Карамель. Новый Мир

Оказываемся в Западном районе – летим около грузовых поездов, что стремглав несут товары из Восточного. Едва успеваем обогнать дрогнувший поезд – чуть не задевает нас; вздрагиваю и сильней вжимаюсь в сиденье.

– Всё будет хорошо, конфетка, – кивает юноша.

Некто выплывает над нами – мчащиеся автомобили, именуемые Патрулём и никогда ранее не видимые на улицах Нового Мира. Путаем след, проносясь между складов. Как только оторвёмся от явных преследователей – исполним задуманное: остановимся у Золотого Кольца.

Мчимся вдоль поездов, мчимся вдоль бесконечных запутавшихся мостов – возвращаемся к амфитеатру.

– Сейчас! – командует Каин и дёргает руль в сторону. Машина несётся к средним этажам Золотого Кольца, пренебрегая всеми правилами воздушного ориентирования. – Выходим!

Едва нависнув над посадочным местом, сбегаем. Автомобиль остаётся на платформе – косо, безобразно, девиантно. До лестницы, уводящей вниз, несколько десятков отделов. Быстро вклиниваемся в армию неузнанных, сокрытых масками, притирающихся плечами. Каин прихватывает меня за руку и тащит следом, велит не оборачиваться и замедлить шаг вместе с ним. Мы бежим – недолго. Вползаем в тучу людей, вползаем в кучу людей – те бредут в одном направлении, наученные запуганные взгляды борются с любопытством и смотрят исподтишка. Патруль Безопасности находит брошенную нами машину, но мы уже далеки от неё. Двигаемся с одного этажа на другой.

Спрашиваю, безопасно ли было оставлять автомобиль. Всё время и каждую поездку там велась запись с нашими беседами.

– Нет, записи не было, – и Каин спокойно пожимает плечами.

– В каком смысле? – уточняю я.

– В прямом. Мой человек помог, и мы вывели машину из системы: ни записей разговоров, ни видеосъемки, ни датчика отслеживания, ничего.

– Всё то время, что ты возил меня, и я была уверена в своей безопасности?

– Смешно, правда? Новый идеальный мир не смог обеспечить тебя этой безопасностью. Выбирай друзей лучше, пока у тебя плохо получается.

– Обидно…

– Нам бы сесть на поезд, спускаемся к станции, – спокойно говорит юноша.

– Ты ведь знаешь, что поезда циркулируют каждый по своему району? – спрашиваю я.

– Мы сядем на другой поезд на другой станции.

Закатываю глаза:

– Что ещё не написано в учебнике Академии?

– Терпения, конфетка.

– В Новом Мире всего четыре поезда – по числу районов. Других нет.

– А ещё нет преступности, нищеты, голода, революции, войн. Вот только это официальные государственные метки, не имеющие ничего общего с реальностью.

Мы спускаемся на несколько этажей. Как непривычно наблюдать над собой крышу – вздыхать через защитную маску грязный воздух улиц, но не видеть скрученные над головами мосты, слушать бесчисленные гудящие автомобили, но не встречаться взглядом с водителями на воздушных полосах. Как непривычно не ступать по верхней и единственной допустимой для северянки платформе.

– Потрясена? – спрашивает Каин.

– Немного.

– Впервые спустилась?

– Что очевидно.

– Как ты себя чувствуешь?

– Чувствую, – отвечаю я с нервным смешком. – Живее, чем неделю назад. Это плохо?

– Это адреналин, конфетка. К нему привыкаешь, даже подсаживаешься на него.

Допытываю, куда мы всё-таки идём. Тогда Каин рассказывает, что чуть ниже основных городских путей утаена дополнительная станция, отправляющая поезд, о котором мало кому известно.

– Среднестатистический гражданин идеального града, – говорит юноша, и в том слышится злорадство, – ни за что не окажется в подобном месте. Требуется покинуть поверхность.

Нырнуть в глубину.

И задышать.

– Этого точно не было в учебниках Академии, – говорю я.

– Заметила, что школьное образование и реальная жизнь разнятся по выдаваемым навыкам?

Этажи над нами поглощают свет. Кольца амфитеатра озаряются искусственными неоновыми нитями. Лица изредка двигающихся людей – то, очевидно, обслуживающий персонал и слуги управленцев – сокрыты тенью. Низовья Золотого Кольца мрачные и скучные, глаза ни за что не цепляются – окружение отталкивает. Вывески серые, витрины сменяются прилавками, товар выгружается на улицу. Люди двигаются, понурив головы, волоча за собой сплетённые нитями сумки.

– Не глазей, здесь не любят избалованных северянок, – едва слышно бросает Каин. – Здесь никого не любят и сами к себе питают отвращение; не провоцируй на конфликт. То, что люди не пожалуются на тебя Патрулю, не значит, что не захотят предать самосуду.

Опускаю глаза.

Про это говорил отец?

Что подобно поступает лишь недостойный жизни на поверхности.

Но я и не на поверхности…я значительно ниже. И спущусь ниже самих низовьев Нового Мира; если у дна можно пробить дно – я выполнила задачу.

Мы спускаемся в жерло Золотого Кольца: ноги забиваются от бесконечных платформ и лестниц, счёт ступеней переваливает за десятки, сотни и тысячи. Поднимаю голову – над нами сеть дорог и мостов; жмутся друг к другу, близко-близко. Высотные здания бросают тени и укутывают во мраке, тотемный вид столпов завораживает и пугает. Неба нет и не видно, а воздух слоёный, прелый и бедный. Если у бедности есть запах – он в низовьях Золотого Кольца. Интересно, по ночам низовья Нового Мира тоже накрывает туман или он поднимается к пятам наших домов?

Слышится отдалённый шум живого (хоть и мёртвого изнутри) города – автомобильный гул, скрежет мчащихся поездов, разговоры людей, сигналы для воздушного ориентирования и пешеходных, реклама на Здании Комитета Управляющих. Но всё это – где-то наверху. На поверхности. Словно боги беседуют и насмехаются над смертными.

– Мы – не чудовища из страшилок, Карамель, – говорит Каин. Идём бок о бок. – Мы не желаем навредить Новому Миру, покалечить его; мы – равная, хоть и не признанная таковой – ему часть. Не было ни единого дня, чтобы люди Острога пошли вразрез их убеждениям и применили силу по отношению к людям с поверхности. Мы не такие.

– А Великое Восстание? – припоминаю я. – Когда остроговцы подорвали жилые дома и завод? Были пострадавшие, как ты это объяснишь?

О Великим Восстании не говорят в Академии, но у всех на слуху печальная дата (обсуждали в Новостях, увеличивая общественный траур); родители поучают детей: ответственность за произошедшее и на их плечах – по крупицам неповиновения государственному гласу собралась группа людей, изрешетившая производственные и жилые отростки Нового Мира. То недопустимо.

Юноша бросает многозначительный взгляд и говорит:

– Это сделали не остроговцы. Разве ты не знаешь?

– А кто?

– Тебе известен принцип «бей своих, чтобы чужие боялись?»

– Не поняла…

– Поняла, Карамель, ты не дура. Жилые дома северного района и граничащий с ними завод из Западного подорвала Палата Безопасности для того, чтобы ещё больше разобщить людей, увеличив межклассовую борьбу и неравенство. Что ты чувствовала, когда читала про Великое Восстание? Когда видела в каждой строке, что это сделали люди Острога…Что ты чувствовала?

– Ненависть к ним.

– В этом дело, Карамель. Ненависть выедает изнутри, ненависть застилает глаза.

Палата Безопасности никогда бы так не поступила по отношению к своим гражданам. Деятельность Палаты Безопасности направлена на привлечение порядка, на…

или поступила?

Задираю голову, смотрю наверх. В этот момент на плечи приземляется тяжёлая ткань – Каин снял пальто и водрузил на меня. Желаю воспротивиться (чужая вещь, чужие руки, чужое всё), но юноша придерживает пальто и говорит:

– Отказ не принимается, здесь холодно – иначе простудишься.

До конца не понимаю, что ощущаю в этот миг. Следовало бы – ничего, но вибрации в теле присутствуют.

Бреду за Каином, всё ниже и ниже, всё глубже к сердцу города, к ядру Нового Мира. Вдруг – замираю! – Каин оставляет Золотое Кольцо и ступает на вертлявый мост в сторону.

– Ты чего, конфетка? Мы ещё не пришли.

Он порывается шагать дальше, но я не могу покинуть безопасную платформу, не могу даже приблизиться к ограничивающему парапету. Восклицаю:

– Ты не говорил, что придётся идти по мосту.

– А как еще спуститься в низовья Нового Мира?!

– Я не пойду!

– Ещё чего. Начали – заканчиваем.

– Не пойду по мосту, не хочу.

Чувствую, что начинаю задыхаться. Лёгкие сковывает; словно обдаёт ледяной жидкостью изнутри, при этом тело горит: руки горят, горло горит, голова горит.

Не пойду.

Не хочу.

– Что за капризы?

Если бы.

– Ты так просто сдашься? – удивляется Каин. – После всего, что сделала? Из-за идиотского моста?

Это не просто, если бы он знал.

Перечу:

– Я не сделала ничего. Слегка напортачила, да. Но я не могу идти по мосту, ясно?

– Почему?

Понимаю, что больше не могу сдерживаться. Не контролирую себя. Давлюсь слезами – те щекотливо закатываются под защитную маску и потому раздражают ещё больше.

– Скажи мне, чтобы я знал, как помочь, конфетка, – говорит Каин. – Смолчишь – не преодолеешь страх, даже не попытаешься побороть его. Я рядом, и мы справимся. Просто скажи.

Дышать нечем. Потому что мы ниже привычного уровня? Потому что спустились в низовья Золотого Кольца? Потому что покинули привычную для северян высоту Нового Мира?

Выплёвываю признание вместе с плачем:

– Бес погиб, когда мы шли по мосту. Я не досмотрела за ним, он погиб из-за меня, погиб из-за моста.

Каин замирает. Смотрит. Молчит. Даёт выговориться? Или не ожидает такого?

– Тебе известно, что я любила, верно? И не откажись я от водителя, он был бы жив. Но мне хотелось пройтись по долбанному мосту до Академии. Мне хотелось показать ему город, потому что нас впервые отправили вдвоём. Можно ли мне что-то доверить, Каин? Сомневаюсь. Только доверишь – я не усмотрю и разрушу это. Человек, вещь или идея – я всё уничтожу.

– Дай руку, я рядом, – спокойно – спокойный холод – говорит Каин и кандалами сковывает моё запястье, накрывая его ладонью. – Теперь я понимаю, какую боль ты носила всё это время, Карамель, понимаю и хочу помочь. Не смогу унять её, не смогу утешить тебя, но смогу быть опорой и проводником. Сейчас я рядом, и, пока мы держимся за руку, не случится ничего плохого, клянусь. Это не просто обещание, конфетка, это клятва. Я благодарен, что ты доверилась мне, это многое значит, это укрепляет нашу связь. Я буду аккуратен с твоим откровением, не потревожу воспоминания, но спасибо, что доверилась. Вместе мы справимся.

Не сразу замечаю, как мы продвигаемся вдоль моста. Под его убаюкивающие беседы, под успокаивающие речи, под отвлекающие слова. Он ведёт меня по мосту. Я сама иду по нему. Он краток, но долог. Столько лет я избегала связывающие дома конструкции, опасалась вида платформ и парапетов. Над нами нет более потолка – крышей становится небо. Растянутые поверх голов бесчисленные мосты бросают раскосые тени. Главное, не смотреть под ноги, не видеть готовую заглотить бездну. Потому что бездна наверняка скажет что-нибудь наперерез. Философское, назидательное. Абсурдное.

– Ты как? – спрашивают янтарные глазки и бегло смотрят; не удерживаются – стирают собравшиеся у моей защитной маски солёные капли: я же не успеваю увернуться.

– Не знаю. Непонятно.

– Сними – наконец – эту дрянь, – говорит Каин и резво срывает дыхательную маску с моего лица, – тебе известно, что толку от неё мало. – Не успеваю ничего воскликнуть – готовлюсь подавиться ядовитым воздухом, закашляться и помереть. То не происходит. Увы, было бы драматично. – Маски – психологическое оружие, конфетка, а не медицинское средство защиты. Если ты, конечно, не астматик, но астматика бы Новый Мир не принял в свои блаженные утопические земли, ибо неспособность фильтровать воздух в правильных порциях – девиантно.

– Звучит как сарказм.

– Он и есть. Милое личико, кстати, я ведь тебя только на фото и видео без маски видел.

Каин и сам освобождается от неё: делает глубокий вдох, улыбается. Вот как он улыбается…

Мы бредём к очередной платформе, лестницей переходящей в стилобат, который – в свою очередь – утаивает нас под навесным тентом. Оказываемся в помещении: глухие ступени и сопровождающий эхом стук каблуков ведут к запечатанной станции. Наблюдаем рельсы, что тянутся из одного туннеля и теряются в другом. Блеклый фонарь освещает расположившуюся на перроне пару. Ещё люди? Парень и девушка сидят подле друг друга и, прижавшись плечами, молчаливо ожидают поезд. Девушка оглядывается на меня, но, затаив дыхание, моментально прячет взгляд в плече молодого человека. Неужели она узнала меня?

Каин говорит, ждать недолго – поезд сейчас прибудет. Спешу поинтересоваться, в каком здании мы находимся и что здесь было раньше. Раньше – значит до Урбанистической Революции: до того, как дома стали строить на домах и сплетать их друг с другом паутиной дорог.

– В этой части города обычные здания из кирпичных блоков, – отвечает юноша. – Бывшие больницы, магазины – не стекло и хорошо.

– А как устроена дорога?

– В наше знакомство ты была менее любопытна, – прижигают янтарные глазки.

Нечто в стороне грохочет. Пара поднимается, девушка ещё раз смотрит на меня. Её вьющиеся волосы сбивает ветер, когда из туннеля вылетает поезд. Гудок вещает о прибытии – транспортное средство мгновенно замирает. Что нас ждёт? Двери поезда открываются – неспешно, с характерным звуком. Пара заходит первой – занимает парные кресла в конце вагона. Грязные парные кресла. Иду за Каином, однако – отличительно от него, рухнувшего на сиденье – замираю подле окна.

– Сядь, – и парень кивает на соседнюю часть потрёпанного дивана.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– Не думай, просто сядь, – смеётся Каин. – Дорога долгая.

– Отчего же?

Отчего же долго спускаться? Не легче было перепрыгнуть парапет и долететь до Острога?

Очень смешно, Кара. Впредь такой глупости не повторяй.

Под назидательным взглядом падаю в кресло. Поезд трогается. Каин подмигивает, убеждает в сохранности и закрывает глаза. Пара, расположившаяся через несколько рядов, шепчется. Наблюдаю, как юноша склоняется к золотой девичьей гриве и губами врезается в покрытое тканью плечо. Охаю беспризорникам и отворачиваюсь. Уж что-что, а это осталось и останется неизменным в моей голове. Подобное – девиантно.

Поезд скользит плавно, его движение почти не ощущается. Только сменяющиеся за окном тени напоминают о нашем решении и пути. Мы так низко, что свет не доходит до беженцев – небо и город позабыли об их существовании. Пропадаем в туннелях. Каин предлагает отдохнуть, отдаётся сну. Я же смотрю в окно – на обшарпанные плиты и граффити с незнакомой символикой. Представляю удерживающие конструкции по ту сторону туннеля – плачевные и печальные, искалеченные временем балки, что держат блестящие рельсы. Ужасаясь собственным фантазиям, головой влетаю в твёрдую подушку кресла и закрываю глаза. Забудь, Карамель. Не думай. Потерпи. Перетерпи. Тебе не впервой терпеть.

Пара шепчется. Каин спит.

Пара целуется. Каин спит.

Где я могла видеть эту златокудрую деву? Может, мы вместе учимся? То есть учились…я вернусь в Академию? Исключено. Наверное. Что будет дальше? Я соткана из планирования, а теперь не ведаю происходящему в следующую секунду. Как я могла допустить подобное? Как подобное мог допустить Говард Голдман? Кормил бы и дальше своей проклятой ложью – я бы с радостью закрывала глаза (как и делала прежде) на не срастающиеся детали, ибо готова верить и Новому Миру, и отцу. Беспрекословно. Не требуя подтверждений.

Каин, бывает, вздрагивает; кажется, ничего и ничто не беспокоит этого бунтаря в Новом Мире – ни люди, ни правила, ни закон, ни управляющие, ни Свод; лишь собственная голова, дающая дурные видения. Для иных тюрьма – Картель; для него – черепная коробка. Каждый заключён в собственной темнице. Наблюдаю дрожащие веки и стаскиваю с себя мужское пальто, набрасываю нам на плечи пополам. И пытаюсь заснуть.

Спи, Карамель.

За окном мелькают холодные грозные тени. Мы спускаемся? Уже спустились? Наш путь окончен? Низовья Нового Мира – это конечная? Или только начало пути? Шёпот пары усиливается, обостряется: они обсуждают чувства и планы.

– Наверное, мы совершили глупость, – говорит златокудрая.

– Наверное. Но нам хорошо, остальное – неважно, – отвечает юноша.

Он выше её на две головы, поджарый, выправленный; служащий, я уверена – даже положение головы у него как у служащего. А дева…у неё лицо хорошенькой северянки. Хорошенькой, оступившейся и связавшей жизнь ни с тем человеком, северянки. Интересно, она узнала меня?

Под улюлюканье пары засыпаю. Мельтешение за окном сливается в единую композицию-полотно; являются просветы, рябые пятна, рисунки.

Звук стрекочущего металла режет слух. Я просыпаюсь. Пара отсутствует, Каин дремлет, поезд стоит. Чувствую себя лучше, однако сгусток грязных мыслей беспокойно вяжется в голове. Что происходило в начале недели и что происходит сейчас? Как я допустила всё это? Или почему не допустила раньше? Сон всегда отрезвляет, даже короткий, даже впаянный в пару часов. Поэтому отец говорит, что с проблемой следует провести целую ночь – её решение явится само, из сотканных тобой в дрёме мыслей.

Каин переворачивается с бока на бок и утаскивает укрывающее нас пальто целиком, нашёптывает что-то и хмурится. Прошу повторить – спящий бесконтрольно тянет моё имя. Не желаю быть чьим-то сном, чьим-то безумием. Велю проснуться и толкаю в плечо.

– Хватит болтать, это ужасно! – восклицаю следом.

Каин вздрагивает и немедля вопрошает:

– Что происходит, конфетка?

Глаза его с трудом размыкаются, заспанные ресницы цепляются друг за друга.

– Ты говорил во сне! – объявляю я.

– Велико событие! – язвит он и медленно поднимается, пытается стряхнуть с себя сон. – Вот ведь, напугала. Я подумал, вдруг тебя пытаются схватить.

– Здесь могут?

– Патруль Безопасности – единственный, кто представляет непокрытую угрозу. Исходя из названия служба, ага.

Не цепляюсь за провокацию, говорю:

– Ты повторял моё имя во сне.

– Ничего такого. – Каин спокойно разводит плечами. – Мы многое пережили за последние дни, я много думал о тебе.

Упоминаю, что видения во сне есть расстройство (это девиантная черта, сродни бурной фантазии, следующая из-за недостатка контроля и заполненности иных сфер; так говорит Свод Правил).

– Для нормальных людей – нет, Карамель, – забавляется Каин.

Препираюсь с обидой:

– Что значит для нормальных?

– То и значит. Нормальные люди не принимают лекарства, сдерживающие сны, чувства и тем более способность самостоятельно мыслить.

– Прости?

– Не видел, чтобы люди с поверхности думали.

– Эй, я с поверхности, грубиян!

– Не сравнивай себя с ними. Ты особенная.

Настаиваю, что мы не принимаем и никогда не принимали лекарства от мыслей, а Каин восклицает обратное. Он вспыхивает и, яростно жестикулируя, объясняет, что вся медицина Нового Мира искусно сплетается со Сводом Правил, который велит не чувствовать, не действовать и не думать – обо всём перечисленном заботится государство.

– Лучше скажи, отчего поезд стоит, – говорю я.

– Мы на конечной, можем идти.

– А когда поедет этот поезд?

– Они меняются с какой-то определенностью, точно не знаю. Пока из Нового Мира пребывают иные.

– Значит, поездов много.

– Целое депо.

– Насколько много?

– Очень.

– А точнее?

– Ты, Карамель Голдман, та ещё зануда. Мне неизвестно количество поездов, ясно? Но количество путей помогает с выводами. Поезда ездят сами, на автопилоте. К чему знать их количество? Достаточно знать об их наличии.

– Для чего множество поездов или путей, если путников здесь немного?

– Зануда. Иди за мной, сама всё поймёшь.

Каин поднимается и, быстро накинув пальто, идёт к распахнутым дверям. Наша обувь глухо вибрирует, и эта вибрация эхом гуляет вдоль стен заброшенной станции. Каин скрывается в густой пелене мрачных теней – с ускорением пускаюсь следом. Куда-то идём, куда-то сворачиваем. Узкое пространство сдавливает эмоционально, низкий потолок – словно бы – давит на плечи. Нечто громыхает. Каин открывает двери – те едут в сторону – и по коридору рассыпается мягкий свет. Я выхожу и с восхищением – во взгляде, теле, мыслях – замираю.

– Что это? – спрашиваю я, уже зная ответ. – Никогда не видела его.

Плетённая арка (дикие розы опоясывают основание и вздымаются ввысь, обнимаясь и целуясь с приятелями) находится на вершине холма; по центру её бьёт солнце. Светит – так ярко и сильно; облепляет тело, не скрываясь за картонным небом и не прячась за густыми облаками. Улыбается. Улыбаюсь в ответ.

– Добро пожаловать в Острог, девочка с поверхности! – рукоплещет Каин и спешит провести меня на возвышенность. – Добро пожаловать домой, Карамель Голдман.

Поднимаемся по каменной плитке (каждая из плиток погружена в твёрдую почву, не может быть!) – я с трудом волочу ноги. Буря эмоций, шквал неясных чувств: от опасения до эйфории; прижимаются ко мне и гроздьями – словно зелень на арке – ползут по телу. Не вижу, что находится за холмом и потому боязливо-влюблённая шагаю за покровителем. Оказываемся на каменных блоках, высеченных в различные геометрические фигуры, поднимаем взгляды и стрелами пускаем их в солнце, что сводит с ума своей красотой.

Не понимаю…где дома? Где высотные здания Нового Мира, где конструкции, построенные на былых небоскрёбах, где стягивающая их паутина дорог? Над нами чистейшее небо – выкрашенное в лазурный полотно.

Оборачиваюсь. Вижу. Вдалеке. Тотемы, собранные из серых плит – где-то вдалеке! Не может быть! А мосты – тонкие нити. И – нет, этого точно не может быть! следует проснуться! – Здания Комитета Управляющих я также не вижу; оно сокрыто, утаено за знакомыми монументами – лишь острый пик прокалывает небо.

– Мы по другую сторону защитной стены? – спрашиваю я. Кажется, голова кружится. Мир больше, чем я представляла. От одного неба – оно высокое – можно сойти с ума.

– В её пределах. Очень близко, – отвечает Каин. – Академия не врала: защитная стена спасает от зараз, паразитов и засух, окруживших клок мира, на котором нам дозволено жить. Но Академия наврала в следующем: мир вне Нового Мира существует – и мы сейчас здесь. Острог, во всей его красе. Мы стоим на земле, мы ощущаем запах почвы, мы наблюдаем открытое небо и солнце. Пасмурная погода сосредоточена над Новым Миром, тягучий туман ползёт по высотным домам. Здесь же – земля.

– Но разве Острог не в основании домов? Сколько раз я ловила себя на мысли, что под нашими ногами отлученные и изгнанные остроговцы.

– Говорят, город под Новым Миром тоже есть, но это не более, чем легенды. В любом случае, мне неизвестно, как туда попасть, ибо моя родина – Острог. Я родился в Остроге. Острог – это резервация прибитых к земле. Острог находится в нескольких часах пути по навесным мостам.

Размышляю, известно ли то отцу.

Или он – подобно мне – считает остроговцев запрятанными под пятами.

Известно ли дяде.

Известно ли матери.

Известно ли тем, кто сегодня прибыл на Дамбу в «Фалафель» вместо того, чтобы заседать в душных кабинетах Здания Комитета Управляющих.

– Как Новый Мир допустил ваше существование?

– Ресурсы есть и у нас, – улыбается Каин. – В Новом Мире главный ресурс – человек, служащий, раб. В Остроге – земля и почва. На одних заводах и фабриках – увы – Новый Мир не потянул бы благосостояние населения, как бы не пытался контролировать численность. Мы его кормим. Большая часть исходных продуктов поставляется нами. Мы кормим Новый Мир, а нам дают существовать обособленно. Честная сделка.

– Что дают взамен? – уточняю я. – Помимо возможности «жить». Как-то по-варварски это.

– Так и есть, ничего больше. Нас не трогают, лишь угнетают в беседах.

– За это, – догадываюсь я, – вы и боритесь? За возможность жить без гнёта со стороны, за возможность просто существовать, не отдавая созданное и заработанное в качестве откупа за тишину над небом?