Карамель. Новый Мир

«Карамель».

За спиной.

Поднимаю глаза и через зеркало вижу – Бес: сидит на кромке ванны, покачивая ногами. Улыбается. Дабы не взвизгнуть, хватаюсь за рот и резко оборачиваюсь. Никакого Беса нет. Нет и не было, уж как много лет. Твою же мать…всего одна пропущенная таблетка. До сих пор она? Или дело в другом? Вода странно пахнет. Набираю её в стакан для питья и принюхиваюсь. Сладко. Это не просто так. Остроговцы травят нас, сводят с ума? Безумное предположение – озвучить его равно подписать себе приговор в Зале Суда. Паранойя есть отклонение. А если это не отклонение? Если не паранойя? Если нас в самом деле морят? Может, Острог имеет доступ к дамбе, находящейся за периметром города? Огромные трубы и канализации ведут её в Новый Мир, многочисленные фильтры и очистительные конструкции избавляют от зараз. Но что, если к ним приложил руку Острог? Что если изгои нашли способ воздействовать на нас? Вода – ценный ресурс. Вода – ценнейший ресурс. Вновь принюхиваюсь и от досады выливаю стакан в раковину.

Ладно, сначала избавлюсь от формы, а затем верну в излюбленную коллекцию отца книгу, которую дочитала сегодня в перерыве.

И возьму новую, ну конечно!

Поднимаюсь на второй этаж. Переодеваюсь у себя, после – обращаю внимание на распахнутую дверь в кабинет. То ей свойственно. В самом кабинете никого – свойственно тоже. Подрываю первую попавшуюся книжонку на стеллаже, хочу упрятать её в подготовленную и перекинутую через плечо сумку, как вдруг замечаю воспроизводимую картинку над рабочим столом. Кажется, отец забыл выключить экран. Подхожу ближе, дабы коснуться сенсора, но иллюстрируемое приковывает внимание. Не похоже на Вестник, не похоже на центральные Новости. Похоже на старые записи, какую-то хронику. Видео замыкается и повторяется вновь и вновь: среди больничных палат фигурирует девушка. Вглядываюсь в лицо незнакомки, одетой в подобие пижамы; девушка смотрит в снимающую её камеру – на меня – и плюёт.

Перед кабинетом объявляется Миринда – видит то же самое, роняет взгляд и медленно отступает. Спрашиваю:

– Зачем отец смотрел это, Миринда?

Служанка молчит.

Повторяю, но повторяю напрасно: она слышала, просто покрывает члена семьи.

– Желаешь соврать? – кидаю следом. – Или думаешь, тебя спасёт молчание?

– Кажется, я запамятовала выключить духовку, мисс Голдман, – отвечает служащая и быстро уходит. Наглость! Мерзавка! Она понимает, что я не кинусь следом; это не про меня; тем более сейчас основной интерес представляет позабытое отцом видео на рабочем столе. Смотрю.

Камера переключается на другую: демонстрирует выплывшую за поворотом охрану; двое мужчин желают схватить двигающуюся девушку. Она изворачивается и бежит дальше. Отмечаю номера палат, подносы на перекатных столах, тусклый свет. Действительно больница. Это Картель? Так выглядит Картель? Девушка кричит. Не могу разобрать её слова – пытаюсь читать по губам. Короткий слог, очень короткий. «Бес»? Нет, вряд ли! Такого не может быть, никакого беса она не зовёт. Самовнушение играет со мной злую шутку: я вижу то, что желаю увидеть. Или всё-таки «бес»? Запись чертыхается, искажается помехами, вновь показывает девушку. Кажется, позже. На ней другая пижама. И в руках добавляется оружие. Какого чёрта отец смотрел эту ахинею? Кто рассекает по коридорам Картеля? Слышимый вопль предвещает агонию: стреляет. Я вовремя отворачиваюсь. Какого чёрта?!

Огнестрельное и холодное оружие запрещены в обороте, использовании, хранении и ношении. Когда-то его можно было коллекционировать, но после неприятного инцидента из прошлого Палата Безопасности приняла закон о срочном изъятии и утилизации упомянутого. Ни у кого и в мыслях не было оставлять запрещённые предметы и нарушать общественную безопасность. Разумеется. Это бы назвали преступлением против своего народа, изменой Новому Миру; и в миг отправили на Суд, потому что нельзя сомневаться в действиях и решениях Комитета Управляющих. Мы сами создаём свою реальность и понимаем, что может негативно отразиться на идеально-вымеренном, хоть и искусственно-созданном обществе. Откуда в руках у сумасшедшей пистолет – спорный вопрос. Мы – предельно цивилизованное и развитое общество, мы не используем физическую силу – словно дикие звери или остроговцы – в качестве расправы. Даже Патруль Безопасности (о нём как-нибудь позже) не применяет захват или угрозу при задержании; мы разумны и потому слушаемся слов. Однажды я стала свидетельницей задержания: прямо на Золотом Кольце. Серая форма – не выбивающаяся из реалии Нового Мира – патрульных приблизилась к человеку, что-то шепнула на ухо, и они вместе уехали, сев в патрульную машину серого цвета.

А эта дикарка…вновь смотрю на экран: бежит по коридору с оружием в руках и что-то кричит. Помехи перебивают. Видео начинается вновь, запись идёт по кругу. Бред…и для чего он отцу? Бью по сенсору – картинка пропадает. В моём сознании преобладает мысль о совершенстве Нового Мира. Новый Мир не даст слабину из-за мелких уродливых заусениц; они добавляют дискомфорт, да, но от них легко избавиться. Нарушителей следует наказывать. Всегда. И с максимальной силой. В максимальной степени обрушать на них гнев богов, которых они смели раздосадовать. Совершенство – это стабильность. Новый Мир совершенен и стабилен.

– Что ты здесь сделаешь, Карамель? – спрашивает голос со спины.

Оборачиваюсь. В кабинет заходит отец: плавно двигается к своему рабочему месту и занимает кресло. Зачем он вернулся? Сегодня полный рабочий день в офисе.

– Ты забыл выключить экран, – отвечаю я.

Отец перебивает:

– Вновь стащила книгу?

Нападает первым. Решаю напасть в ответ:

– И я видела, что ты смотрел. Для чего? Кто эта дикарка с оружием в руках и почему интересна тебе?

А ведь день так хорошо начинался…так хороша была учёба в Академии и обед с Ромео.

– Старая история, дочка, не обращай внимания, – говорит отец уже спокойно; мой пыл притупил его. – Может, вообще случайно включилось и мы говорим о разных видео, о разных репортажах?

Я настаиваю:

– За дурочку меня не держи. Кто она?

Отец молчит.

– Скажи сам или я узнаю у матери. Тебе известно: не люблю просить ответы у неё, но, кажется, придётся.

Тут же сдаётся:

– Матери ни слова, поняла? Ни при каких обстоятельствах – ни слова, ни намёка.

– Тогда скажи, кто эта психопатка.

– Любопытство, Карамель, есть плохая черта…

– И ты проявил его, заинтересовавшись тем видео, равно мне сейчас при твоём допросе. Один-один. Я смолчу, жалобу не подам.

Вздыхает.

– Просто богатенькая дочурка некогда влиятельного и успешного человека в Новом Мире. Она оказалась в психиатрическом отделении Картеля, где устроила бойню. Откуда она взяла оружие – осталось невыясненной деталью расследования. Это всё, что мне известно.

– Врёшь. Не всё.

– Её зовут Сара, но ты никогда и никому не скажешь этого. Просто запомни, что не все тайны следует предавать обнажению.

– Тебе она зачем?

– Не понимаю, Карамель.

– Понимаешь. В Новом Мире – говорит официальная статистика – не так много изгнанных: заключённых в Картель или отправленных в Острог. Чем тебя заинтересовала эта безумная?

– Я отвечу на последний задаваемый тобой вопрос. Хорошенько подумай, о чём в действительности хочешь спросить.

Десятки вопросов липнут к языку в один миг. Почему её направили не в низовья Нового Мира, а в Картель? Это была реабилитация? Для чего, если дефектный гражданин, признаваемый таковым, не может (и не имеет права; все права обнуляются) вернуться к жизни на поверхности? Наказание смягчили из-за влиятельной фамилии? Вот только отец фамилию не назвал, стоит ли уточнить её? Задавай умный вопрос, Карамель. Ты можешь выведать причину, по которой эта безумная заинтересовала Голдман. А можешь капнуть глубже. Где находится девушка сейчас? Приходится ли знакомой отцу? По какой причине устроила бойню? Что с ней случилось после? Рискни, Карамель. Подумай. И подумай над формулировкой сказанного отцом, присмотрись.

– Кто дал ей пистолет?

– Очень смешно, Карамель.

Зачем иначе он сказал: «откуда она взяла оружие – осталось невыясненной деталью расследования»? Отец – стратег. Отец умён. И отец любит подсказывать; речи его кратки, но хлёстки. Однажды он сказал: «будешь предан человеку – будешь предан». Умно? Умно.

– Это не ответ с твоей стороны, а комментарий, – говорю я. – Теперь будь добр…ответ. Кто дал ей пистолет?

– Я.

Что?

Как просто.

Отец учил задавать правильные вопросы – анализировать, что именно приведёт к желаемым к обретению знаниям и каким образом отсеять второстепенно идущие, ибо с ответом на главный обнажатся иные. Отец учил этому, наставлял. Научил на свою голову.

Вопрос, знакомы ли они, сразу отсекается. Очевидно. Кем приходится незнакомка? Кем-то очень близким, потому что достать и передать оружие – высочайшее правонарушение, за которое уже можно отправиться под Суд; значит, отец – как человек умный, а он чертовски умён и прагматичен – взвесил все риски и шёл на преступление осмысленно. Поверить не могу…он так идеален. Был идеален? Отец – уважаемый член общества, образцовый гражданин, показательный деятель. И – вдруг! – подобная грязь. Это неправильно…нет, неправильно.

Хочу убежать. Не знаю отчего, но к горлу движется ком горечи, а на глазах проступают слёзы.

– Что такое, детка? – спрашивает отец. По-доброму, правда. – Обида от крушения идеалов?

– Не говори так, я тебе не верю! – выкрикиваю в ответ и оставляю кабинет позади. – Ты выдумал эту историю, эту глупую ложь! Сиди с ней сам, я тебе не верю!

Набрасывая пальто, выбегаю из дома. Маска не застёгнута – приходится держать её; водитель ждёт на парковочном месте.

– Золотое Кольцо, – бросаю я и поспешно застёгиваю маску.

– Да, мисс Голдман, мне известно, – говорит юноша. – Традиционная встреча с вашей подругой после учёбы.

– Не комментируй, держи руль.

– Вы немного грустны.

Янтарные глаза смотрят на меня через зеркало.

– А вы говорливы, но я же не тычу этой информацией вам в лицо, правда?

Какой странный тип. Сегодня же – едва остыв от беседы с отцом – спрошу у него про этого водителя. Неужели никого приличней на замену не нашлось? Кто вообще определял замену? Какой рейтинг у этого болтуна?

Ощущаю вмиг навалившуюся усталость. Придавливает плечи – приходится стараться, чтобы не сутулиться. Мгновение спустя оказываюсь в собственном отделе. Среда хороша – по всему залу рассыпаны девы.

А я смотрю на крутящуюся перед зеркалом Ирис и рассуждаю, что будни ничем не отличаются друг от друга, а потому я не понимаю причину извечной усталости. Учёба, работа, магазины – разве мы обременены? Всё своё время житель поверхности тратит на то, чтобы доказать окружающим и самому себе, что достоин жизни на поверхности. У нас нет кумиров и идеалов, мы сами для себя кумиры и идеалы. Мы Боги.

– Я сяду с вами? – разносится мужской – приятный, бархатный – голос со стороны. Такой убаюкивающий, мне нравится.

Оборачиваюсь и – приходится задрать голову, так он высок – убеждаюсь, что обладающий им не приятен и не бархатен. Высоко забранный хвост пускает волосы до поясницы, они скручены подобием кос; на лице привычная гражданам Нового Мира серая защитная маска, сквозь которую прорисовывается длинный орлиный нос; глаза карие, глубокие, обрамлены тяжёлыми бровями.

– Садитесь, – заворожённо отвечаю я и двигаюсь, подбирая пакеты подруги.

– Благодарю.

Мужчина приземляется подле. Какой…большой. Шкаф. Не он ли нагрубил мне днём ранее, едва не столкнувшись на улице? Вина – правда – была за мной, но всё же…Пытаюсь не пялиться и потому отворачиваюсь, проявляю фиктивный интерес к подруге. Соседнюю примерочную покидает находящаяся там девушка – тоже высокая.

– Люци, – кивает она. – Ты пришёл, удивительно.

– У меня был выбор? – спокойно отвечает мужчина. – Покрутись, хорошее платье.

Исполняет.

Должно быть, пара. Или супруги.

Хорошее платье, я отметила. Добавлю к заказу на производстве.

Девушка отворачивается к зеркалу и поправляет обтягивающую широкие бёдра ткань. Наблюдаю за ней. Красивая. И нос такой же – орлиный. Глаза такие же – карие. Это брат и сестра. Неужели братья и сёстры бывают дружны?

Ты же знаешь, Карамель, что бывают.

– Лилу, скорбь моя, можешь выбирать скорей? – язвит мужчина и стучит по наручным часам. – Ты вызвала меня из офиса.

Офиса? Значит, заседает в Здании Комитета Управляющих. Интересно, из какой он Палаты?

Стоп, почему интересно? Карамель, прекрати. Разглядываешь незнакомцев, будто до них есть дело, строишь гипотезы, предполагаешь, кто они друг другу и кем работают…для чего? Не больна ли ты, Карамель?

– Эй, модница.

В этот раз обращение приходит к Ирис. Она примеряет схожее платье; оборачивается, смотрит. И, едва не потеряв сознание, с придыханием выдаёт:

– Это же вы…

– Мы, – перебивает девушка. – Модница, куда пойдёшь в таком наряде?

Ирис теряется. Впервой наблюдаю рассеянную реакцию подруги. Ирис остра и быстра, Ирис тороплива и болтлива, Ирис ядовита. Так отчего глотает воздух ртом и молчит?

– Давай перефразирую, модница, – подытоживает незнакомка. – Куда бы ты надела его? В офис, на свидание или интервью для целого мира?

Я косо поглядываю на мужчину рядом со мной. Он косо поглядывает на меня. Кажется, выходки его сестры привычны…Однако сам он истончает энергию хаоса, что-то холодное и воинственное.

– На свидание, – выпаливает Ирис.

Смешная. Никогда на свиданиях не была (или была, но умолчала?), а платья соответствующие подобрать может.

– Ясно, – кивает незнакомка. – Значит, для интервью слишком вульгарно.

– Оно же закрыто, Лилу, – вздохнув, отвечает мужчина. – Снизу вверх, сбоку на бок, по всем углам и параметрам, оно закрыто, тут не к чему придраться.

– Модница вынесла свой вердикт. Вульгарно.

– Модница не была на свиданиях, чтобы судить, – встреваю я.

– Была, – скалится подруга.

– Вот тебе новости, не забудь рассказать детали. Твой отец в курсе?

– Вы что, – и девушка в платье бросает взгляд на меня, – несовершеннолетние?

– Подожди, достану учебник с гербом Академии, – отвечаю я.

Мужчина смеётся.

– Остроумно, – хмыкает девушка. И смотрит на брата: – Жди ещё, Люци. Это платье слишком обтягивающее, будь оно неладно, едва дышать могу. Кто его таким вообразил?

– Я.

Вновь встреваю в беседу.

– Прости? – «Лилу», смотря на меня через отражение, щурится.

– Это мой отдел.

– То-то от него разит малолетками и все вещи как с детской куклы. Мы идём в другое место, Люци!

Девушка теряется в примерочной.

– Талантливо вспугнуть клиента надо уметь, – забавляется мужчина.

– Спасибо, на этом список моих талантов касательно магазина одежды не оканчивается, – отвечаю я.

– Как вас зовут?

– Карамель Голдман.

– Голдман, – эхом подхватывает «Люци». – Рад был увидеться вживую, Голдман. Наши семьи наслышаны друг о друге.

– Кто вы?

Я никогда не спрашиваю имени в ответ. Почему же сейчас поступаю иначе?

– Люцифер Левиафан. За шторкой гневно снимает платье моя сестра – Лилит Левиафан.

Левиафаны…да, фамилия знакома мне. Понятно, отчего Ирис обомлела. Она молниеносно узнала их, потому что сплетник (то есть Вестник) читать ей нравилось – уверена, эти особы там каждый день. Левиафан придерживаются старых порядков и классических взглядов на мироустройство, но они очень влиятельны и богаты. Влиятельней и богаче Голдман? Ни за что! Мы – лучше и главней всех! Мы! Голдман! По крайней мере, так говорит отец.

Левиафаны пропадают, остаёмся с подругой наедине.

– Так что за свидание, Ирис? – спрашиваю я.

– Любопытство порочно, – отталкивает она и тоже пропадает в примерочной.

– Равно твоему признанию под глазом камеры в отношениях, о которых неизвестно твоей семье, – говорю я. – Осторожней со словами, Ирис. Меня не надо учить, где пишут жалобы.

Подруга наотмашь отвечает, что лишь желала не терять лица перед обожаемыми Новым Миром близнецами.

– Тщеславие порочно, – подхватываю я. – Ладно, бери платье и поехали, скоро стемнеет.

Подруга торопится. И вот, шурша пакетами, двигается по Золотому Кольцу. Иду чуть за ней, наблюдаю за змеиным силуэтом.

– Ты пешком или за тобой заедут? – спрашиваю я у отдаляющейся спины.

– Заедут, да, – не глядя в глаза отвечает Ирис.

Удивительно.

– Отец нашёл на тебя время?

– Его друг заберёт меня.

Опять?

– Славно.

Мы прощаемся. Ближе к лестнице, ведущей на нижний этаж, на парковочном месте ожидает мой водитель. Надеюсь, он исчерпал лимит болтливости и хотя бы сегодня помолчит.

– Мисс Голдман, доброго вечера, – здоровается юноша за рулём и открывает дверь – та плавно скользит в сторону.

Равно двери скольжу на диван и складываю в ноги несколько пакетов. Сегодня я решила одеть не только подругу, но и добавить что-то для настроения себе…Толку-то? Удовольствие от приобретения равно нескольким секундам. И ещё несколько секунд, когда в первые дни будешь с трепетом брать в руки ещё недавно желаемое.

– Шопинг выдался на славу, – кивает водитель.

– Открой дверь, – велю я, едва мы поднимаемся в воздух.

– Простите, мисс Голдман?

Водитель тут же меняется в лице.

Признаюсь:

– Такой ты душный, слов нет. Просто быть в одном авто невозможно – вся эта болтовня, все эти пустые слова, они съедают кислород – мне ничего остаётся. Ясно?

– Простите, мисс Голдман, я буду молчать.

Юноша говорит то, что я желаю услышать, однако в его взгляде раскаяния или испуга (должного окатить) нет. Янтарные глаза смотрят на меня – пристально – через зеркало дальнего вида. Изучают. Контролируют. Неприятное чувство…

– Улица Голдман, – объявляет в конце пути водитель и приземляется на парковочное место у дома. Смотрю на перчатки юноши. Он всё время в перчатках…

– Благодарю.

Поднимаю пакеты и поспешно выбираюсь, ловлю нетерпеливый и тягучий взгляд, вползаю в смолу и не удерживаюсь от остроты:

– Хотите сказать что-то ещё или подумаете?

– Кто вы, когда на вас никто не смотрит? – отвечает юноша и, улыбнувшись, закрывает дверь: машина поднимается в воздух.

Это уже ни в какие рамки…

Отец по обыкновению сидит в своём кабинете. Работа не отпускает даже вечером. Шелестит бумагами и смотрит в выведенное над столом изображение, быстро отвечает по сенсору и общается с кем-то через наушник. Не терплю этот наушник, никогда его не ношу. Как помню, всё моё взросление отец проходил в наушнике и большую часть времени разговаривал по работе, а не со мной. Не носить наушник – что-то вроде моего бунта. Мини-бунт, в силу своих лет, в силу личной дозволенности, безопасное несогласие. Да и не считаю необходимым носить этот наушник – созваниваться мне не с кем, утром я еду в Академию, после Академии – на Золотое Кольцо, следом – домой. И каждый день одинаков, по часам тоже всё совпадает. К чему мне быть на связи, если каждое моё действие известно наперёд? Даже мой водитель пребывает в одно и то же время и всегда может сообщить о моём передвижении. Кстати, о водителе…

– Как зовут моего нового водителя? – спрашиваю я.

Да, не совладав с любопытством. Просто янтарные глаза не дают покоя.

– Прости, нового кого? – восторгается отец и отключает парящую над столом картинку.

– Нового водителя, – повторяю я. – Уже второй день с ним езжу, а имени так и не спросила.

– Больше не езди с ним, Карамель, – не без волнения в голосе отталкивает отец.

– Что значит не ездить с ним? А с кем? Ты же сам поставил его на замену…

Отец перебивает:

– Я никого не нанимал, Карамель. Тебя должен возить твой водитель, что и всегда, на машине, что и всегда.

– Машина та же…

Теперь беспокоиться начинаю я.

– Уверена?

– Абсолютно. Номер не изменился, только водитель. Он сказал, ты его нанял…

Отец покидает рабочее место (он не часто это делает), подходит ко мне (тоже) и берёт за плечи (что происходит?). Слегка потряхивая, велит, чтобы я забыла о незнакомце и не смела более ездить с ним. Эй, для чего вся эта грубость?

– Кто он? – пугаюсь я.

– Ты видела его раньше?

– Нет.

– Не садись к нему в авто, поняла? Я сейчас же узнаю, куда делся водитель, которого я нанимал лично.

– Что мне делать завтра?

– Ты разговаривала с этим человеком?

Отец вновь потряхивает за плечи. Пальцы у него острые, колючие; впиваются, сжимают. Да для чего это всё?! Спрашивает:

– О чём вы разговаривали?

Спешит изменить формулировку:

– Вы о чём-нибудь говорили?

– Нет, – отвечаю спешно. – Я не терплю болтовни с обслуживающим персоналом, ты знаешь. Мы молчали каждую поездку.

Отец велит успокоиться (велел бы самому себе) и заверяет, что наберёт компанию, предоставляющую водителей, а завтра перед Академией проводит меня к посадочному месту.