Ведьмин корень
- -
- 100%
- +
– Это подарок.
– Вы мне нравитесь!
– Господин Горн заплатил вам, чтобы вы предупредили Айлин о первой атаке. Кто атакует, Мемфи?
– Не спрашивайте. Даже если б знал… – Оттопырив нижнюю губу, он мотнул седой гривой. – Лучше у Горна спросите.
– Ещё вопрос…
В проулок заехал ярко-синий автомобиль, и Ван заторопился.
– Не-не! Мне некогда! В следующий раз! И… спасибо за подарок!
Он зашагал к поджидавшему его сыну, но через мгновение остановился, кто-то вызвал его по только что полученной от Длит деревяшке. Он обернулся – и больше не увидел ловиссы.
Выезд из проулка перегородил микроавтобус; из него вылезли Туман и два его бугая, помогавшие с состязанием. Уже севший в машину Ван поднял стёкла и заблокировал двери.
– Вот он… самый умный лазальщик по деревьям… – вне себя, прохрипел Туман, приблизившись. – Открывай, обезьяна!
– Если я открою, тебе не поздоровится, – через стекло ответил Ван. – Это для твоей же безопасности, Туман.
– Ты бесчестная тварь, ты знаешь это? Как тебя земля носит? Мы же договорились, что ты лезешь до середины и спустишься, как будто у тебя прихватило сердце! Для пущего эффекта!
– Пойми, я просто увлёкся… Все эти аплодисменты, восторги… Восхищение толпы, как молодое вино, ударило мне в голову…
– Я тебе сейчас так ударю в голову… – Туман изрыгал проклятия и трясся от ярости. – Вылазь и поговорим как мужчины!
– Делать мне нечего с тобой драться. Я и так без сил. Руки вон до сих пор дрожат. Сам бы лез бы на это дерево!
– Зачем?! У самого себя машину выигрывать? Где она?! Куда дел?!
Спавший сзади Сердитый Ван проснулся, улёгся на спинку кресла хозяина и сквозь стекло уставился на Тумана. Он без конца зевал.
– Видишь, мой мурр тоже устал и хочет спать. Не зли его, Туман.
– Ещё и мурра на меня натравишь?!
– Мой мурр – мои правила. Отвянь уже.
– Где моя машина?!
– Заладил… Моя машина тю-тю. Я её продал одному человеку из метрополии. Вещи из Дубъюка там в большой цене. Даже побывавший у нас новодел.
– Ну, ты скотина… – простонал Туман. – Знал ведь, с кем связываюсь…
– Чего ты так убиваешься?
– Ты же меня разорил! Зарубил на корню мой конкурс! Сейчас Кыс торганёт липким заклинанием, и мне конец!
– Так не стой тут, иди и выкупи у него печать! Сам торгани! Озолотишься!
– Да?! По-твоему, я богат, как Югай?!
– Знаешь, не переживай. Скоро конец света, скоро конкурсы будут неактуальны.
Туман выпучил глаза и в двадцатый раз выругался.
– Успокоил… Чего ты меня пугаешь, Ван?! Да ещё с таким серьёзным видом! Конец света?!
– Не упусти момент, я тебе говорю.
Туман задумался.
– Сколько Кыс запросит? И где взять?
– Покумекай, подзайми… Успокоился?
– Да вроде…
– Вот и хорошо, – обрадовался Ван.
– Чуть не забыл. Тут тебя эта искала…
– Кто?
– Сама.
– Айлин?! – ахнул Ван.
– Да, Хозяйка, я на неё наткнулся. Очень ей твоя обезьянья ловкость понравилась. Просила передать… только это неприличное, не могу при твоём сыне…
– Что она сказала?! – Ван немного опустил стекло, чтобы лучше слышать.
Туман приблизил лицо к щели и тихо произнёс несколько слов, а потом отстранился и сказал удовлетворённо:
– Вот так. Сиди тут, урод, на своём прилипшем седалище. С прилипшими конечностями. – Он сделал попытку просунуть руку в щель, чтобы дотянуться до лица Вана, но мурр угрожающе зашипел, и Туману пришлось ретироваться.
Ван тяжко вздохнул. Он не мог пошевелить ни рукой ни ногой.
– Сынок, ты как? – спросил он, когда Туман с помощниками сели в микроавтобус и уехали.
– Тоже прилип, папа.
– Ваня! Можешь помочь? – Мурр жалобно мяукнул. – Ясно… Ничего, как-нибудь. – Ван сидел, приклеившись правым плечом к дверце. Между тем на город опустилась тёплая ночь и небо с неимоверным грохотом расцветилось красными, синими, зелёными огнями фейерверков. Вану пришлось кричать: – Хорошо, что голова поворачивается и можно видеть эту красоту! Если поднапрячься! Правда, сынок?!
– Да, папа!
Когда фейерверки стали стихать, в стекло постучали. Ван вздрогнул от неожиданности и совсем не обрадовался, снова увидев Длит.
– Вы за мной следите? Что вы ходите по пятам?
– У вас проблемы? – спросила она.
– Никаких проблем… Просто сидим, отдыхаем.
– Папа, может, нам помогут, – подал голос Первый. – У меня всё затекло.
– Помогу, – сказала Длит.
Через мгновение Ван с сыном почувствовали себя освобождёнными из плена неподвижности и вылезли из машины размять ноги.
– Я перед вами в долгу, госпожа ловисса, благодарю, – проворчал Ван.
– Мы недоговорили, помните? Сейчас у вас есть время?
– Найдётся.
– Вы в ещё большем долгу перед Айлин из-за Эдама Рица, Мемфи.
– Почему? – изумился он. – Я не имею отношения к его исчезновению!
– Когда Айлин узнала, что доктор – её внебрачный сын, то решила не сообщать ему, пока Милн не оформит его права на наследство. Хотела сделать всё как надо: щедрый жест, извинения… В это время вы развалили стену в переговорной, а горничная через щель в стене подслушала наш разговор с Айлин и сообщила доктору удивительные новости. – Длит съездила к Фелиси, та плакала и каялась, что в пылу ссоры с доктором приплела лишнее – что все в доме будто бы знали о его родстве с хозяйкой. – Доктор разнервничался, решил, что от него всё скрывали злонамеренно…
– Ядрёна плесень…
– В отместку он украл у Айлин тетрадь со знаками от Сантэ.
– Это всем известно, – вздохнул Ван. – Ну, сынка-то она легко простит.
– Проблема не в этом. Сел в машину, и больше его не видели.
– Он теперь почти наследник, вряд ли уехал далеко.
– Не можем найти. Выяснили, что на машине он Дубъюк не покидал. И я с вами согласна. Уехать в такой момент? Это противоречит здравому смыслу. Доктор обязательно вернулся бы, хотя бы для того чтобы разыграть перед Айлин сцену оскорблённого самолюбия. – Длит опустила ещё один важный довод: Эдам был увлечён ею, а теперь, когда у него появилось положение в обществе, он не мог не думать о том, что его шансы многократно возросли. – Мне кажется, он сделал ещё один необдуманный шаг и поплатился. Либо он мёртв, либо в плену.
– Вполне вероятно… С таким богатством, как знаки от Сантэ, нельзя разгуливать по улицам. Тут это быстро.
– Хотела посоветоваться. Доктор разговаривал с охранником и вскользь упомянул о превосходном коммерческом предложении, которое ему сделали на одной помойке. Я просмотрела рабочий журнал персонала. Недавно доктор ездил в предместья, к знакомому нашей кастелянши. И этот знакомый, некто Котай, хвалился дружбой с людьми из подземелий. Вдруг доктору предлагали выкупить тетрадь Айлин? Не посетить ли мне Котая?
– Оставьте эту идею! – нахмурившись, резко сказал Ван. – Вас там только и ждут в засаде. Всё, что туда… – Он указал пальцем в землю, – попало, то пропало. Пытаться вернуть своё значит погибнуть. Торговаться там не умеют и не хотят, а сил накопили… вы себе не представляете… Проститесь и с доктором, и с тетрадью. Расстроились?
– Думаю, как я скажу Айлин…
– А вы не говорите.
– Не самая хорошая идея, Мемфи.
– А если она наломает дров – после ваших откровений? Вас подвезти?
– Пожалуй.
– Только надо бы нам поторопиться, аренда этого автомобиля истекает в полночь.
Длит села на заднее сиденье, где досматривал десятый сон Сердитый Ван.
– Куда? В Спящую?
– Сначала заедем к Кысу.
– И про Кыса знаете?! Ну, уж нет, это без меня, – мрачно сказал Ван.
– Адрес-то дадите?
– Нет. Мне ещё детей растить.
– Ладно. Тогда в Спящую.
4
Бродить в толпе, когда там орудует компания Игрового, было опасно: обнаружат пропажу кошелька и первым схватят мальчишку-оборванца. Так что Бежка держался поближе к палаткам. Таскать с собой корзинку было неудобно. В укромном уголке он распихал по тайным карманам обретённые богатства: четвертак, бантик, кошачьи фигурки, пуходёрку, кружки кровяной колбасы, пакет сухого корма, двух мышек из твёрдого, будто каменного, сыра, кошачьи витамины и лекарства, а также гремящие шарики и зубную щётку для кошек. Над последней посмеялся, но не выбросил. Теперь от него разило колбасой и кормом, и Бежка вдруг почувствовал, что о ногу кто-то трётся. Он посмотрел вниз – рядом стоял Господин Миш!
У Бежки чуть сердце не выпрыгнуло из груди.
– Мууу-рр… – сказал Господин Миш. Он протяжно произнёс у и, не закрывая рта, – рр. Вышло так, будто он картавил.
Бежка дал ему кружок колбасы, мурр съел и смотрел выжидающе.
– Можно вас погладить? За кусочек?
– Мууу-рр! – согласился Господин Миш.
Хоть двадцать раз – за двадцать кусочков, понял Бежка. Он присел, скормил коту второй кружок и осторожно провёл рукой по гладкой шерсти.
Мурр просил ещё колбасы, но Бежка сказал с сожалением:
– Не могу. Это Плюшику.
Господин Миш не обиделся и больше не приставал – ушёл в темноту, покачивая толстыми боками.
Бежка – от счастья рот до ушей – повторил, чтобы не забыть:
– Мууу-рр… – Длинное у, картавое рр.
Стемнело. Бежка ждал фейерверка, но сначала на площадь выехала огромная чёрная карета, обтянутая тёмно-красной тканью! Везла её четвёрка прекрасных белых коней с плюмажами. Следом за каретой чёрные кони тянули несколько телег, гружённых огромными сундуками. Управляли поездом крупные и высокие слуги в старинной одежде, с горящими факелами в руках.
Шторки в карете были задёрнуты, но всем казалось, что в ней сидит сам жестокосердный Уго, который четыре тысячи лет назад таким же манером въехал в Дубъюк. Было жутко и весело. Ребятня сбежалась к телегам – из сундуков горстями раздавали яблоки и сладости. Набив карман гостинцами, Бежка пробрался к карете. В небо взлетела сигнальная ракета, и фейерверк начался. Бежка в жизни не видел ничего более прекрасного, чем эти пылающие огни в небе. Детей поднимали кверху, сажали на плечи, на телеги – чтобы лучше видели расцветающие и гаснущие над ними грозди петард. И вдруг Бежка с трепетом обнаружил, что дверца кареты распахнута и на него смотрит человек в чёрной полумаске и чёрном плаще. Улыбаясь, человек показывал Бежке мурр – его позолота сверкала в отсветах фейерверков. Все смотрели на небо, а Бежка уставился на монету. Она была так нужна ему! Со всех сторон Бежку пихали возбуждённые люди, но кто-то, стоявший за ним, мягко, почти незаметно напирая, подталкивал его к человеку в маске.
Бежка поддался, сделал резкий выпад и выхватил маячившую перед самым лицом монету. А когда тот, что сзади, схватил Бежку под мышки, Бежка уколол его в кисть своим остро наточенным ножиком. Раздался крик боли, хватка ослабла. Бежка извернулся, упал на землю и ловко нырнул под карету, тут же вылез с другой стороны и затерялся в толпе. Жизнь на улице многому его научила, на всё ушло несколько секунд, и мурр, ради которого он рисковал жизнью, остался в его грязноватом, крепко сжатом кулачке.
…Привычной дорогой, где был знаком каждый поворот, Бежка шёл по подземелью. Его сопровождал шелестящий шёпот, в котором натренированный слух мальчика различал каждое слово:
– Бежка идёт…
– У него колбаса для Плюшика…
– И корм…
– И кошачьи игрушки…
– Ел яблоко…
– Конфету…
– Пирожок с капустой…
В этой части подземелий всегда было темно, но слепые отлично распознавали запахи. Они жили тут повсюду, в вырубленных нишах, семьями и одинокие, и знали каждого, кто зачем-либо спускался под землю.
Когда Бежка добрался до уголка матери, она уже ждала его, сидя на жёстком дощатом ложе.
– Сыночек…
Он встал перед ней на колени, и она истово обняла его, быстро ощупала голову и лицо, несколько раз поцеловала в макушку. Слепые по цепочке вызвали Плюшика, он примчался в Бежкины объятия, а с ним и другие кошки – в подземельях их кормили кто чем разживётся.
– Кошки едят колбасу…
– Плюшик играет бантиком…
Бежка раздал конфеты и яблоки и не лёг спать, пока не описал в красках свой долгий день. Во все концы полетели новости:
– Чинил у Мягкотопа башмаки… отдал тайну за так…
– Бежка видел мурров!
– Наследница попробовала залезть на железное дерево…
– Мемфи Ван выиграл приз.
– Бежка погладил Господина Миша!!!
– Видел фейерверк…
– Бежку хотели украсть…
– Бежка добыл мурр…
– Бежка засыпает…
Сон уже подбирался к нему на своих мягких лапах. Какой хороший был день, думал Бежка. Самый лучший в году…
– Бежка спит.
Глава 2.Сюжеты Виктории
1
У Виктории опять не получился простой сметанный соус – мысли крутились вокруг Дня всех кошек. До соусов ли, когда на глазах у сотен людей украли пятерых ребятишек? Хорошо, что из окон Спящей крепости фейерверк прекрасно было видно и господин Лунг не разрешил Хейго свозить Гонзарика на площадь…
Накормив всех завтраком, Виктория решила выяснить у Барри, отвлекается ли он когда-нибудь за готовкой блюд. Потому что со стороны кажется, что о соусе он думает в последнюю очередь, но продукт выдаёт такой вкусный, что Мартон с Гартом не стесняются вылизывать тарелку языком.
Старик рассвирепел.
– О чём ещё я могу думать, когда готовлю соус?! Соус! Ты соображаешь?! Вот вы все так! О чём угодно думаете, только не о деле! А потом в соусе мучные комки, под кроватями пыль, и гвозди украли!
Так разошёлся старичок, что Летка, которая то ходила на работу, то не ходила, моментально вызвалась почистить ледник, а мада Лорна убежала по какому-то срочному делу. Барри пыхтел, злился, потом принял валерьянового настоя и с красным лицом, взъерошенный ушёл проверить, хорошо ли горничные пропылесосили ковры. Виктория выдохнула, тоже выпила валерьянки и посидела в тишине.
В газетах писали, что госпожу Монца подставили. Сначала всем хозяевам мурров разослали поддельные письма, будто бы из Спящей крепости, с требованием явиться на праздник в чёрно-белой одежде. И якобы от лица Хозяйки пригласили на площадь Мурров хозяйку Тьмы Рьяну, а её там камнями забросали. Госпожа Монца ездила извиняться, и они крупно повздорили. Рьяна швырнула в стену подарок от Хозяйки – рамку с тайными письменами – и тут же окривела на один глаз. И ещё, как выяснилось, не было запланировано и никем не одобрено представление с каретой и телегами. Лошадей анонимно арендовали на частной конюшне, а после выпустили в луга, и самое ужасное, концы в воду: ни ребятишек, которых увезли в сундуках, ни следа похитителей… Хозяйка из-за всех этих чёрных дел сама не своя. А Виктории так нужно с ней поговорить…
…На входе в личные апартаменты хозяйки была целая система доступа, с секретными кодами, распознаванием лица и отпечатком ладони. Не успела Виктория поднести руку к блестящему квадратику на двери, как раздался усталый голос:
– Что-то случилось, Виктория?
– Дело у меня важное, госпожа Айлин, иначе я бы ни за что не стала вас беспокоить… Господин Лунг сказал, что вы у себя, вот я и…
– Входи.
Дверь открылась.
Она никогда здесь не бывала и, повернув из холла направо, попала в красивую ванную, выложенную белым мрамором. Виктория рысью промчалась дальше по коридору, сопровождаемая вспыхивающими на потолке яркими светильниками, которые реагировали на её продвижение, и, постучав в дверь в самом конце, оказалась в гардеробной с высокими шкафами вдоль стен. По такой гардеробной можно было ездить на велосипеде.
– Ой, ой… – Виктория испытывала ужас, знакомый любому человеку, внезапно потерявшему ориентацию в пространстве. Хозяйка ждёт, а она тут мечется среди дверей и огней, заблудилась, как ребёнок…
Виктория бросилась назад и, миновав холл, попала наконец в спальню. Хозяйка лежала одетая на большой кровати с балдахином. Под боком у неё спала Сантэ.
– Я не вовремя? Простите, госпожа Айлин… – Виктория задыхалась.
– Хватит извиняться, Виктория. Просто сядь и рассказывай. Ничего, если я полежу во время нашего разговора?
– Конечно, лежите… – Виктория села в кресло у окна. Айлин вытянулась на спине, и от её ободряющей улыбки Виктории стало легче. – Ну, вот, значит, – отдышавшись, сказала она смущённо. – Хочу поблагодарить, госпожа Айлин, за то, что вы приняли меня на работу. Я нашла здесь свой дом, занимаюсь любимым делом. Конечно, у меня не всё получается, я недосаливаю, это серьёзный недостаток… Барри прав, когда меня костерит. И некоторые блюда не становятся лучше, хотя я стараюсь изо всех сил…
– Ну, что ты. Фаршированные грибы были сегодня превосходны.
Виктория покраснела.
– Это Барри приготовил. Он любит иногда постоять у плиты. Давайте, госпожа Айлин, я начну с самого начала, не о кулинарии по второму кругу, а о своей жизни, о братишке? А если моя история покажется вам утомительной, отправьте меня обратно на кухню.
– Договорились.
– Брат мой родился зимой, когда морозы стояли лютые, – начала Виктория своим красивым грудным голосом. – Повитуха сказала, что в такую погоду рождаются герои и он станет героем. Я была единственным ребёнком, мне исполнилось двенадцать, и вдруг такая радость… братик! Не было на свете никого счастливее меня. И до сих пор, когда мне тяжело, я вспоминаю тот день и крошечного мальчика, родившегося в самом сердце зимы, чтобы нас прославить. Отец хотел назвать его Орликом, а мать не соглашалась, боялась, что задразнят ребёнка из-за лошадиной клички. Я не спорила, а просто дала ему имя получше – Брав, и все смирились, потому что я его нянчила. Жили мы на севере, в деревеньке лесорубов, что валили железные деревья в урочище Ваам. Родители месяцами не бывали дома: отец рубил, а мать работала поварихой в его артели.
Ваам, подумала Айлин, владения Югаев… Второе семейство разбогатело на железных деревьях, сотрудничая с корпорациями, строившими космические корабли.
– Отец мечтал стать учителем, но жизнь диктует своё, и мечты часто остаются мечтами. Он любил читать, у нас от него остался целый шкаф книг, которые я тоже прочла. Потом пошла работа, и читать я стала меньше, зато помню все прочитанные книги – сюжеты, и авторов, и героев. И казалось мне, что вся наша жизнь человеческая умещается в отцовский книжный шкаф – что ни услышу, о чём бы мне ни рассказали – я уже читала о таком и наперёд знаю, как всё будет складываться и чем закончится. А уж сюжеты о героях я знала наизусть – о битвах с врагами всех мастей: драконами, захватчиками, демонами… о странствиях героев, об их возвращении в родной дом через много-много лет. Только не случилось в жизни возвращения моего любимого героя. Пропал – как в воду канул. Это плохой сюжет, нечестный, его и быть не должно, по всем законам…
Во время своего рассказа Виктория часто останавливалась, чтобы справиться с волнением, и всё же, больше не в силах сдерживаться, залилась слезами. Айлин хотела встать, чтобы её утешить, но Виктория замахала на неё платочком, которым утирала слёзы.
– До того момента, как он исчез, ещё многое нужно рассказать. Железные деревья уж слишком большие, до неба, в них жить можно, если середину выбрать и окошки с дверями прорубить. Чем дальше к северу, тем они мощнее и крепче, и рубить их можно только до того предела, пока не начнут они забирать у людей жизни. А как такое случится, возвращаются к началу и затевают порубку в новом месте. Говорят, ходы под Дубъюком – это сопревшие корни железных деревьев, что росли здесь при зачинании мира. Так и есть, думаю, а иначе откуда они взялись, ходы эти. И вот однажды такое дерево забрало жизнь моего дорогого отца. Бравушке только третий годик пошёл. Мать ушла из артели, стала дома постоянно жить, меня кулинарничать учила, а до того бабуля мне помогала, пока силы были. А работы в деревне никакой, все от железных деревьев зависят, счастье, у кого на лесоповале муж или сын. Мать начала ходить по свадьбам и похоронам – пела очень красиво, да и плакальщица из неё вышла отменная. Как-то перебивались, не голодали и всё на Бравушку насмотреться не могли. Жили мы так четыре года. А потом кое-что случилось. Прибрела к нам в деревню со стороны гадалка, подарила матери горсть камушков, и мать как с ума сошла: кидала эти камушки днём и ночью, кинет и плачет, и снова, и снова… Я эту гадость выбросила, но матери легче не стало, а потом она мне вдруг говорит: нельзя, чтобы у брата твоего ушки заболели. Никогда она его раньше так не называла, всегда сыночек да родненький, а тут – брат твой. Вроде как она к нему отношения не имеет. Ну, ладно. Уж я тряслась над ним, кутала, следила, но не уберегла, в шесть лет заболели у него ушки. Свозили к врачу в соседнюю деревню, капли парнишке нашему прописали, а мать совсем к нему остыла. Ещё один неудачный сюжет, про преступных матерей… – Голос у Виктории прерывался. – Она ведь что сделала? Капли водой разбавила, только запах остался. А я пока догадалась, ему всё хуже и хуже… Так я дралась с ней, госпожа Айлин. «Мамка, надо везти в город, надо везти!» А она всё потом да потом! А потом уж поздно стало, оглох мой Бравушка на оба ушка! Вот какие женщины бывают. Их и матерями-то не назовёшь. Однажды увидела я, как она на него смотрит из-за занавески… – Виктория стиснула зубы.
– Как? – холодея, спросила Айлин.
– Смотрит и – слёзы льёт, вот как. Плачет, дрянь такая! Плакальщица…
– Да подожди ты, Виктория. Как это понять?
– Нечего там понимать. Дрянь она и есть дрянь. Мне уже восемнадцать стукнуло, я нашла работу в пекарне в соседнем селе, забрала Бравушку, и больше ноги моей не было в нашей деревне. И с матерью больше не виделись. Деревня совсем захирела – железные леса вокруг повырубали, из жильцов одни старики.
– И ты не знаешь, что с ней стало?
– Да ей уж за восемьдесят, прибралась, наверное, – вытирая слёзы, неприязненно сказала Виктория.
– Нечего хоронить, когда точно не знаешь. Возьми Кристофера и съезди в свою деревню, хотя бы разведай, что и как.
– Зачем? Она мигом наш дом продала и усвистела куда-то. Да не хочу я про неё ничего знать, госпожа Айлин! – с надрывом сказала Виктория. – Я двадцать два года за братика переживаю – где он, почему пропал?! Тут ведь страшные дела замешаны.
– Страшные?
– Непонятные. Рос Бравушка послушным и любознательным, и сердце у него было доброе, как и положено герою. На селе ещё несколько семей с глухонемыми, мы с ними подружились.
– Значит, этот язык тебе знаком? – жестами показала Айлин, а Виктория так же ответила:
– И по губам читаю, а как же.
– Хорошо.
– Вырос мой братишка, – продолжила Виктория вслух, – красивее парня не было в округе. Жил охотой, пушного зверя бил, в двадцать лет собрался жениться… И исчез. Он лес знал как свои пять пальцев. Если медведь его заломал или волки напали, следы всё равно остались бы, а у нас опытных охотников много было, они следы в лесу как книгу читают. И – ничего! Как сквозь землю провалился. Но и злые люди не перевелись ещё на земле. Как раз перед этим, один за другим, пропали двое совсем маленьких ребятишек, искали их всей деревней. И пополз откуда-то слух, что в этом был повинен Брав, мой герой, мой чудный, любимый мальчик.
– Что?! – Айлин села, спустив ноги с кровати.
– Мол, гнилой человек он оказался и смерть свою нашёл заслуженно – намекали, что родители ребятишек отомстили, ведь после этого похищения прекратились. Никто меня открыто не обвинял, но не могла я выносить гадкие шепотки, уехала. И всю жизнь терзаюсь – как же так? Что произошло? Ни на секунду не поверила в клевету, но ведь душа горит…
– Боже мой… И как ты жила эти годы?
– Ну, как… Выучилась на повара, переехала в Дубъюк. Дважды была замужем. Дочка обижается, что я внуков не нянчу… А! – Виктория махнула рукой. – Пусть сама. У меня работа, переживания, я брата ищу… Браки мои не удались. Мужчины наносят удар в самый трудный момент. Они предают, когда тебе плохо, когда не можешь забеременеть, когда беременна, когда родила, растолстела, подурнела… когда больна, когда страдаешь… Не хочу. Больше никаких мужчин. И вот я подхожу к главному, госпожа Айлин, к тому, за чем пришла… к новому сюжету в моей жизни.
– Я слушаю тебя очень внимательно, дорогая, – тихо сказала Айлин.
– Когда нам уже никто в целом мире не может помочь, мы хватаемся за любую соломинку.
– Да.
– Меня знает каждая гадалка в городе, но ни одна не дала мне точный ответ, что же случилось с моим Бравушкой. Чего я только не наслушалась… Живой, мёртвый, утонул, повесился, уехал, скрывается, сменил пол, живёт в казённом доме… Когда не осталось ничего, кроме чёрной тоски, я пошла к одной гадалке, которую все боятся, к Додоне. А она с порога: что ты готова для меня сделать? Могу пирогов испечь, отвечаю. Нет, усмехнулась, пироги не помогут найти брата. Тогда, говорю, может, почистим твой медный таз? А то зарос больно. А вот это ты хорошо придумала, отвечает. Она в него, госпожа Айлин, клюкой стучит, когда гадает.