- -
- 100%
- +
Так и не отгадал он загадочного слова в кроссворде…
ТЕЛЕФОН
Зазвонил телефон.
– Дротикова, к городскому, закричала секретарша, недовольная, что её опять оторвали от печатания срочных бумаг,– хоть бы остановились писать, всё пишут, пишут, пальцы устали уже печатать.
– Иду-иду,– отозвалась томная Дротикова и принялась раскачиваться на стуле, пытаясь выбраться из-за стола.
– Ты что не идёшь? Сейчас положу трубку!– нервничала заваленная работой секретарша.
– Иду, иду,– высвободила, наконец, Дротикова свои крутые бёдра из щели между столом и стулом и не спеша проследовала к телефону.
– Я слушаю…– произнесла она.– Алё! Слушаю вас. Что такое? Алё! Кто говорит? Алё! Ничего не понимаю.– «Наверное, кто-то параллельно включился»,– подумала она.– Положите трубку.
Положили оба: и тот, кто звонил, и тот, кто вмешался в разговор. Дротикова отправилась на место, еле волоча свой крупный стан, покачивая при каждом шаге упругими молодыми бёдрами. Взоры мужчин отдела, где Дротикова работала младшим экономистом, невольно оторвались от бумаг, лишний раз внушая Дротиковой, что здесь она – первая красавица.
Как только Дротикова уселась на своё место в уголке, опять зазвонил телефон.
– Дротикова, сколько раз тебя звать? – кричала разгневанная постоянными звонками секретарша.
– Да я же была уже,– томно отвечала Дротикова.
– Так что ж не поговорила? – взревела секретарша.
– Азалия Львовна, ну что вы так волнуетесь, нельзя же так,– успокаивала её, растягивая слова, Дротикова, одновременно пытаясь снова выбраться со своего места, куда только что с трудом угнездилась.– Иду.
Она проплыла к телефону, взяла трубку:
–Я слушаю…
В телефоне опять заговорили два голоса, один из которых был гораздо ближе и лучше различим.
– Алё! Кто это опять вмешался? Синдикатов, ты что ли? Положи трубку, не тебе звонят.
Далекий голос в недоумении умолк, а близкий твердил:
– Алё! Алё! Алё!
– Синдикатов, кому говорят, положи трубку.
– Алё! Алё!– не унимался глуховатый Синдикатов.– Ничего не слышу.
– Синдикатов, уймёшься ты, наконец?!– повысила голос Дротикова.
– Что за чёрт, ничего не слышу. Кто говорит?– допытывался Синдикатов.
– Кончай разговор, Дротикова,– приказала секретарша.–Нельзя же столько занимать телефон. Из Министерства должны звонить.
– Господи, кто же это? Ты что ли, Сусанна?– пыталась перекричать Синдикатова Дротикова.– Купила сапоги? Не Сусанна? Ах, это ты, Роман?– закатила она глазки.– Почему не звонил?– промурлыкала Дротикова.– Да брось… да брось, всё равно не поверю… Да ни с кем, одна влачу своё тоскливое существование,– прибеднялась Дротикова… Ну и что, что муж? Он не в счёт. Синдикатов!!– вдруг крикнула Дротикова.– О, Роман… испугался? Это я на типа тут одного.
Разалёкался, поговорить не даст. Пойду, отошлю его куда-нибудь, потом сама тебе перезвоню.
– И почему ты, Дротикова, не японка,– сочувственно вздохнула секретарша, когда та повесила трубку.
– Азалия Львовна?! – удивленно замигала своими зелеными глазищами Дротикова, не понимая, к чему она клонит.
– Слышала, что директор наш про японцев рассказывал, когда из командировки приехал? По телефону говорят коротко и только по делу. А ты что тут развела?..
– Ну, Азалия Львовна!– подняла плечи Дротикова.– Нельзя же сравнивать несравнимое. В нашей стране, которая, кстати, включает и наш отдел, не на столько все урабатываются, чтобы экономистам не подымая головы подсчитывать результаты…
Убедив Азалию Львовну, что японка из неё явно не получится, Дротикова направилась в соседнюю комнату, где в это время сидел защищённый ещё когда-то в ранней молодости, как он сам острил – от каждодневного напряжения ума, кандидат наук Синдикатов.
Дротикова остановилась у порога, не рискуя застрять в слишком узких для неё дверях, и с саркастической улыбкой на устах принялась наблюдать за Синдикатовым, который от нечего делать всё ещё развлекался с телефоном:
– Алё! Фу-фу-фу! Что за чёртов телефон, ничего не слышу. Кто говорит?..
В АПТЕКЕ
Аптекарша уже отпускала медикаменты другим покупателям, когда к окошечку стал протискиваться дедуля, которому дали что-то не то, что он просил.
– Обмереть можно! закатила глаза аптекарша.– Я же вам в открытом виде напальчники давала. Что же вы, не видели, что это не соски? Взяли и пошли…
– Не разобрался я,– отвечал виновато дедуля.– Три месяца внучке, соски велели купить… – твердил старенький.
– Ну прямо обмереть можно! Напальчники от соски уже не могут отличить! – высмеивала она перед очередью деда.
Дедуля пришибленно молчал.
– А вы-то что даёте?– не выдержав, вмешалась пожилая женщина из очереди.– У вас соски просят, а вы напальчники суёте. Поменьше бы обмирали…
– Доплачивайте три копейки,– смягчилась аптекарша, воротив глаза на место.– Обме… А… Ну да…
ЗАМАРАШКА
Просто не знаю, почему я каждый день прихожу домой грязная. Прямо у порога снимаю башмаки (туфли так и не удаётся купить), плащ, перчатки и тащу всё это в ванную – отмывать, оттирать, отстирывать.
Я сама долго думала, ну отчего это происходит. Может, я хожу не там, где все; может, на меня льют, что не льют на других; или бросают, чем не удосуживают других… Да нет, поразмыслив, прихожу к выводу. Хожу вроде по тем же дорогам, езжу в тех же автобусах. И вообще стараюсь не оригинальничать. И всё же вероятность того, что, уходя утром в целых чулках, начищенных, хоть и стареньких башмаках (на новые, как ни крутись, денег не хватает), и в вымытом накануне плаще, вечером все это будет такое же чистое, ничтожно мала.
Расскажу только о сегодняшнем утре. По порядку. Я работаю не сказать, чтобы далеко от дома, но в автобусе ехать надо. Жду его. Жду долго. Наконец подходит, а на остановке собралось уже не два человека, а сорок два, и все хотят ехать. Автобус остановился, открывается дверь, кто-то пытается выйти, их эти сорок два человека вталкивают обратно; те кричат, руками машут, эти вроде уступили, те вываливаются, и последней на мою беду тётка с собачкой. Тётка-то рада бы выйти, да собачка не хочет – тявкает, упирается, а сорок два-то уже рассвирепели. Тётка хватает собачку за шерсть на спине, выбрасывает из автобуса и попадает… в меня. Так, первое пятно на плаще уже есть. Ну, ладно, залезла в автобус, рыбой никто пока с утра не мажет, мясо ни из чьей сумки пока не течёт. Вот только что-то по ноге скребёт. Ой! Это уж слишком – прямо в ногу что-то острое воткнулось.
– Девушка, что это у вас в сумке шпыряется так?
– Спицы, а что?
– Уберите, все колготки мне разорвёте.
– Надо же, на работу колготки носит, есть же такие богачи.
– Где только достают их?..
Всё, думаю, началась автобусная дискуссия.
– Да ясно где – кто-нибудь с фабрики тащит.
Мне хочется возмутиться, сказать, что это ещё с прежних времен берегу, когда они дёшево стоили и продавались в любой галантерее; и то не на каждый день надеваю, а вот сегодня надела, потому что после работы в театр собралась; но молчу, затаив дыхание, так как чувствую, что эти самые, с прежних времен хранимые, как-то подозрительно щекочут снизу вверх – всё же продрала своими спицами. Когда вышла из автобуса, убедилась, что в театр придётся идти не только в старых башмаках, с пятном от собачкиных лап на плаще, но и без колготок. Только смирилась с этим обстоятельством, здесь же на остановке угодила под плевок юноши – ну что ты будешь делать! Начала переходить дорогу – самосвал громыхнулся в яму; всё моё лицо в грязи. О театре уж не думаю; думаю, как в таком виде на работе появлюсь. Обидно всё же: неужто это только со мной такое случается.
В НЕВОЛЕ
За что сижу – не знаю. И никто ничего определенного сказать не может. Без суда и следствия маюсь. Видно уж, уродилась такой невезучей, а может, промах где вышел. Но где? Скорей всего, когда в химики подалась. Сейчас так уголовников называют, химичит, мол, где-то. Умники предупреждали: наглотаешься дерьма, во век не отмоешься, да и мужики-конкуренты всё равно задавят. Найди другое дело: почище да поспокойнее, да где куш побольше; с твоим умом и предприимчивостью процветать будешь. Это говорить хорошо, а попробуй вклинься в чужой клан, и близко не подпустят – занято. И кем… он ещё и не родился, а уж занял. Да меня и моё дело устраивало; опыт уже солидный накоплен был, на ответственные задания приходилось выходить. Знала, конечно, много. Из-за этого, наверно, и погорела. С такими знаниями, сказали, нечего по свету мотаться. Сиди в лагере. Вот и сижу. Без размаха да без простора всю квалификацию растеряла. Кругом запреты: это нельзя, то не положено, а туда и вовсе нечего нос совать. Только и осталось на себя в зеркало глядеться. И то противно: с лагерной кормежки рожу-то вон как разнесло – макароны да каши на воде. Коровы, как объяснили, доиться перестали, а куры нестись. Протест, видите ли, против кормов объявили. Ну, правильно. А человек все сожрёт – не скотина, ко всему привыкнет.
Хоть бы краем глаза на волю-то эту взглянуть, как там сейчас. Слухи ходят, будто прилавки от товаров ломятся, а люди весёлые, оптимистичные. Женщины здоровое потомство взращивают, мужчины бизнесом занимаются, а живут все в собственных домах. Даже не верится, что другая жизнь где-то есть. Хоть бы ненадолго выпустили, подписку бы дала, что сразу, как посмотрю, назад вернусь. Вроде бы уж совсем договорилась. Деньги, говорят, отваливай, много, и поедешь, куда хочешь. А где их много взять-то! От темна до темна работаю, а много что-то не дают. Не положено. Надо мало, только на самое необходимое. Чтобы ещё больше работать хотелось. А мне уже не хочется. Семью бы завести, детей. Да разве в неволе размножишься?..
Пока деньги копила – другое новшество: воздух свободы теперь только на валюту продаётся. Вот так. А я её, эту валюту, и в глаза не видела. Говорят, женщина её может только «на панели» добыть. С моим-то высшим химическим образованием? Смешно… Нет, видно уж придётся до конца жизни в лагере социализма прозябать. Амнистии пока неоткуда дожидаться.
ПАМЯТНИК НИПОЙМИКОМУ
Скульптор Александрихин, средних лет, но по стечению обстоятельств пока пребывавший холостяком, снял заляпанный глиной халат, отмыл с щёткой заскорузлые руки, зажёг сигарету и растянулся на диване. Он был раздосадован, озабочен и вообще не в духе. Такое с ним обычно случалось, когда одолевали творческие сомнения. Да и было, отчего прийти в отчаяние. Ну, такое заказал ему отдел культуры, такое… Вот уж три месяца бьётся Александрихин, а удовлетворения никакого. Всё это было, было, было. А ему надо сделать то, чего не было ещё никогда и нигде, ни в одном городе, ни на одной площади. Как быть, как быть?! Конечно, когда перед тобой сидит натура, тут всё просто: можно уловить какой-то особый, характерный разворот головы, выражение лица. А то лепи, что жило на земле аж в прошлом веке. Пушкина им подавай на постаменте, да ведь непременно такого, какого ещё никто не изображал! Вот и ломай голову, ночей не спи, а выходит всё тот, что на картине Тропинина: задумчивый, весь устремленный в мечты о своих поэмах; или тот, который у Кипренского: надменно-грустный, с взлохмаченными кудрями, и ни какой другой. Вот беда! Лучше бы уж не видеть никогда этих портретов, может, что-то оригинальное на ум бы и взбрело. Да откуда…
Ох-ох-ох! И что им вздумалось именно Пушкину памятник ставить? Раскопали где-то, что, дескать, проездом был в нашем городе. Что ж из этого?! Был, да уехал, не пожелал даже останавливаться. Н-да. Если б кругленькой суммой не прельстили, не взялся бы, ни за что бы не взялся. Ещё куда ни шло кого-нибудь из современников слепить, тут проще: у всех в глазах одна и та же тоска смертная или алчность неутолимая. А то Пушкина…
«Что делать, что делать?– думал, покуривая, скульптор.– Вот ведь история! Да ещё Инессин муж со своей рожей в мозги лезет, образ Пушкина вытесняет. Инесса, конечно, женщина замечательная, можно даже сказать обворожительная. Кто ж виноват, что симпатия между нами разбушевалась… Муж-то её, кажется, пока не догадывается. И, слава богу. Инесса рассказывала, что уж больно ревнив. И, как нарочно, на Пушкина похож, только бакенбард нет…».
– Идея!– вдруг дёрнул скульптор ногой.– А что если этот памятник с него сделать, а потом бакенбарды приляпать. Так-так,– затянулся глубоко и нервно скульптор.– Взор пылает: у Инессиного мужа – жаждой скинуть заведующего универмагом и перебраться из снабженцев на его место; у Пушкина – любовью к Отечеству. Разворот головы гордый: у ревнивца – что жена уж больно хороша, у Пушкина… то же самое. Волосы: у того чёрта тоже курчавые, хоть и рыжие – для памятника это ничего, это всё равно для памятника. Что там ещё? Носы… почти одинаковые: у Инессиного аж загибается – такой длинный; было бы неплохо оставить его с носом,– скульптор хихикнул, так что пружины под ним игриво заскрипели, а одна ткнула его в бок, как бы предупреждая: «Будь осторожен!» – Уши немного прижмём, скулы бакенбардами задрапируем, шарфик приделаем, ну ещё там кой-какой макияж… и будет то, что и заказывали: не похоже, оригинально, свежо! Скорей, скорей за работу! Срок на исходе!
Скульптор Александрихин вскочил с дивана, снова натянул халат и кинулся переиначивать уже почти готовый памятник.
Точно к тому часу, когда Пушкин, по преданию, был проездом в городе, где происходила вся эта история, на площадь перед центральным и единственным в городе универмагом собралась толпа людей.
Скульптор держал в руке угол простыни, которой до поры был закрыт памятник, очень волновался и всё поглядывал по сторонам – искал в толпе свою возлюбленную Инессу. А она стояла тут, неподалеку, рядом со своим мужем, старалась незаметно подавать Александрихину сигналы, которых он не замечал, и тоже волновалась: Александрихин посвятил её в свой тайный замысел, и ей очень хотелось, чтобы памятник всё же больше походил на Пушкина, а не на её рыжего Фёдора.
Наконец наступила торжественная минута. По команде городских властей Александрихин дёрнул за простыню, она начала медленно сползать, зацепилась за корявую кучерявину волос поэта; скульптор дёрнул посильнее и народ ахнул… Вот это да! Пушкин! Всё при нём: и нос, и волосы, и бакенбарды, но только… что-то не совсем похож. Но все же похож… только не на Пушкина. Но на кого?.. Вроде бы даже и встречался где-то этот человек, вроде и дело с ним многие имели… Народ гудел, недоумевал, спорил и ничего не понимал.
И только Инесса ясно видела, что это – прижизненный памятник её супругу, снабженцу Фёдору, замаскированный бакенбардами. А тот, ничего не подозревая, любовался памятником Пушкину и млел: «Хорош! Ну, до чего ж хорош! Оправдал надежды Александрихин – украсил площадь честь по чести!».
ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА
То и дело поглядывая на часы, Зоя Ромашкина неслась, как угорелая. Издали можно было подумать, что человек опаздывает к отходу поезда, или с кем-то случилось страшное несчастье и срочно требуется её помощь. Ничего подобного: Зоя Ромашкина опаздывала на работу. Когда она, запыхавшись, подбежала к проходной, там её уже караулили сотрудники отдела кадров.
– Ваш пропуск,– обрадовались стражи дисциплины.
Переписав в блокнот фамилию из пропуска Ромашкиной, они тут же принялись высматривать следующую жертву.
Настроение у Зои Ромашкиной испортилось на весь день. У неё было такое ощущение, будто она совершила тяжкий проступок, о котором никто из сотрудников пока не догадывается, но скоро, очень скоро будут знать все. И что тогда начнётся, страшно подумать. Она уже представляла, как будут злорадствовать одни: ну вот и Ромашкина, наконец, попалась, наша безгрешница; ни разу не попадалась, а тут попалась, не всё же только нам выговоры получать. Другие подумают: надо же, как не повезло Зое Ромашкиной; такая трудяга, передовик, а на дисциплине погорела…
– Ох, срам-то какой,– думала Ромашкина.
Неприятные мысли одолевали её, не давали сосредоточиться на работе. Как только она собиралась что-то делать, думы опять переключались на это злосчастное опоздание.
После обеда Зоя Ромашкина вроде немного успокоилась, но ворох бумаг у неё на столе так и не дождался её участия, делать она ничего не могла; тяжкое ощущение виновности не покидало её.
А ведь придётся терпеливо выслушивать, как будет выговаривать ей начальник отдела. Она представляла себе эту унизительную сцену и чувствовала, как начинает повышаться давление. Раз записали фамилию – обязательно сообщат.
На следующее утро действительно из отдела кадров пришёл список опоздавших по институту. Среди прочих значилась и фамилия Ромашкиной.
Начальник отдела, вызвав её в кабинет, суровым взглядом окинул порочащую отдел сотрудницу и потребовал объяснительную записку о причине опоздания.
Зоя Ромашкина, чтобы поскорее покончить с этой неприятной историей, засела за написание. Она долго обдумывала, с чего начать. От волнения фразы разбегались в разные стороны, испортила один лист бумаги, другой… Изломав совсем голову, но, так и не придумав ничего в своё оправдание, она решила по порядку изложить всё то, что с ней произошло в то злополучное утро. Она писала:
«В связи с тем, что пригородный автобус, на котором мне каждое утро приходится добираться до остановки городского транспорта, ходит не регулярно, сообщаю, что такого-то числа я простояла на остановке сорок минут: двух по расписанию автобусов не было, на третий я не смогла залезть, потому что он был переполнен. Чудом поймав попутку, я добралась до переезда, откуда до остановки городского автобуса бежала с полкилометра. Все эти обстоятельства и повлекли моё опоздание на работу на одну минуту».
Дописав последнюю фразу, Зоя Ромашкина облегчённо вздохнула и посмотрела на часы – второй после опоздания бездарный, пустой рабочий день закончился, пора было собираться домой.
ГРУСТЬ
Перед моим окном куст с разноцветными листьями. Осень: немного грустно и тревожно. На этот куст я любуюсь через железную решётку на окне. Она, конечно, не для того, чтобы мне отсюда не выбраться, а главным образом, чтобы никто не забрался в наш офис и не похитил со столов телефонные аппараты да не выкрутил лампочки – единственно ценное, что есть в нашем отделе внешнеэкономических связей. Как вы думаете, от кого в большей степени зависит эта связь? Может, от заморских миллионеров-предпринимателей, которым не терпится поскорее получить нашу продукцию; что удивительно, на редкость качественную? Или от завода-изготовителя этой продукции? Нет – они готовы к отгрузке. Всё зависит от газосварщиков, которые недавно меняли трубы, а заодно прихватили телефонные аппараты, да повыкручивали лампочки. Так что вот уже несколько дней сидим без света и связи никакой: ни внешнеэкономической, ни с заводом-изготовителем.
Вот так всегда: отгораживаемся, отгораживаемся решётками да колючими проволоками от внешнего мира, а внутри-то все равно пусто, всё растащили.
Осень, а куст перед окном до того красив, а все равно грустно и тревожно.
НЕКОТОРЫЕ МЫСЛИ КРИТИКА ЗАМУЛЮКИНА
ПО ПОВОДУ НОВОГО ФИЛЬМА РЕЖИССЕРА ЭКСТАЗОВА "ЗАЧЕМ НАМ ЭТО?"
Пришло, наконец, время, когда и мы, простые советские зрители, можем не только смотреть, но и кое-что понимать в новых по жанру фильмах, изредка попадающих на экраны кинотеатров с кинематографических высот. Хочу остановиться на последнем фильме известного у нас режиссера Экстазова «Зачем нам это?».
Надо с сожалением отметить, что пока далеко не все подготовлены к восприятию такого рода искусства, и тем более радует, что многие его все-таки воспринимают…
По результатам опроса выходящих из кинотеатра «Прогресс» людей, было установлено, что фильм по душе главным образом тем из них, которые имеют некоторые склонности к философствованию, а также лицам, слишком уж пессимистично воспринимающим реальный мир. Причем чем в большей степени выражены эти особенности психики, тем сильнее понравился им фильм. Радует и то, что фильм «Зачем нам это?» – отечественный, а не приобретенный, как это сейчас стало модным, на огромные деньги за рубежом. Наконец-то и наш кинематограф смог приблизиться к мировому уровню. И у нас, наряду с обычными для нашего понимания лентами, содержание которых можно без особого труда пересказать родным и знакомым, начали появляться фильмы-чувства, фильмы-символы, пересказ которых недопустим.
Пробравшись с большим трудом в апартаменты Экстазова, я спросил у режиссера: «О чем ваш фильм «Зачем нам это?» Экстазов был очень удивлен и после продолжительной паузы, когда я уж было подумал, что он не расслышал моего вопроса, вдруг резким движением поднял указательный палец вверх и воскликнул: «Мой фильм – это музыка, про которую никогда нельзя сказать, о чем она. Каждый воспринимает её по- своему. А коль уж задали мне такой нелепый вопрос, отвечу: кто не понимает мои фильмы, тому не дано». Из этого я заключил, что последнее произведение замечательного режиссера сугубо духовного плана.
Думаю, что не раскрою секрета, если скажу, что идея создания фильма, о котором идёт речь, у Экстазова возникла несколько лет назад, при посещении одного из заведений закрытого типа. Общаясь с его обитателями, он именно с ними находил общий язык, черпал информацию из их непредсказуемых идей, которые, аккумулируясь в разгоряченном воображении Экстазова, оседали на серое вещество его мозга в виде замысла будущей картины. Потому-то фильм так понятен в первую очередь публике, я бы сказал, необычной, освобожденной от мелких житейских забот. На ней картина и была в последствии опробована и встречена долго не смолкавшими восторженными криками и всхлипываниями.
Но было бы ошибочным показывать подобные ленты только на просмотрах для узкого круга подготовленных к восприятию картины людей. Необходимо, хоть и постепенно, выносить подобного рода искусство в массы, охватывая им всё большее количество здравомыслящих. Пусть и они включаются в необычный процесс мышления, дающий возможность забыться, хоть ненадолго отключиться от слишком уж упрощенного представления о жизни с её заскорузлыми и оттого порядком надоевшими проблемами: где жить, если в коммуналке уже невмоготу; что есть, если в магазинах пусто; как попасть к врачу, который не изуродует остаток твоего здоровья, и т.д., и т.п.
Дать зрителю хотя бы на время погрузиться в мир иллюзий, в нечто едва ощутимое, что и составляет духовный мир человека; во всей полноте дать почувствовать непонятность авторского языка, возбудить желание познать его – вот задача современного кинематографа. И да прольётся фонтан смелых, хоть и призрачных идей на охваченные борьбой за существование головы трудящихся!
И хоть трудно судить о фильме Экстазова с точки зрения обычной полемики, рискну сказать, что картина «Зачем нам это?» ставит перед зрителем многозначность вопросов, которые ощущаются буквально в каждом эпизоде ленты.
Вот престарелый герой приходит в дом молодой женщины и долго, очень долго рассматривает в зеркале свои оттопыренные уши. Зачем он отнимает у зрителя почти десять минут экранного времени, спросите вы. Вдумайтесь: а если они у него грязные, может ли он с ними лечь в постель к возлюбленной? Вот он тщательно оттирает их щёткой, но и здесь глубокий смысл: оттирает он вовсе и не уши, а нашу планету от грязи, накопившейся веками.
Есть в фильме особенно значимый эпизод: раз в пять дней герой, выходя вечером из лачуги, где живет со своей собакой Дружком, делает хватательные движения по направлению к звездам, Дружок при этом протяжно воет. Глубину замысла нельзя выразить словами: она ощущается только особыми, не каждому, к сожалению, присущими чувствами. Опять напомню слова режиссера: «Если не понял, то не дано тебе понять». Не дошел, значит, до кондиции. И автор прав.
Прав он, изобразив в своём фильме будущее в виде звонка в дверь к соседу. Каждое утро, едва проснувшись, родственник героя фильма, недавно перебравшийся из глухой деревни в город, идёт к этой двери, нажимает на звонок и, услышав приближающиеся изнутри шаги, быстро убегает в свою квартиру. Что это – хулиганство?– подумает недалёкий обыватель. Но зритель с углубленным типом мышления сообразит: вот где собака зарыта, вот она – основная идея картины. С гордым видом пронесёт он своё удовлетворенное лицо к выходу кинотеатра и будет потом работать с утроенным рвением, потому что знает, что придёт время, когда и ему в дверь кто-нибудь позвонит, разобьёт скованный четырьмя стенами монотонный уклад жизни, вырвет из одиночества в массы, ибо только там можно обрести своё счастье, своё предназначение.
И пусть не расстраивается тот зритель, кто вышел из кинотеатра с чувством, что его облили холодной водой, но забыли посолить. Просто он ещё молод, неопытен, и надо надеяться, что доживёт ещё до той поры, когда фильмы подобного содержания будут восприниматься как нечто естественное и до боли понятное.