- -
- 100%
- +
– Тётушка, – сказала она, – намедни мне приснился вещий сон.
– То, о чём ты говоришь, – отвечала старушка, – случается порой, когда боги общаются в ночной тиши с полюбившимися им смертными.
– Представь, – продолжала Ио, – я увидела себя на ложе совсем нагую, и рядом со мной возлежал юноша необыкновенной красоты. Никогда ещё мне не было так хорошо и так сладостно, как в ту минуту.
Седовласая нимфа с сомнением покачала головой и заметила:
– Доченька, этот сон, хотя и не вещий, но и не совсем пустой. И приснился он тебе кстати. Вижу, что ты стала взрослой, и пора открыть тебе глаза на некоторые условности. Прежде всего, пообещай мне, что никогда, ни при каких обстоятельствах не совлечёшь с себя одежду при мужчине.
– Право, тётушка, – удивилась Ио, – не возьму в толк, о чём ты говоришь. До сегодняшнего дня я раздевалась только во время купания. Что за беда, если в эту минуту меня увидит мужчина? Разве не такой же он человек? Или во мне есть что-то безобразное?
– Напротив, – вздохнула наставница, – прелесть твоя так очевидна, что может стать соблазнительной. И потому я запрещаю тебе делить ложе с кем бы то ни было, а пуще всего – с мужчиной. Обещай мне это.
– Твои наказы, тётушка, для меня закон, – улыбнулась Ио. – Постараюсь не забыть из них ни одного слова.
– Ну и ступай с богом, – с облегчением произнесла старушка.
Судите сами, какова была польза от такого наставления!
Увидев, что ему нечего опасаться с этой стороны, лукавый Зевс решил приступить к осуществлению своих замыслов. Чтобы не вызывать подозрений в ревнивой супруге Гере, Вседержитель объявил однажды, что отправляется на пир в страну блаженных эфиопов, а сам, приняв образ красивого юноши, перенесся поближе к Аргосу и укрылся в пастушеской лачуге неподалёку от того места, где его дочь Артемида собиралась начать охоту.
Между тем беспечная Ио привязала к ногам сандалии и наполнила колчан пернатыми стрелами. Приготовляясь к погоне за дичью, она, конечно, не подозревала, что ей самой предстоит в этот день стать добычей небожителя и что уже выпущена приманка, которая завлечёт её в расставленные силки.
Едва нимфы вступили в лес, перед ними появился красавец-олень.
– Вот трофей, который по праву принадлежит мне! – воскликнула Ио.
Она спустила собак и лёгкая, как ветер, помчалась вслед за ними.
Хитрый олень, петляя между деревьями, постарался заманить охотницу поглубже в чащу и тут скрылся с глаз долой. К довершению несчастья разразилась гроза. Ливень припустил с такой силой, что промочил бедняжку с ног до головы. Она стала оглядываться в поисках укрытия и вскоре набрела на пастушескую лачугу. Принцесса постучала в дверь и жалобно попросила о помощи.
Сердобольный пастушок немедленно отворил девушке (он уже давно поджидал её). Несчастная так промокла и продрогла, что зуб у неё не попадал на зуб.
– Ах ты, горемычная! – всплеснул руками хозяин дома, – скорее выпей горячего вина, сними одежду и ложись в мою постель. А я пока что высушу твоё платье у огня.
– Ты добрый человек, – прошептала Ио, – но я не могу сделать того, что ты просишь. Моя тётушка строго запретила мне раздеваться перед мужчинами. Позволь погреться у твоего очага, а после я пойду своей дорогой.
– Что за нелепая спешка! – возразил юноша. – Я, конечно же, не стану навязывать своё гостеприимство силой, но, право, твоя стыдливость не доведёт до добра. Обсушись, погрейся, а там видно будет. Не думаю, что тётушка имела в виду мокрую одежду. Но, чтобы совершенно успокоить тебя, я выйду за дверь.
И он сделал всё так, как говорил. А поскольку никто теперь её не видел, Ио спокойно разделась и забралась под одеяло (постелью пастуху служила медвежья шкура, брошенная прямо на пол). Вернувшись, хозяин дома развесил у очага мокрую одежду и предложил Ио вина с сыром. Затем он стал готовиться ко сну – достал из сундука ещё одну шкуру, расстелил её рядом с той, на которой лежала гостья, и прикрыл половинкой её одеяла.
– Постой-ка! – всполошилась девушка, – уж не собираешься ли ты уложить меня на своё ложе?
– А в чём дело? – спросил пастух. – Сама видишь – дом мой слишком мал. Где бы я не устроился, всё равно окажусь рядом.
– Но тётушка запретила мне делить ложе с мужчиной!
– Ну и на здоровье, – пожал плечами юноша, – у тебя своя шкура, а у меня – своя. Вот и выходит, что каждый спит на своей постели. А одеяло одно на двоих, потому что другого у меня нет.
Обезоружив Ио своими доводами, хитрец взялся за дело, то есть принялся обнимать и целовать гостью.
– Что это ты делаешь? – удивилась та.
– Растираю тебе кожу и согреваю её своим дыханием. Неужели тётушка наложила запрет и на это?
– Нет, ни о чём подобном она не говорила, – призналась Ио.
– Так в чём же дело? – обрадовался молодец и стал настойчиво стучаться в приоткрывшиеся уже наполовину двери. Простушка Ио, хотя и была немало удивлена происходящим, в конце концов всё же впустила его. И можете не сомневаться, – отведав неведомого угощения, она в другой раз уже не спрашивала: «Кто там?», а как радушная хозяйка открывала по первому требованию, так что пастух всю ночь вольготно гонял своё стадо на её лугах.
Проснувшись на другой день, Ио призналась новому дружку, что провела прекрасную ночь.
– А я-то, глупая, – сказала она в сердцах, – думала, что знаю наперечёт все игры. А оказывается, самой интересной меня не научили!
– Не беда, – успокоил её пастух, – я научу тебя всем играм, которые знаю сам. Они покажутся тебе не менее занимательными.
– Вот будет мило! – захлопала в ладоши Ио.
Проказник так задурил ей голову, что она и думать забыла о своих подругах, а также о том, что ей давно пора возвращаться домой. Зевс тоже был не прочь продлить свои заботы, но неотложные дела призывали его на Олимп. Поэтому, не долго думая, он обратил Ио в прекрасную белоснежную корову и пустил её пастись на лугу с остальным стадом. Так, решил он, будет удобнее всего скрыть свою новую любовь от слепой ревности старых жён.
Но недаром говорят, что задумывающий дело слишком хитро, сам же себя и обманывает! Прежде всего, свидание Зевса с Ио уже не было тайной. Накануне вечером, едва Громовержец удалился с Олимпа, сластолюбивая Деметра, тщетно ожидавшая его в своём чертоге, велела закладывать колесницу и отправилась вслед за неверным любовником. Неслышимая и невидимая, она подслушала весь разговор Крониона с совращаемой им девушкой и была немало раздосадована его изменой. Впрочем, Деметра благоразумно затаила свой гнев. Встретившись утром с Герой, она, как бы невзначай, заметила ей:
– Ты всё сердишься на меня, сестра, и делаешь это совершенно напрасно, поскольку не я теперь приманиваю твоего супруга.
– Вот ещё! – надменно отвечала Гера, – да будет тебе известно, что я никогда не обращаю внимания на подобные пустяки. Как бы далеко не удалялся от меня Зевс, он всегда возвращается обратно. И это не удивительно! Ибо нельзя бесконечно кормить орла мошками, а льва – мышами.
– Возможно-возможно, – усмехнулась Деметра. – Но со вчерашнего дня наш повелитель всему остальному предпочитает коровье молочко. Если не веришь мне, то слетай к Аргосу – там он прячет своё стадо. Обрати особенное внимание на белую тёлку. Сдаётся мне, что сегодняшней ночью он не раз прикладывался к её сосцам!
Разбудив, таким образом, змею ревности в сердце соперницы, Деметра удалилась в свой чертог и стала ждать, что случится дальше. А Гера, не откладывая дела в долгий ящик, отправила в Арголиду свою наперсницу Ириду. Рассмотрев всё хорошенько, та донесла богине, что неподалёку от города спрятано небольшое стадо, и в нём есть великолепная белая корова с длинными загнутыми рогами. Сообразив, что Деметра её не обманывает, и что супруг затеял новые шашни со смертной, волоокая дочь Крона пришла в неописуемую ярость. Некоторое время она размышляла, как ей лучше поступить – сразу ли наказать бессовестную разлучницу смертью или прибегнуть сначала к хитрости, чтобы потом полнее утолить свою месть. Наконец она решила, что второй путь много безопаснее и надёжнее. Придав лицу кроткий вид (насколько позволяла душившая её злоба), повелительница богов отправилась в покои мужа. Зевс пребывал там в самом весёлом и добродушном настроении.
Усевшись неподалёку с рукоделием, Гера принялась тихонечко вздыхать, то и дело смахивая со своих прекрасных глаз жемчужные слезинки.
– Что за кручина постигла тебя, моя любимая сестра? – спросил тронутый её печалью супруг, уже наполовину запутавшийся в расставленных для него сетях.
– Утром приходила Деметра, – отвечала хитрая богиня, – и хвасталась рубиновым ожерельем. Вот мне и грустно от того, что другим ты даришь сверх всякой меры, а я, твоя законная жена, даже слова ласкового порой не слышу!
– Есть о чём расстраиваться! – усмехнулся Кронион. – Осуши слёзы и проси у меня всего, чего пожелаешь. Клянусь Стиксом, нет такой драгоценности, которую бы я не отдал по первому твоему требованию!
– Тогда, – воскликнула с торжеством Гера, – подари мне белую тёлку из твоего аргосского стада.
– Какой тебе в ней прок? – нахмурился Зевс, – лучше загляни в мою сокровищницу и выбери что-нибудь воистину ценное!
– А мне ничего другого не надо!
– Право, ты не знаешь, от чего отказываешься!
– Неужели, ты возьмёшь своё слово назад? – усмехнулась богиня.
– Отнюдь! – воскликнул Зевс грозно. – Бери, просимое, и ступай прочь. Но не говори потом, что это я экономлю на подарках.
– Не беспокойся, – заверила дочка Крона. – Мне известно, как высоко ценишь ты эту смазливую тёлку.
И она поспешно вышла из чертогов рассерженного супруга.
2
Завладев бедняжкой Ио, которая даже слова не могла сказать в своё оправдание, жестокосердная Гера велела охранять её великану Аргусу. Трудно было найти лучшего стража! Мало того, что этот исполин ростом и силой был под стать могучему циклопу, он ещё к тому же отличался редкой суровостью и неподкупностью. Вместо двух глаз Аргус имел целую сотню, рассыпанную по всему его телу: глаза были на руках, ногах, груди и даже на ягодицах, выставленных по этому случаю на всеобщее обозрение. Пока одни глаза Аргуса отдыхали, другие бодрствовали. Мыслимое ли это дело – бежать от такого тюремщика? Так бы и пришлось несчастной Ио коротать до самой смерти свой век в образе коровы, если бы Зевс не послал ей на помощь своего сына Гермеса.
Выждав до вечера, Гермес вдруг явился в Арголиде и как ни в чём не бывало направился к Аргусу. Великан сурово сдвинул все свои брови и произнёс с неприязнью:
– Только тебя здесь не хватало, Трисмегист! Вечно ты лезешь не в своё дело.
– И ты туда же, Аргус! – вздохнул Гермес и с видом крайнего утомления уселся неподалёку от Ио. – Мало того, что Зевс в конец замучил меня, гоняя по всему свету, ещё и старые друзья начинают шпынять, едва увидев. Воистину, я несчастнейший из всех олимпийцев! Днём бегаю без устали, исполняя поручения отца, а ночью тружусь на дядю – провожаю в Аид души умерших. А это, скажу тебе по секрету, сущее наказание, а не работа! Мёртвые ведь, как слепые кутята, тычутся в разные стороны и воют без умолку. И какая мне от всего этого выгода, скажи, пожалуйста? Одни оговорки и обиды!
– Не старайся разжалобить меня, Трисмегист, – сухо отвечал Аргус, – а лучше сразу лети туда, откуда явился. Девчонки этой вам не видать как своих ушей. Я с неё глаз не спущу, пусть хоть весь мир трещит по швам и летит в тартарары.
– Само собой, мой друг, – покачал головой Гермес. – Я и сам знаю, что украсть что-нибудь из-под твоего носа просто немыслимо. Немного посижу и отправлюсь. Одного я только не возьму в толк – к чему нам гавкаться, как собакам, из-за паршивой коровы? Разве не собратья мы по несчастью? Ты наказан тем, что принуждён стеречь её, не зная отдыха ни днём, ни ночью. Я же, несчастный, несу двойной груз невзгод. Ведь мне строжайше приказано не возвращаться без неё на Олимп!
– Пропащее твоё дело, Трисмегист, – самодовольно ухмыльнулся Аргус, – только попробуй подойти, и я снесу тебе голову вот этой дубиной. И пусть я не буду больше сыном Геи, если ты после этого не отправишься на тот свет, хоть и считаешься бессмертным богом. Благо, дорогу ты уже знаешь и доберёшься без провожатых!
Услыхав эту угрозу, Гермес тяжело вздохнул и поник головой.
– Скажи-ка мне, друг, – спросил он, – в старые времена тебе приходилось исполнять подобные поручения?
Хитрый Гермес не без умысла задал этот вопрос. Уж он-то знал слабое место в душе великана и умел его разговорить! Как и многие старики, изрядно повидавшие на своём веку (а почтенный страж принадлежал к первому поколению богов), Аргус любил при случае поругать молодёжь, а в особенности Зевса, которого он откровенно не жаловал. Так и сейчас он немедленно оседлал своего любимого конька и, прежде чем ответить Гермесу, громко расхохотался.
– Вот и видно, что ты ещё молокосос, Трисмегист, – сказал Аргус, вдоволь насмеявшись. – Да разве при прежних царях случалось этакое непотребство, чтобы два бога мозолили себе зады возле какой-то коровы? Брачные узы считались священными. А нынче, скажи на милость, разве не сошли все с ума? Зевс перебрюхатил на Олимпе всех богинь. Теперь он взялся за смертных. Очень мило! Намедни мне говорят: «Вседержитель наслал на землю потоп. Какой ужас! Там не осталось ни одного человека!» Не берите в голову, говорю, такие пустяки. Не пройдёт и года, как он заселит её вновь. А то кого же он будет таскать к себе в постель, если все бабёнки переселятся в царство Аида?
– Увы, – поддакнул Гермес, – целомудрие нынче не в почёте. А в последнее время в особенности! Ты ещё не слыхал о весёлой каверзе, которую наши богини подстроили Пану? Если у тебя есть желание, то послушай.
Аргус не возражал и Гермес начал свой рассказ: «Так вот, собрались раз Амфитрита, Афродита и Эос и начали, по своему обыкновению, перемывать косточки всем родным и знакомым. Слово за слово, зашёл у них разговор о воздержании. Афродита и говорит:
– С какой стороны не возьми, милые подруги, а выходит, что остались среди богинь только две девственницы: Афина и Артемида, да и те, между нами говоря, с придурью.
– Как это две, когда есть ещё одна! – воскликнула Амфитрита. – Ведь вы забыли про Пана!
Услыхав шутку, Эос и Афродита долго смеялись. Это и впрямь было очень забавное замечание. Пан, как тебе, Аргус, наверно, известно, совсем не блещёт красотой: ноги у него козлиные, тело покрыто шерстью, и к тому же он рогат от рождения – явный признак, что ему не суждено счастье в любви. Матушка его Дриопа забеременела им от пьяного сатира, а после раззвонила по всему свету, что отцом ребёнка будто бы был я. Ничего более нелепого она не могла выдумать! Но, как бы то ни было, она первая от него убежала, и с тех пор ни одна женщина не приближалась к Пану даже на расстояние полёта стрелы.
Нахохотавшись досыта, Эос говорит:
– Нехорошо смеяться, любезные подруги, над тем, кто обижен судьбой. Лучше давайте подумаем, как нам исправить эту несправедливость.
– Дело это не так легко устроить, как кажется, – возразила Амфитрита, – но ради удовольствия увидеть Пана за любовными утехами, я готова немного потрудиться. Только одно сомнение меня останавливает: есть ли у него то, что мы, грешные, больше всего ценим в мужчинах?
– Насчёт этого можешь не беспокоиться, – отвечает Эос, – я не раз видела по утрам, как Пан лежит, разбросавшись, на своём ложе, и поэтому могу смело утверждать: если бы его собственное достоинство было так же велико, как его мужское, мы бы давно имели его на месте Зевса. Но, увы, он слишком робок!
– Не беда! – говорит Афродита. – Мой сынок живо излечит его от чрезмерной скромности. Но с кем бы нам случить этого козленка?
Тут все три проказницы надолго задумались. Вдруг Амфитрита всплеснула руками и вскричала:
– До чего же мы глупы, сёстры! А нимфы Артемиды на что?
– И правда! – со смехом поддержала Афродита. – Сколько их без толку бегает по всей Аркадии! Пусть хоть одна потрудится во славу моего имени! А заодно проучим гордячку Артемиду!
Это соображение прибавило богиням энергии. Афродита тут же позвала Эрота и стала объяснять ему их замысел. Разбитной мальчишка понял всё, прежде, чем она успела сказать три слова, и, конечно же, согласился участвовать в их проделке.
Договорившись обо всём, они гурьбой отправились в Аркадию, где бедняга Пан спокойно пас коз, не подозревая о сложившемся против него заговоре. Богиням Эрот велел скрыться возле источника, где обыкновенно купались нимфы, а сам отправился к сыну Дриопы и приветствовал его со всей возможной предупредительностью.
– И тебе того же желаю, мой друг, – отвечал ему Пан, – какие дела завлекли тебя в нашу глушь? Надеюсь, что приятные?
– Как тебе сказать? – хитро подмигнул ему Эрот, – мои дела везде одни и те же: соединять любящие сердца моими стрелами. Просто раньше мне было недосуг заняться тобою, а теперь, кажется, время пришло.
– Напрасно ты так шутишь со мной, Эрот, – печально вздохнул Пан, – или ты не видишь, как я уродлив? Зачем же говорить мне о любви?
– Э! – небрежно отмахнулся маленький шалопай, – не обижайся, братец, но ты ничего не смыслишь в женщинах. Иначе ты бы знал наверняка, что нет такого урода, какого они отказались бы приласкать при случае. Любовь вообще чуждается рассудка, а любовь нимф в особенности. Ты только войди в их положение – кого они видят, кроме медведей, волков, да самих себя? А природа между тем берёт своё: весною бедняжек охватывает неясное томление, по ночам снятся мучительные сладостные сны, сердца их трепещут, на устах играет рассеянная улыбка, дыхание учащается, щёчки вспыхивают стыдливым румянцем, душа переполняется предчувствием чего-то необыкновенного. Короче, любовь уже созрела в их сердцах и готова излиться на первого встречного. И кому какое дело, что встречный этот волосат и рогат?
– Когда бы оно так было! – откликнулся несчастный пастух.
– Всё так и только так! – заверил его Эрот. – Скажу тебе даже больше: одна из здешних нимф сохнет по тебе уже третью неделю, но всё не решается открыться. Видно считает себя недостаточно красивой!
– Невероятно! – удивился Пан.
– Напротив, всё идёт обычным чередом, мой милый. Но не хочешь ли ты взглянуть на неё?
– А это можно? – робко поинтересовался бедный влюблённый.
– Нет ничего проще! Она купается сейчас в источнике. Доверься мне, и я сведу вас в тихом местечке.
– А как её имя?
– Сиринга.
– Звучит как сладкая музыка, – прошептал пастух.
– То ли ещё заиграет в тебе, когда она поцелует тебя и нежно прижмётся бёдрами! – посулил Эрот. – Пойдём скорее к источнику, дабы ты мог усладить свой взор зрелищем её красоты!
Говоря так, проказник схватил ошалевшего Пана за руку и потащил в тот укромный уголок леса, где легконогие нимфы любили совершать омовение после охоты.
Теперь представь себе, Аргус, картину, открывшуюся перед глазами бедняги: семь или восемь прекрасных обнажённых девушек, не имеющих в себе никакого изъяна, плещутся в ручье или лежат на траве в живописных позах. Тут есть от чего тронуться умом, а что до нашего влюблённого, так он просто рехнулся от восторга. Но пока Пан, забыв обо всём, наслаждался своим счастьем, коварный Эрот извлёк из колчана стрелу и пустил её прямиком ему в сердце. Наш рогатый воздыхатель мгновенно пришёл в неизъяснимое возбуждение и выскочил из кустов с такой стремительностью, словно он был лев, бросающийся на добычу. Нимфы, внезапно увидев его перед собой, завопили от ужаса. Они сразу догадались, какая опасность им угрожает! Даже если бы весь облик Пана, то есть горящие глаза и всклокоченная шерсть, не говорили им слишком ясно о его замыслах, один вид его готового к бою копья мог навести трепет на кого угодно. Сиринга, крича громче всех, отпрыгнула назад, и Эрот, метивший в неё стрелой, промахнулся, что случается с ним чрезвычайно редко. Пущенная им стрела унеслась в одну сторону, а нимфа бросилась наутёк в другую. Пан припустил за ней, и оба они в одно мгновение скрылись из глаз.
Три насмешницы, устроившие для себя весь этот спектакль, были сильно раздосадованы его внезапным окончанием и принялись бранить Эрота за нерасторопность.
– Слов нет, милые тётушки, – согласился легкокрылый мальчишка, – я виноват перед вами. Но не будем терять времени и посмотрим, чем кончится эта охота.
– И правда, подруги, – заметила Афродита, – не всё ещё потеряно. Давайте поднимемся на облако и оглядимся. Очень может быть, что наш козлёнок ещё не успел покрыть свою подружку. Тогда мы увидим то, ради чего здесь собрались.
Вся компания вознеслась на облако и сразу увидела бегущих. Пан, делавший огромные прыжки, почти догнал Сирингу и готовился схватить её за развевающиеся волосы, а та убегала с таким отчаянным криком, словно за ней гналась сама смерть.
– Бедняжка, – вздохнула Эос, – мне даже стало жаль её: быть подмятым таким чудовищем совсем не сладко.
– Пустое! – легкомысленно тряхнула головой Амфитрита. – Мужчина лишь в первом порыве напорист как булат. Получив желаемое, он млеет и становится мягче воска. Сколько раз я принимала на ложе Посейдона, пришедшего ко мне в блеске молний и реве урагана, и он всегда уходил от меня усмирённым и ласковым, как весенний бриз.
– Да и было бы, о чём жалеть! – подхватила Афродита. – Кроме глупого её девства Пан уж верно ничего не унесёт с собой. А этот груз, конечно, не из тех, что красят женщину.
Болтая таким образом, богини наблюдали за Сирингой. Между тем нимфа добежала до берега Алфея, упала на колени и стала молить о помощи.
– О, быстроструйный Алфей, – прошептала она, – ты видишь мою боль и мою печаль. Прими же меня к себе, как принимал всегда! Скрой меня от глаз насильника, ибо я готова скорее умереть, чем достаться ему на поругание!
Не успела она договорить последнее слово, как руки её вытянулись вверх, ноги ушли под воду, тело съёжилось, округлилось, и Сиринга на глазах изумлённого Пана обратилась в тростник. Лишь его он и смог обнять, когда добежал до реки…
– Несчастная девушка! – вздохнула Эос.
– Не стоит её жалеть, – презрительно сказала Афродита, – она поступила как последняя дура. Что теперь прикажете делать с Паном?
– Предоставьте его мне, – попросил Эрот.
Слетев с облака, хитрец явился перед несчастным влюблённым.
– Взываю к твоей совести, Эрот! – завопил пастух. – Разве не ты говорил мне о любви этой нимфы? И что же вышло на самом деле? Она изменила облик, лишь бы не знаться со мной!
– Всему виной твоё нетерпение, – возразил Эрот, – и пусть это послужит тебе уроком на будущее. Видишь сам – женщины не любят излишней спешки. Но не следует терять аппетита от того, что на земле стало одной красоткой меньше. Лучше срежь этот тростник, потом склей друг с другом трубочки разной длины. Подуй в них, и ты услышишь голос Сиринги. Что-то она нам скажет?»
– Вот какая история, Аргус, случилась у нас на днях, – закончил свой рассказ Гермес.
– Определённо, вы не теряете время даром, – заметил великан. – Но что же Пан?
– С ним всё в порядке, – усмехнулся Гермес. – Пан поступил так, как велел ему Эрот. Оказалось, этот глупый тростник ещё на что-то годится. Пан склеил из него свирель, и теперь его игра у нас в большой моде. Кифара Аполлона забыта, а сам он готов волосы рвать от досады. И поделом – пусть не задаётся! Однако, не сыграть ли тебе что-нибудь? Есть у меня и лира и свирель. Что тебе больше по вкусу?
– Лиру я уже слыхал, – ответил Аргус, – а свирель пока не приходилось.
– Тогда прочисти свои уши и одари меня вниманием!
С этими словами Гермес вытащил пастушескую свирель и приложил её к губам. Над землёй поплыли звуки столь сладостные и чарующие, что Аргус забыл от восторга обо всём окружающем. Быть может, это покажется неожиданным, но великан умел наслаждаться музыкой, а Гермес имел славу одного из лучших музыкантов Олимпа. С упоением требовал Аргус, чтобы Гермес играл ещё и ещё. А тот, не обращая внимания на усталость, извлекал из своей свирели всё новые и новые пассажи. Наконец он заиграл тихую, баюкающую мелодию, от которой глаза Аргуса стали закрываться один за другим. А Гермес всё играл и играл. От его колыбельной заснула вся округа: птицы попадали на землю, деревья перестали шелестеть, а бабочки порхать, Ио уткнулась носом в землю, Аргуса же впервые в жизни сморил сон.
Заметив это, коварный Гермес некоторое время любовался на дело своих рук; потом, бесшумно ступая, подкрался к своему недругу и одним ударом меча снёс ему голову. Покончив с великаном, Гермес разбудил Ио, нагнулся к её уху и прошептал:
– Вот что, красотка, если ты не прочь избавиться от своих рогов, то беги скорее отсюда. А там решим, что нам с тобой делать.
3
Поздно ночью Зевс незаметно прилетел в Арголиду и стал совещаться с Гермесом о том, как им вести дела дальше.
– Вся беда в том, – вздохнул Вседержитель, – что я связан нерушимой клятвой и не могу вернуть этой девушке прежнего облика.