по чьей воле ребятишки становились хулиганами, жадинами, лентяями (Александр Семёнов «Ябеда-Корябеда»); пакостник Одноусый, желавший сделать всех детей хвастунами, ябедами, подлизами, драчунами (Радий Полонский «Тайна страны Земляники»); злодей Шито-Крыто, намеревавшийся с помощью волшебного лекарства сделать детишек лентяями и двоечниками (Лев Давыдычев «Руки вверх, или Враг номер один»).

Наиболее обобщённо – как Верховное Божество Вредности – данный персонаж выступает под названием Никто. Об этом замечательно сказано у Бориса Заходера:

Как известно, настоящие имена богов знают только «посвящённые» – жрецы, маги, шаманы. Та к и здесь: лишь дети знают, как зовут Главного Вредину, а во взрослом языке для него не имеется подходящих и точных слов, есть лишь самое абстрактное[28]. Оттого он и неуловим, оттого и справляться с ним так тяжко.

Да уж, с помощью виртуального компаньона детишки мастерски нами управляют и помыкают! Действуя через «посредника» да ещё и через «подставное лицо», они укрываются от прямого огня критики и врачуют обиды, наносимые руганью и упрёками взрослых. А заодно и втихую глумятся над нашей наивностью, и разоблачают наши воспитательные уловки.

Блистательная иллюстрация – рассказ Джерома Сэлинджера «Uncle Wiggily in Connecticut» (в русском переводе «Лапа-растяпа»). Маленькая девочка придумала себе воображаемого друга Джимми Джиммирино, который вместе с ней ест, моется, спит на её кровати. Она даже ложится на самый краешек, чтобы его случайно не толкнуть. С помощью Джимми можно замечательно манипулировать мамой и добиваться желаемого.

«– Мама, можно поиграть во дворе? – спросила Рамона.

Элоиза покосилась на неё:

– Ты же только что пришла.

– Джимми хочет туда.

– Это ещё зачем?

– Саблю забыл.

– О чёрт, опять Джимми, опять эти дурацкие выдумки. Ладно. Ступай…»

Однажды Джимми «попадает под машину» – и его место занимает очередной виртуальный друг, Микки Микеранно…

Кроме того, детские уловки и ухищрения нередко строятся на манипуляциях самим языком. Излюбленный приёмчик – буквальный перевод речи взрослых.

«…Папа вывел Васю на улицу и сказал:

– Не стыдно тебе? Ведёшь себя, как поросёнок.

– Хрю-хрю, – весело ответил Вася. – Хрю-хрю.

Прохожие смеются. Папа сердится: неприятно ему, что его сына за поросёнка принимают.

А Вася знай себе хрюкает…»

(Лев Давыдычев «Капризный Вася и послушный пёс Атос»)

Причём если совсем крохи, как двухлетний Вася, действуют ещё не вполне осознанно, то детки постарше развлекаются намеренно, а порой даже извлекают какие-то выгоды и одерживают победы. Иногда тот же приём блистательно разоблачает беспомощность нотаций и абстрактных нравоучений.

«… – А чего он первый лезет? – насупившись сказала Агата.

– Кто там к тебе лезет? – покачала головой бабушка.

– Алька. Чего он меня Агатой-не-Кристи дразнит?

– Ну и что? Пускай себе дразнит. А ты бы повернулась и ушла.

– Я и так повернулась и ушла. Я вообще не люблю, когда из носа кровь течёт, – сказала Агата.

– У тебя из носа кровь текла? – заволновалась бабушка.

– Почему у меня? У Альки. Я же говорю тебе, что он меня дразнит, – пояснила Агата».

(Тамара Крюкова «Ровно в полночь по картонным часам»)

Ещё одна фирменная детская штучка – ставить условия, выдвигать требования или делать предложения, противоречащие логике и этике. Причём говорится всё это с самым невинным личиком и с глубочайшим чувством собственной правоты.

«Мама, если дашь конфетку, то я не выключу тебе свет, а если не дашь, то будешь купаться в темноте». (С сайта «Говорят дети»)

«Если ты мне длуг – то я поеду пелвый!» (Ставшие семейным преданием слова, сказанные на ледяной горке маленьким племянником моей коллеги)

Нередко в подобных случаях взрослые ловятся на удочку собственного превосходства и самодовольства. А дети – действуют по принципу «не буди лиха, пока тихо».

«– Почитаешь? – спросила она.

– Почитаю, – охотно согласился дедушка. – А ты мне что за это?