Держава Яви. Железный

Глава 2 - Пробуждение Стража

Пол задрожал.

Не как при землетрясении — не волнами, а ритмично, словно кто-то огромный бился из-под земли, считая удары сердца. С потолка посыпалась пыль. Машины — те, что гудели тихо, словно спящие звери, — взвизгнули, замигали тревожными красными огнями.

Эхо — голограмма Дивьей Женщины — дёрнулась. Её лик исказился, словно рябь по воде.

«Внимание, — произнёс её голос, теперь уже не мягкий, а резкий, как удар металла о металл. — Нарушение протокола. Пробуждение объекта «Страж». Уровень угрозы — критический».

Свиатогор сжал меч.

— Что это?

«Страж. Защитник Кузницы. Создан Дивьими, чтобы охранять это место. Он спал тысячу лет. Но твой приход... твой клинок Дивьих... он почувствовал. И проснулся».

— Он — друг или враг?

Эхо замерла. Её образ мигнул.

«Он — испытание. Если ты истинный Наследник — он признает тебя. Если нет...»

Она не закончила.

Не надо.

Пол в центре зала — разошёлся.

Плиты металла, каждая в рост человека, поползли в стороны, открывая чёрный провал. Из провала — поднялся он.

Существо.

Не тварь Нави. Не человек. Нечто иное.

Высокий — под три метра. Сложенный из бронзовых и чёрных пластин, скреплённых светящимися жилами, словно венами, по которым текла жидкая молния. Голова — без лица, только гладкий шлем с одним горящим глазом в центре — алым, как раскалённый уголь. В руках — копьё, длинное, с наконечником, что мерцал, словно в нём горела звезда.

Курганник. Автоматон Предтеч. Страж.

Он шагнул из провала.

Пол застонал под его весом.

Его единственный глаз — повернулся к Свиатогору.

И зазвучал голос. Не из рта — из самого тела, из каждой пластины сразу. Низкий, гудящий, на языке Дивьих, который Свиатогор теперь понимал, но который резал уши, как пила.

«Наследник. Или вор. Испытание. Или казнь».

Добрыня шагнул вперёд, поднял меч.

Свиатогор остановил его жестом.

— Стой. Это — не для тебя.

Он шагнул навстречу Стражу.

Курганник не ждал.

Он двигался — быстро. Слишком быстро для такой махины металла. Копьё метнулось — не как удар, а как молния.

Свиатогор отпрыгнул.

Копьё — ударило в пол, там, где он стоял мгновение назад. Металл взорвался. Осколки полетели во все стороны. Один — рассёк Щёку Добрыни, другой — выбил факел из руки у одного из дружинников.

— Назад! — крикнул Свиатогор. — Все — назад!

Дружинники отступили. Боян — потянул детей за собой, закрыв их своим телом.

Свиатогор остался один.

Против машины.

Против того, что было создано, чтобы убивать богов.

Страж сделал второй шаг.

Его копьё — снова поднялось.

Свиатогор смотрел. Не на оружие. На глаз. На единственный, горящий алым глаз в центре шлема.

Он вспомнил.

Вспомнил, как убивал навью тварь. Они — сильные. Они — быстрые. Но у них есть одно — они питаются страхом. Они читают его, как книгу.

А это? Это — машина. У неё нет страха. У неё нет души. Но у неё есть — протокол.

«Испытание. Или казнь».

Значит, есть выбор.

Значит, он может пройти испытание.

Но как?

Свиатогор посмотрел на свой меч. На обломок клинка Дивьих. Тот самый, что светился в темноте. Тот самый, что резал варп-тварей.

Он сжал его крепче.

И — опустил.

Опустил меч. Медленно. Спокойно.

Добрыня ахнул.

— Княжич! Что ты делаешь?!

Свиатогор не ответил.

Он шагнул вперёд. Без оружия наготове. Без защиты. Прямо на Стража.

Копьё — замерло в ударе.

Алый глаз — мигнул.

«Наследник... не атакует?» — прогудел Страж.

— Нет, — сказал Свиатогор. — Я — не вор. Я — сын этой земли. Сын тех, кто пал. Сын тех, кто забыл. Но я — пришёл. Я — нашёл Кузницу. Я — здесь.

Он положил меч на пол.

Перед Стражем.

— Испытай меня, — сказал он. — Не силой. А правдой.

Тишина.

Машины — гудели. Красные огни — мигали.

Страж — стоял. Его копьё — всё ещё было поднято. Его глаз — смотрел на Свиатогора.

Долго.

Очень долго.

Потом — копьё опустилось.

Алый глаз — сменил цвет. Стал — белым. Холодным, чистым, как зимнее солнце.

«Испытание — пройдено, — прогудел Страж. — Ты — не вор. Ты — Наследник. Воля — сильнее стали. Разум — быстрее руки. Ты — достоин».

Он шагнул в сторону.

И — опустился на одно колено.

Перед Свиатогором.

«Я — Страж. Моё имя — Перун-Семь. Я — служил Дивьим. Теперь — служу тебе. Приказывай, Наследник».

Свиатогор выдохнул.

Он не понимал, что только что произошло. Но он чувствовал — что-то изменилось. Что-то большое.

Он поднял меч.

— Встань, Перун-Семь.

Страж поднялся.

— Веди нас, — сказал Свиатогор. — Покажи, что может Кузница. Покажи, что мы можем сделать.

Страж кивнул.

И — развернулся.

«Идём, Наследник. В сердце Кузницы. Там — колыбель. Там — огонь. Там — то, что изменит мир».

Они шли долго.

Кузница оказалась больше, чем казалось. За главным залом — коридоры, уходящие вглубь земли, в стороны, вверх. Стены — гудели. Машины — мигали. Воздух — пах озоном и чем-то сладким, как перед грозой.

Перун-Семь шёл впереди. Его тяжёлые шаги — отдавались эхом. Его копьё — светилось, освещая путь.

Свиатогор шёл за ним. За ним — Добрыня, Боян, дружинники, дети.

Они прошли через залы, полные странных машин — одни плавили металл без огня, другие — резали воздух, как нож, третьи — шептали на забытых языках, словно молились.

Они прошли через сады — да, сады, под землёй, где росли деревья со светящимися листьями, где текли ручьи с водой, чистой, как слёзы, где цвели цветы, что не видели солнца тысячу лет.

Они прошли через залы памяти — где на стенах горели голограммы Дивьих, где звучали их голоса, где жили их лица. Свиатогор видел — мужчин и женщин, прекрасных, высоких, с глазами, полными знания. Они смотрели на него. И — улыбались.

«Это — наши отцы, — прошептал Боян. — Это — Дивьи. Это — те, кем мы могли быть».

Свиатогор не ответил. Он чувствовал — что-то сжимается в груди. Не страх. Не жалость. А — злость.

За них.

За то, что они погибли.

За то, что их забыли.

За то, что их дети — одичали.

Наконец — они дошли.

Сердце Кузницы.

Огромный круглый зал. В центре — Колыбель.

Она выглядела — как саркофаг. Длинный, из белого металла, с крышкой, что светилась изнутри. Вокруг — машины, трубы, кристаллы, что пульсировали, как сердца.

Рядом — Горн.

Огромная чаша, наполненная чем-то жидким, белым, горячим, как расплавленное солнце. Это и был **Сварожий огонь** — не просто алхимия, а сама суть, что Дивьи добывали из недр мира, что давала жизнь, что давала силу.

И — Наковальня.

Чёрная, матовая, с рунами, что переливались. На ней — лежали заготовки. Клинок. Нагрудник. Поножи. Шлем. Всё — незаконченное, ждущее руки мастера.

«Это — сердце, — сказал Перун-Семь. — Колыбель — создаёт воинов. Горн — даёт огонь. Наковальня — кует оружие. Ты — Наследник. Ты — мастер. Ты — творец».

Свиатогор подошёл к Наковальне.

Положил руку на неё.

И — почувствовал.

Не тепло. Не холод. А — знание. Как держать молот. Как бить. Как гнуть металл. Как вливать в него волю.

Это было не его знание. Это — знание Дивьих, что хранилось в Наковальне тысячу лет. И теперь — перешло к нему.

Он взял молот.

Тяжёлый, с рукоятью, что легла в руку, как влитой.

Посмотрел на заготовку клинка.

И — ударил.

Первый удар.

Металл — звякнул. Искры — брызнули. Но не обычные — белые, яркие, что висели в воздухе, как звёзды.

Второй удар.

Заготовка — дрогнула. И — начала менять форму. Под ударом, под волей, под огнём.

Третий удар.

И Свиатогор понял.

Он не просто кует меч.

Он кует — судьбу.

Каждый удар — это решение. Каждый изгиб — это выбор. Каждая искра — это жизнь, что родится от этого клинка.

Он бил.

Долго.

Час. Два. Три.

Дружинники смотрели, затаив дыхание. Боян — шептал что-то, словно молился. Добрыня — не сводил глаз. Дети — уснули, прижавшись друг к другу.

И — наконец.

Свиатогор опустил молот.

На Наковальне — лежал клинок.

Длинный, чуть изогнутый, с лезвием, что светилось изнутри, словно в нём горела звезда. Рукоять — из белого металла, с рунами, что переливались. На лезвии — имя, выкованное самим огнём.

«ЯРОСЛАВ»

«Клинок — готов, — сказал Перун-Семь. — Имя — твоё. Сила — Сварожья. Он — будет резать тьму. Он — будет жечь Навь. Он — будет первым».

Свиатогор взял клинок.

Почувствовал — как он лёг в руку, как стал продолжением её, как стал частью его.

Он взмахнул.

Воздух — рассёкся. И — на мгновение — в рассечении мелькнуло что-то. Не пустота. А свет. Чистый, яркий, как первый луч солнца после тысячи лет тьмы.

— Это — начало, — сказал Свиатогор.

Он повернулся к дружинникам.

— Завтра — мы выкуем ещё. Для каждого из вас. Завтра — мы наденем броню. Завтра — мы станем — другими.

Он посмотрел на Колыбель.

— А потом — мы создадим воинов. Таких, каких мир не видел. Таких, что будут выше нас. Сильнее нас. Быстрее нас. Таких, что поведут наши армии. Таких, что очистят галактику от тьмы.

Боян поднял голову.

— Как мы назовём их, Железный?

Свиатогор задумался.

И — ответил:

— Богатыри.

Они работали до рассвета.

Если вообще можно было назвать рассветом то, что происходило на поверхности, где солнце пробивалось сквозь пепельную пелену, как раненый зверь.

Свиатогор — ковал.

Он не уставал. Не хотел есть. Не хотел пить. Молот — стал его рукой. Горн — его сердцем. Наковальня — его волей.

Он выковал двенадцать клинков — по одному для каждого дружинника. Каждый — со своим именем, со своим характером, со своей силой. Добрыня получил «ДОБРОСЛАВ» — тяжёлый, широкий, для ближнего боя. Молодой Всеслав — «ВСЕСЛАВ» — лёгкий, быстрый, для точных ударов.

Он выковал двенадцать нагрудников — из того же металла, что и пластинка его отца. Тонких, лёгких, но прочнее любой стали. С рунами, что светились в темноте. С пластинами, что повторяли движения тела, как вторая кожа.

Он выковал двенадцать шлемов — с забралами, что опускались, с султаном из конского волоса, с наушами, что защищали от шёпота Нави.

И — он начал.

Начал — первого.

Колыбель — приняла его.

Не всего. Только — руку.

Свиатогор положил правую руку в Колыбель. Машины — зажужжали. Трубы — загудели. Кристаллы — засияли.

Он почувствовал — как что-то входит в его кровь. Не боль. А — изменение. Как будто каждая клетка его тела — перестраивается, усиливается, очищается.

«Первый этап — завершён, — сказал Перун-Семь. — Твоя кровь — изменена. Ты — теперь — больше, чем человек. Ты — Наследник в полной мере. Ты — можешь ковать других».

Свиатогор вытащил руку.

Посмотрел на неё.

Рука — не изменилась внешне. Но он чувствовал — она стала другой. Сильнее. Быстрее. Точнее.

Он сжал кулак.

Воздух — хрустнул.

— Это — только начало, — сказал он.

Он повернулся к дружинникам.

— Завтра — я начну с вас. По одному. Каждый — пройдёт через Колыбель. Каждый — станет — Богатырём.

Добрыня шагнул вперёд.

— Княжич... Это — безопасно?

Свиатогор посмотрел на него.

— Нет, — сказал он честно. — Дивьи — не знали, во что превратятся их дети. Они надеялись. Как и мы. Но знай, Добрыня: без этого — мы обречены. Навь — сильнее нас. Тварей — больше, чем нас. Острогов — не хватит. Молитв — не хватит. Нам — нужно стать другими. Нам — нужно стать — оружием.

Добрыня молчал.

Потом — кивнул.

— Я — первый, — сказал он. — После тебя.

Свиатогор положил руку ему на плечо.

— Ты — верный, — сказал он. — И ты — будешь — первым из моих воевод. Первым из Богатырей.

Рассвет — пришёл.

Если его можно было так назвать. Свет — стал чуть светлее. Пепельная пелена — чуть прозрачнее. Но солнце — всё равно не было видно.

Свиатогор вышел на поверхность.

Вдохнул.

Воздух — пах гарью, пеплом, гнилью. Но — ещё чем-то. Чем-то новым.

Надеждой?

Может быть.

За ним — вышли остальные. Боян, опираясь на посох. Добрыня, с новым клинком на поясе. Дружинники — с нагрудниками, что светились в предрассветной мгле. Дети — держась за руки взрослых.

Они стояли на пепелище Ирия.

И — смотрели на восток.

Туда, где всходило солнце.

— Что теперь, Железный? — спросил Боян.

Свиатогор посмотрел на него.

— Теперь — мы пойдём, — сказал он. — Не к звёздам — пока рано. Сначала — к соседям. К тем, кто выжил. К тем, кто прячется. К тем, кто ещё не знает, что боги — лживы. Мы — расскажем им. Мы — покажем им. Мы — дадим им выбор.

— А если они не выберут? — тихо спросил Добрыня.

Свиатогор помолчал.

— Тогда — мы заставим их, — сказал он. — Потому что у них — нет другого выбора. Либо — мы. Либо — Навь. Третьего — не дано.

И тут — они услышали.

Топот.

Много топота. Конского.

Свиатогор обернулся.

На холме, на том самом, где они вчера смотрели на пепелище, — появились всадники.

Много.

Не двенадцать. Не пятьдесят. Двести.

В чёрных одеждах. С секирами. С луками. С знамёнами — чёрными, с вышитым на них ликом Мораны.

И впереди — один.

Высокий. Худой. В плаще из вороньих перьев. С посохом, на конце которого — череп.

Вадим Древлянский.

Вождь древлян. Поклонник Нави. Тот, кто приносил жертвы Моране. Тот, кто верил, что только слияние с тьмой спасёт человечество.

Он остановил коня на гребне холма. Посмотрел вниз.

И — заговорил. Голос его — летел по ветру, чёткий, холодный, как лёд.

— Свиатогор! Сын Ярополка! Я — знаю, что ты нашёл! Я — чувствую, как проснулась Кузница! Моя Морана — шепнула мне!

Он поднял посох.

— Отдай мне Кузницу! Отдай мне огонь Дивьих! И я — пощажу тебя. Я — сделаю тебя — своим жрецом. Ты — будешь служить Нави — и ты — будешь жить.

Свиатогор смотрел на него.

Спокойно.

— Нет, — сказал он.

Вадим усмехнулся.

— Тогда — я — возьму её силой. У меня — двести воинов. У тебя — пятнадцать. Считай, Железный. Считай — быстро.

Свиатогор посчитал.

Потом — улыбнулся.

Впервые — за много дней.

— Ты — ошибаешься, Вадим, — сказал он. — У меня — не пятнадцать.

Он поднял руку.

И — сжал кулак.

Где-то в глубине Кузницы — откликнулся Перун-Семь.

И — из-под земли, из-под пепелища, из-под обломков терема — поднялся он.

Трёхметровый. Бронзовый. С алым глазом. С копьём, что горело, как звезда.

Страж.

Вадим — побледнел.

Его воины — зашептались. Некоторые — попятили коней.

— У меня — не пятнадцать, — повторил Свиатогор. — У меня — один. Но этого — хватит.

Он шагнул вперёд.

— Уходи, Вадим. Уводи своих воинов. И — скажи своей Моране: её время — прошло.

Вадим смотрел на него.

Долго.

Потом — развернул коня.

— Это — не конец, Железный, — бросил он через плечо. — Это — только начало. Я — вернусь. Не один. Со всеми племенами, что поклоняются Нави. С тысячами воинов. И тогда — посмотрим, кто кого.

Он ударил коня пятками.

И — ускакал.

За ним — его двести всадников.

Тишина.

Свиатогор смотрел им вслед.

— Он — вернётся, — тихо сказал Добрыня.

— Знаю, — ответил Свиатогор.

— И он — приведёт тысячи.

— Знаю.

— Что мы будем делать?

Свиатогор повернулся к нему.

В его глазах — горел огонь. Не Сварожий. А — другой. Тот, что сильнее.

— Мы — будем ковать, — сказал он. — Мы — будем ковать — Богатырей. Мы — будем ковать — армию. Мы — будем ковать — флот. И когда он придёт — мы — встретим его.

Он посмотрел на небо.

На пепельную пелену, что скрывала звёзды.

— А потом — мы — пойдём туда. К звёздам. И мы — найдём других. Таких, как мы. Тех, кто выжил. Тех, кто помнит.

Он поднял клинок.

«ЯРОСЛАВ» — засиял в его руке.

— И мы — сожжём Навь дотла.

Глава 3 - Молот и Секира

Они работали семь дней и семь ночей.

Кузница не знала усталости — её машины гудели ровно, без передышки, словно сердце великана. Горн — пылал белым огнём, что не гас даже в воде. Наковальня — звенела под молотом, и каждый удар отзывался в костях, как удар колокола.

Свиатогор — ковал.

Не только оружие. Не только броню.

Он ковал — людей.

Первым в Колыбель лёг Добрыня.

Он разделся донага — только набедренная повязка да вера в глазах. Лёг на белый металл саркофага. Посмотрел на Свиатогора.

— Если я умру, — сказал он тихо, — похорони меня с мечом в руке.

Свиатогор кивнул.

— Ты не умрёшь.

Он опустил руку на консоль.

Машины — взвыли. Трубы — запели. Свет — хлынул из Колыбели, такой яркий, что пришлось отвернуться.

Добрыня — закричал.

Не от боли. От перемены. От того, что его тело — разбиралось на части и собиралось заново. Что его кровь — горела. Что его кости — переплавлялись. Что его мышцы — переплетались с чем-то новым, с чем-то, чего не было в человеке со времён Дивьих.

Крик длился долго.

Потом — стих.

Свет — погас.

Из Колыбели — поднялся он.

Добрыня. Но — не тот Добрыня, что лёг.

Выше на голову. Шире в плечах. Кожа — чуть темнее, с бронзовым отливом, словно в неё влили расплавленную медь. Глаза — горели янтарём, в темноте светились, как у волка. Мышцы — перекатывались под кожей, как живые, готовые в любой момент разорвать любую цепь.

Он посмотрел на свои руки.

Сжал кулак.

Воздух — хрустнул.

— Княжич, — сказал он. Голос — ниже, гулче, с металлическим оттенком. — Я... я чувствую всё. Я слышу, как бьётся сердце у каждого в этом зале. Я чувствую, как течёт Сварожий огонь в Горне. Я... я — другой.

Свиатогор подошёл.

— Ты — первый, — сказал он. — Ты — Добрыня Белый. Воевода. Первый из Богатырей.

Он протянул ему клинок — «ДОБРОСЛАВ».

Добрыня взял его.

И — рассмеялся.

Впервые за много лет.

Один за другим — дружинники ложились в Колыбель.

Каждый — кричал. Каждый — менялся. Каждый — становился другим.

Всеслав — стал выше, быстрее, с глазами, что видели в темноте, как днём. Его клинок «ВСЕСЛАВ» — лёг в руку, как родной.

Остальные одиннадцать — прошли через перемену. Каждый — получил своё имя. Каждый — получил свой клинок. Каждый — стал Богатырём.

Двенадцать.

Двенадцать воинов, каких мир не видел тысячу лет.

Высоких. Сильных. Быстрых. С глазами, что горят в темноте. С кожей, что держит стрелу. С волей, что не знает страха.

Свиатогор смотрел на них.

И — чувствовал.

Не гордость.

Ответственность.

Он создал их. Он изменил их. Он — в ответе за то, кем они станут. За то, что они сделают. За то, кем они могут стать, если потеряют путь.

— Слушайте меня, — сказал он.

Двенадцать пар горящих глаз — повернулись к нему.

— Вы — больше не люди. Но вы — и не боги. Вы — Богатыри. Первые из тех, кого мы создадим. Ваша сила — не для того, чтобы править. Не для того, чтобы убивать. Ваша сила — чтобы защищать. Чтобы вести. Чтобы нести свет туда, где тьма.

Он поднял «ЯРОСЛАВ».

— Клянётесь?

Двенадцать кулаков — поднялись.

— Клянёмся! — прогремело в зале. — Роду! Железному! До конца!

На восьмой день — пришёл он.

Свиатогор почувствовал его раньше, чем увидел.

Не Колыбель. Не машины. А — земля.

Она дрогнула. Не от шагов Стража. От чего-то иного. От чего-то, что шло по поверхности, по пепелищу, по обломкам Ирия.

Он поднялся на холм.

И увидел.

Человек.

Огромный. Даже издалека — огромный. Выше любого из новых Богатырей. Широкий, как дверь в княжеский терем. Плечи — как у быка. Руки — как брёвна. Он шёл медленно, тяжело, каждый шаг — оставлял вмятину в пепле.

На его спине — висел молот.

Не обычный молот. Огромный, с рукоятью в рост человека, с бойком, что, казалось, был выкован из обломка брони Курганника. Металл — тёмный, матовый, с рунами, что светились тусклым зелёным светом.

Человек остановился у подножия холма. Посмотрел на Свиатогора.

Его лицо — было простым. Широким, с тяжёлой челюстью, с маленькими, глубоко посаженными глазами. Не умными — спокойными. Как у камня. Как у горы. Как у того, что знает свою силу и не нуждается в том, чтобы её доказывать.

— Ты — Железный? — спросил он. Голос — низкий, как гудение земли перед землетрясением.

— Я, — ответил Свиатогор.

— Меня зовут Микула. Я — кузнец. Из северян.

Он помолчал.

— Я — слышал, как стучит твой молот. Через три дня пути. Я — шёл на звук.

Свиатогор смотрел на него.

— Зачем?

Микула пожал плечами. Жест — тяжёлый, как всё в этом человеке.

— Я — кузнец, — повторил он. — Мой молот — стучит. Твой — стучит. Я — хочу посмотреть, кто кует громче.

Свиатогор усмехнулся.

— Спускайся.

Микула спустился в Кузницу.

Он шёл по залам, не удивляясь. Видел машины — кивал. Видел сады — кивал. Видел голограммы Дивьих — остановился, посмотрел долго, потом сказал:

— Красивые были. Жаль, что сдохли.

Добрыня — фыркнул.

Микула дошёл до сердца Кузницы. Увидел Колыбель. Горн. Наковальню.

И — замер.

Он смотрел на Наковальню долго. Очень долго.

Потом — подошёл.

Положил руку на неё.

И — улыбнулся.

Впервые.

— Она — живая, — сказал он тихо. — Она — помнит.

Свиатогор подошёл.

— Что ты чувствуешь?

Микула посмотрел на него.

— Всё, — сказал он. — Я чувствую — как металл дышит. Как огонь думает. Как руны — поют. Я — кузнец, Железный. Но я — никогда не чувствовал такого. Это — как... как будто я нашёл дом.

Свиатогор кивнул.

— Тогда — куй.

Микула ковал, как дышал.

Его молот — падал на наковальню, и каждый удар — был как удар сердца земли. Он не знал рун Дивьих. Не знал их языка. Но он — чувствовал металл, как никто другой.

Он выковал себе новый молот — «СИЛИЧ», по имени своего деда. Боек — из того же металла, что и броня Курганников. Рукоять — из белого дерева, что росло в подземных садах.

И — он попросил.

— Железный, — сказал он. — Пусти меня в Колыбель.

Свиатогор посмотрел на него.

— Ты — понимаешь, что это? Это — не просто сила. Это — перемена. Ты — не вернёшься прежним.

Микула кивнул.

— Я — знаю. Но я — хочу ковать. Не как человек. А как — гора. Как — камень. Я — хочу, чтобы мой молот — бил так, чтобы земля дрожала. Чтобы мои руки — гнули металл, как воск. Чтобы я — стал тем, кем должен был родиться.