Карамель. Новый Мир

Я смотрю, как женщина, поднявшаяся по ступеням, огибает колонны и идёт дальше по кругу из отделов. Золотое Кольцо – приманка. Хитрая ловушка. Ты теряешься в неоне и без конца снуёшь мимо одних и тех же отделов, пока не опомнишься и не спустишься на ещё один пролёт, где произойдёт то же самое. Северяне с удовольствием отдыхают после работы и между работой, растрачивая зарабатываемые и накапливаемые средства. Руки с чипами то и дело прислоняются к сенсорным панелям – те издают соответствующие звуки о произведённой оплате. Золотое Кольцо воистину золотое и воистину кольцеобразное – лимонные плиты выстроены подобием Колизея.

Люди из Южного Района закупаются в низовьях Золотого Кольца; мосты подводят их к нижним этажам и потому нет нужды подниматься к нам, северянам. Мы не пересекаемся друг с другом.

– Вы свободны на несколько часов, – обращаюсь к водителю. – Забрать на том же месте.

Покидаю машину и встречаю плетущуюся навстречу подругу. Та ловит мой взгляд и устремляет следом свой – на Здание Комитета Управляющих, от крыши которого тянется длинный острый пик – антенна; а перед ней в воздухе парит огромный экран с нескончаемо транслируемой рекламой, которая начинается с подъёмом и оканчивается с комендантским часом. Хочу увидеть своё лицо (не думаю, что в голове Ирис та же мысль; вообще не думаю, что в голове Ирис что-то есть), но реклама приходится на вновь заработавшую фабрику морепродуктов: в искусственных водоёмах плещется рыба, мгновение спустя – уже будучи приготовленной – оказывается на тарелке какой-то семьи. Фабрики открываются и закрываются – неизменно и стабильно; как и стабильно пребывание продуктов – для северян дефицита не бывает, за поддержание своего статуса и полноту холодильника приходится платить. У моего дяди есть рыбная фабрика, а потому я удивлена, что на поприще этого ремесла вышел очередной конкурент (их дядя рвал не глядя); спрошу у него, как надумаю позвонить.

– Ты опоздала, подружка! – восклицает подруга и подходит ко мне, её острый язык заплетается как у змеи.

Лукаво улыбаюсь и решаю соврать:

– Забыла про тебя.

Ирис хмурится. Она часто – что удивительно – хмурится. Совершенно не боится, что морщины стянут её юный лоб; хотя медицина и потребность в постоянном совершенствовании не позволят морщинам оплести её лицо. Как и у матери. Она вся гладкая, ровная, без единого внешнего изъяна. Скулы точёные, подбородок как из рекламы клиники красоты, щёки отсутствуют напрочь, как и все естественные мимические складки.

– Слышала, у Голдман новая коллекция? – спрашивает Ирис.

– Со слухом у тебя в порядке, – отвечаю я, и мы идём в сторону отделов семьи Голдман, которые достались нам в наследство от деда несколько лет назад. Он был единственным стоящим и достойным носить фамилию Голдман человеком среди всей нашей сомнительной семейки. Я уважала его. Мне не нравилось, что от него пахло сырой рыбой и машинным маслом (у него были рыбная фабрика, доставшаяся в последующем дяде, а уж он из неё сделал сеть, и завод по производству авто, которое перешло в государственное владение, ибо в наследстве наиболее прибыльное дело уходит Новому Миру, дабы следующие поколения трудились во имя его завоевания). Я – как и все члены семьи Голдман – ждала смерти деда, чтобы получить в наследство какую-либо из компаний. Отцу досталась фабрика по производству и продаже зерна (всё, говорил он, что связано с едой, будет приносить прибыль в любое – даже кризисное (особенно кризисное!) время), дяде – рыбная фабрика, на меня дед оформил несколько отделов на Золотом Кольце (которые отец, как я уже говорила, реализовал на моё шестнадцатилетие), а матери перепала кулинарная книга от его жены. Вся ирония заключалась в том, что моя мать терпеть не могла готовить и – в принципе – никогда эти не занималась, а свою жену дед ненавидел так сильно, что упрятал в психиатрическую лечебницу, из которой она не вернулась. Тот конфликт долго не могли уладить, но всё свели к неудачно сложившейся рекламе. Антирекламе.

Всё в нашем стерильном мире поглотили реклама, связи и богатство. Было то хорошо или плохо? Ответ очевиден…Это было правильно и удобно, это было идеально, потому что избранная правлением – нами же – государственная система не могла ошибаться! Всё было досконально вымерено, математически проанализировано и спрогнозировано на оптимально-положительный результат. Новый Мир прекрасен – он подходит людям и ублажает их потребности, он позволяет их потенциалу раскрыться, даёт пищу, кров, нрав, всё. Новый Мир несокрушим! Политика Нового Мира – верна! Я – равный заседающим в Здании Комитета Управляющих Создатель. Мой час ещё не настал, но, когда придёт время, я расправлю руки для полёта. Я горжусь тем, что рождена в Новом Мире. Я есть Новый Мир.

Мы заходим в отдел с моим именем на вывеске, и Ирис в тот же миг теряется меж зеркал и пускается в ритуальный пляс, хватая платье за платьем и приставляя их к своему тараканьему силуэту. На улице сотни сверкающих и зазывающих плакатов; я же не терплю растрачиваться на навязчивое мелькание…В моём принципе – работать с именем и над именем. Ко мне идут, потому что знают, кто такая Голдман. Потому что знают, что Голдман может им предоставить.

Ирис с восхищением набирает вещи, обвивает свой змеиный стан тканями и рукоплещет тому, что удостоилась родиться в Новом Мире, она упивается и восхищается этим, она изводится красотой и обвешивает руки многочисленными пакетами, но я не принимаю участие в вещевом фетише и в выборе одежды вообще. Когда этаж изучен и каждый отдел облюбован, мы замираем у колонн. Ирис поправляет лямки пакетов и говорит:

– Думаю, на сегодня хватит, дорогая подруга.

Дорогой подругой была она, ибо в действительности обходилась дорого. Удивительно, но под вечер Ирис набиралась силой и красотой; её взгляд преисполнялся жизнью и становился распахнутым, нутро ликовало, пылкость не сходила с розового лица, неумело выбеленного по скулам и лбу (благо маска скрывала всё остальное).

– С тобой так приятно дружить! – восторгается, обгоняя меня, подруга; ловит свет от мелькающих около посадочных мест автомобильных фар. На улице за время нашего шопинга потемнело: неоновые вывески и плакаты заиграли новыми – куда более интенсивными и яркими – цветами.

Успеваю процедить сквозь зубы:

– А с тобой – нет.

Всё равно в маске неслышно. Или слышно, но Ирис делает вид обратного, потому что ссора с Голдман не сулит ничего хорошо.

Машины всё так же носятся по воздуху, а люди снуют по платформам; сотни спрятанных за серыми масками лиц двигаются друг с другом; компаний нет, иногда ходят парами, а потому над Золотым Кольцом нет жужжания бесед.

Мы прощаемся и отправляемся по домам. Ожидающий водитель молчаливо запускает меня в авто и отрывается от платформы – летим. Всё правильно. Дорога занимает чуть больше времени, потому что под вечер из муравейников и ульев выбираются всё больше людей.

– Улица Голдман, – оповещает водитель, когда мы спускаемся на посадочную платформу. – До завтра, мисс Голдман.

Не прощаюсь. Оставляю машину и подхожу к дому, открываю дверь касанием чипа. Руку словно магнитит – так всегда, приятное ощущение; замки отходят в сторону. В коридоре ожидает Миринда – принимает пальто и говорит:

– С возвращением, мисс Голдман. Ваш ужин у вас в комнате.

– Почему не накрыла на кухне? – спрашиваю без интереса и скидываю обувь.

– Ваша мать желала, чтобы вы ели сегодня у себя.

Голос служанки дрожит, и этот страх разжигает во мне искреннюю злобу (нужно поработать над этим моментом). Необоснованной боязнью (мало того что эмоцией, так ещё и настолько низменной, примитивной, отрицательной) Миринда распространяет заразу среди южан, среди недостойных жить в нашем идеальном мире людей, она показывает – смотрите, я боюсь, я дрожу, я не уважаю себя, у меня есть чувства, есть рабская природа. При повороте худого тела на плече у неё отливает кобальтовый отёк; лампа подле дверей освещает божественным нимбом женщину, что поднимает брошенные ботинки и аккуратно ставит их перед ковриком. Или боязнь обоснована? Кто приложил к ней руку? Не видела, чтобы Голдман – даже в самые критические ситуации – выбивали дурь из слуг.

– А я желаю, чтобы она оставила свой террор и пропала вместе с золотой дочуркой, – усмехаюсь я, снимая маску, и отправляюсь в ванную комнату. – Как видишь, не всем желаниям суждено сбыться.

– Ваш ужин перенести на кухню? – неуверенно спрашивает Миринда.

– Упаси! Люблю есть одна: тогда никто и никак не посмеет своим внешним видом докучать мне и мешать овощам усваиваться. Ты слышала, что дурные компании пагубно сказываются на пищеварении? Мне кажется, поэтому я не чувствую насыщения в перерывы Академии – змея Ирис выпивает всю энергию.

– Значит, еду оставить в спальне? – уточняет служанка.

– Ты издеваешься? Это значит: убирайся и подумай над сказанным мной самостоятельно!

Захлопываю дверь, оставляя растерянное лицо по другую сторону, и направляюсь смыть с себя уличную грязь, окружившие город заводские выхлопы. Закрываю глаза – вода приятно бежит по лицу. Бумажное полотенце скатывается в сырых руках – на нём остаются черные отметины. Что это? Роняю полотенце в раковину и выставляю ладони перед лицом – чернила струятся по коже подобно выпирающим венам. Что это? Перевожу взгляд в зеркало и обратно на руки – смоляные нити пропадают. Да что это было?

Может, потому что…

Неважно.

Не думай об этом, Карамель, просто сделай завтра так, как полагается, как прописано в Своде Правил, как регулирует Новый Мир. Ступай. Ты знаешь причину ошибки.

Покидаю ванную и бегу на второй этаж. Родители – их голоса слышно – сидят на кухне, о чём-то беседуют. Правило «никаких разговоров о работе за столом» существует, но не действует. Мне тошно слушать о проблемах, которые валятся в Палате Социума на отцовские – и ещё десяток таких же уважающих северян – плечи по причине недалёкого ума южан и отсутствия здравого смысла у остроговцев.

Наконец, я у себя. В комнате. Она делится – условно – на спальную и рабочую зоны. Кровать, тумба и шкаф ближе к дверям, стол, кресло и экран ближе к окну. Сажусь на излюбленное рабочее место и включаю встроенный сенсор. Помощница оставила рекомендации по смене ценников, а дядя отправил картинку богомола. Смешно. Распаковываю ужин, оставленный в бумажном пакете, и смотрю на острый пик Здания Комитета Управляющих. Его видно всегда и отовсюду. А, может, это оно наблюдает за всеми? Окна в домах расположены только по направлению к Зданию, иные в новейших конструкциях и дизайнах отсутствуют, а в старых опечатаны и закрыты. Мы смотрим на Здание Комитета Управляющих или оно на нас?

Может, почитать Вестник? Нет! Пустая трата времени! Вестник тот же сплетник; толку от него горошина. Раздавленная.

Нахожу в списке контактов дядю (искать долго не приходится, ха) и жму вызов. Мгновение спустя дядя отвечает. На экране объявляется потный и плотный мужчина в сиреневой рубахе с платиновыми запонками.

– Карамель? – восклицает дядя. – Неужели жива, девочка? Самка богомола ещё не добралась до тебя?

Дядя называл мать самкой богомола, предвидя, что она откусит голову отцу. Ну и потому что у неё зелёный тренч и зелёные туфли. Однажды я спросила, отчего у дяди такая неприязнь…он сказал: «Тому две причины. Первая – мы более не близки с братом. Вторая откроется тебе с годами». Я ждала момента, когда откроется вторая.

– Как твои дела? – спрашиваю я.

– Как всегда. Лучше всех, девочка.

Дядя страшно улыбается. Зубы у него белые, ровные, острые – словно в любой момент готовые вонзиться в глотки конкурентов.

– И у тебя, – подытоживает дядя. – У Голдман иначе быть не может – по крайней мере на камеру. Поняла? Выше нос, девочка.

Делюсь, что видела рекламу нового рыбного завода.

– Как ты посмел конкурентам влезть в твою нишу?

– А кто сказал, что это конкуренты? – улыбается дядя. – Моя новая компания, Карамель, можешь поздравить. Просто под другим именем, ещё одним. Ну знаешь…чтобы людям казалось, будто они сами делают свой выбор, будто избранная ими торговая марка отличается от другой, хотя на самом деле всё штампуется на соседствующих заводах и выходит из-под крыла одного производителя.

– Не хочешь встретиться завтра? – предлагаю я. Слишком сумбурно. Неправильно. Пускай откажется.

– Нет, не хочу, Карамель, – роняет мужчина и наблюдает за моим резко переменившимся выражением лица. – Ничего не подумай, но мы уже договорились о встрече с твоим отцом. Он велел не привлекать тебя, а потому – если что – я ничего не рассказывал. Рабочие моменты, скука. Ску-ка! Как с твоей учёбой?

– Скука, – подхватываю я.

Дядя был единственным в семье Голдман, кто не занимал ни одну из Палат. Когда-то он входил в Палату Производства, но – опять же вышедшая из-под контроля – антиреклама сыграла с ним злую шутку (плюс жалоба отца сопутствовала): дядю отстранили. Несмотря на это жил он хорошо, основной доход шёл с рыбных фабрик. Был ещё какой-то сторонний источник, но о нём никто не рассказывал. Несправедливо! Разве мне недостаточно лет, чтобы быть посвящённой во все дела Голдман?

– Слышал, ты даёшь интервью на следующей неделе. Папка тобой гордится. И мать, хоть вида не подаёт.

– Непохоже от слова совсем.

– Они очень гордятся. Ты же Голдман – старшая дочь. Ты уважаема среди родственников по праву рождения. Семью не выбирают, Карамель, запомни это, но даже в будущем, когда ты выйдешь замуж и создашь свою семью, кровь в кисель не обратится, родство будет родством. Мы всегда придём на помощь. Я всегда приду.

– В тебе не сомневаюсь, дядя.

Его зовут Алмас Голдман и он абсолютно противоположен отцу. Начиная с внешности и заканчивая характером. В семье Голдман он вроде изгоя. Прогнанный из Палат, отдалившийся от управления. Но он северянин. Истинный. Кровный. Мыслями – идеален. Про Голдман, бывает, так говорят: мы довольствуемся любой рекламой, даже отрицательной. Главное правило – не портить имидж. Или в последний момент восстанавливать его. У дяди не получилось. Он наверняка думал, что я отвернусь от него подобно иным Голдман, но я убеждена, что особо умных и предприимчивых людей следует держаться – они не ошибаются, ошибаются вокруг них. Отец отзывался о дяде так: «не думай, что тебе известны его тёмные стороны – держись отстранённо, дочка, у каждого есть неявленная сторона луны». Какой была моя? А какая у отца? У матери? У сестры? У Ромео? У Ирис? Мне кажется, я открыта подобно распахнутой книге, мне кажется, я всем понятна. С одной стороны, это печально. С другой – правильно. Секретов быть не должно, секреты по природе своей деструктивны.

– До встречи, девочка. Увидимся в лучшее время, – смеётся дядя.

Прощаюсь и обрываю связь, с закравшейся на сердце тоской падаю поперёк кровати и размышляю: что я скажу в своём интервью на следующей недели, как обращусь к иным гражданам, какую мысль постараюсь донести? Что вообще следует сказать дочери влиятельнейшей семьи современности, отличнице Академии и примеру подростков Нового Мира (так обо мне говорят в Вестнике, Ирис рассказывала)? Что бы я сказала прямо сейчас? Наверное:

– Моя фамилия Голдман, и я жительница Северного района. Близится семнадцатый год, как я знакома с Новым Миром; вообразите, почти семнадцать лет я наблюдаю воочию, как он демонстрирует власть, незыблемую силу, порядок, статику и достаток. Районы исправно функционируют, Палаты и Суды работают на благо живущих в городе. Однако всё это было бы невозможно без управляющих – вас. Собирающихся каждый день в Здании Комитета Управляющих для решения множества вопросов, для направления городской деятельности. Без нас инфраструктура падёт, без нас – и наших идеальных взглядов и действий – не будет существовать идеальный град, выстроенный на граде, но того мы никогда не узнаем, ибо не позволим деструктивному проникнуть в умы людей, не позволим случиться Коллапсу вновь. Мы сами Создатели будущего, мы – творцы нашей судьбы. Благодаря нам город не только существует, но и процветает. Мы – Боги. Мы – Создатели.