Символ разума

Глава 2. Профиль пустого места

Четверг начался с того, что Юра трижды переложил визитку из одного кармана в другой.

Сначала она лежала в нагрудном, по соседству с проездным билетом. Затем перекочевала в джинсы, поскольку нагрудный карман некрасиво оттопыривался, из-за чего Юра выглядел нелепо. Потом отправилась обратно, потому что в джинсах карточка нещадно мялась о связку ключей. В итоге он сунул её во внутренний карман куртки, поближе к телу, и благополучно забыл о ней до самой остановки.

Маршрутка привычно тряслась на пересечении трамвайных путей. За окном проплывал знакомый город, но сегодня Юра смотрел на него иначе — взглядом человека, у которого в кармане лежит приглашение туда, где ему, возможно, наконец объяснят, почему его собственная голова работает через пень-колоду. Он старался не строить никаких прогнозов. Точнее, всё-таки строил, но тут же ловил себя на этом и мысленно одёргивал, как одёргивают руку от раскалённой конфорки. Ожидания — это ситуация, когда ты заранее знаешь форму ответа. Юра же не знал даже формы вопроса.

Он вышел на две остановки раньше положенного. Просто для того, чтобы немного пройтись. Осень за какие-то четыре дня успела перейти в ту свою стадию, когда листья уже не опадают, а лежат под ногами влажным, плотно слежавшимся ковром. Они пахли не гнилью, а чем-то железистым — словно старая медная монета, которую положили на язык. Воздух стоял густой и холодный, отчего каждый вдох ощущался как глоток ледяной воды из-под крана — с характерным привкусом водопроводных труб.

Нужный институт прятался в глубине, за парой извилистых поворотов в лабиринте дворов. Его встречал не парадный фасад с массивными колоннами, а тыльная сторона здания: облезлая штукатурка, ржавая пожарная лестница и тяжёлая дверь с кодовым замком, прямо на котором кто-то нарисовал маркером стрелку с короткой подписью «сюда». Юра в нерешительности постоял перед входом, переминаясь с ноги на ногу. Из-за угла тянуло знакомым запахом общепита — пережаренным подсолнечным маслом и разваренной капустой.

Он набрал код. Дверь громко щёлкнула и поддалась с тем особым, тугим сопротивлением, которое всегда бывает у створок, явно не рассчитанных на частое использование.

Внутри пахло старым линолеумом, нагретой пылью и какой-то въедливой химией — то ли лабораторными реактивами, то ли свежим пластиком. Длинный коридор давил низкими потолками. Из-за тусклых ламп дневного света всё вокруг приобретало слегка зеленоватый, болезненно-больничный оттенок. На стенах висели расписания занятий, объявления о грядущих конференциях и пожелтевшие от времени плакаты со сложными формулами, которые Юра при всём желании не смог бы разобрать. Мокрые подошвы ботинок оставляли на светлом линолеуме чёткие тёмные следы.

Указанный на визитке кабинет находился в самом конце коридора, сразу за поворотом. На двери висела скромная распечатка: «Отдел нелинейного обучения. Вход строго по записи». Чуть ниже кто-то приписал от руки: «Юра, заходите, можете не стучать». Надо же, его ждали. Значит знали, что придёт.

Он шагнул внутрь.

Комната оказалась значительно меньше, чем он предполагал. Основное пространство было занято массивным столом, на котором хаотично расположились стопки документов и пучки кабелей. Из трёх стоявших на нём мониторов светился только один. На широком подоконнике скучали недопитая кружка остывшего чая и засохший бутерброд в полураскрытой фольге. У стены примостился массивный стеллаж с папками. На корешке каждой чёрным маркером было выведено по одному ёмкому слову: «Сессия», «Отказ», «Повтор», «Архив». В углу громоздился странный агрегат, напоминавший гибрид стоматологического кресла и велосипедного тренажёра. От него по полу тянулись толстые кабели прямо к серверному шкафу, который издавал тихое, монотонное гудение.

Хозяин кабинета, Воронов, сидел за столом и изучал какие-то документы, сдвинув очки на самый кончик носа. Заметив вошедшего Юру, он неторопливо снял их, положил поверх бумаг и произнёс:

— Раздевайтесь. В смысле, снимайте куртку. И присаживайтесь вот сюда.

Он кивнул на стул по ту сторону стола. Юра послушно стянул куртку, пристроил её на спинку стула и сел. Его руки, словно живя своей жизнью, тут же нащупали край столешницы и намертво вцепились в неё, будто в спасительный поручень маршрутки.

— Чай? Или, может, воды?

— Воды, пожалуйста.

Воронов щедро плеснул из стеклянного графина в дешёвый пластиковый стаканчик. Вода оказалась неприятно тёплой, с отчётливым синтетическим привкусом. Юра осушил стакан одним нервным залпом.

— Итак, — Воронов расслабленно откинулся на спинку стула и сцепил пальцы в замок на животе. — Прежде чем мы приступим к делу, я обязан озвучить вам несколько сугубо бюрократичных вещей. А вы их подпишете, потому что без вашей подписи руководство не позволит мне даже включить рабочий монитор.

Он с усилием выдвинул нижний ящик стола и выложил перед Юрой три листа формата А4, густо исписанных мелким шрифтом. Юра взял верхний документ. Буквы перед глазами слегка поплыли от волнения.

«Информированное согласие на участие в исследовательском протоколе...» «...не является стандартной медицинской процедурой...» «...оставляет за собой право прекратить участие в любой момент без объяснения причин...» «...все полученные данные строго анонимизируются...»

— Читайте предельно внимательно, — посоветовал Воронов. — Или хотя бы сделайте убедительный вид, что читаете. Но подпись свою ставьте осознанно.

Юра вчитывался. Он двигался по тексту медленно, водя указательным пальцем по строкам — точно так же, как в далёком детстве разбирал строчки бабушкиных писем. Одни слова казались смутно знакомыми, другие — абсолютно чужими. «Когнитивная нагрузка», «вестибулярный отклик», «соматические маркеры», «обратимая стимуляция»... Он не понимал и половины из этих терминов. Однако уловил самую суть: чёрным по белому было написано, что он имеет полное право встать и уйти. Абсолютно в любой момент. Никто не станет его удерживать силой.

— У меня есть один вопрос, — тихо сказал Юра, не отрывая взгляда от бумаги.

— Внимательно слушаю.

— Здесь упоминается «когнитивный профиль». Это... что-то вроде классического теста на IQ?

Воронов выдержал короткую паузу. Когда он ответил, в его спокойном голосе не прозвучало ни капли учёной снисходительности или раздражения:

— IQ-тесты показывают, как вы справляетесь с определённым набором стандартизированных задач. Это полезно. Но нас интересует не только результат. Нас интересует, что происходит между вопросом и ответом. Как именно ваш мозг кодирует поступающую информацию, где её теряет, какими обходными путями пытается восстановить и, главное, в какой момент начинает врать самому себе. Тело при этом — отдельный контур. Оно замечает многие вещи раньше головы, а иногда знает то, о чём голова предпочла бы вообще не догадываться. Мы собираемся исследовать оба контура.

Юра молча кивнул. Размашисто поставил первую подпись. Затем вторую. А следом и третью.

— Вот и отлично, — Воронов аккуратно собрал листы со стола. — А теперь поговорим лично о вас. Мне совершенно не нужен ваш диплом, меня не волнует ваше место работы, и уж тем более не требуется, чтобы вы пытались произвести на меня хорошее впечатление. Нам для исследования критически важны нестандартные стартовые точки. Особенно проблемные. Особенно те случаи, когда мыслительный процесс разваливается на части прямо на середине фразы. Вы понимаете, о чём я?

Юра далеко не был уверен в том, что действительно понимает. Но всё равно утвердительно кивнул.

— В таком случае — идёмте.

Сама лаборатория располагалась на другой стороне коридора, за ещё одной массивной дверью, которую украшала табличка: «Колыбель. Посторонним вход категорически воспрещён». Причём слово «Колыбель» было не напечатано, а выведено от руки толстым маркером, из-за чего заглавная буква «К» получилась неровной и пляшущей — как у первоклассника, который только учится писать.

Внутри плотно пахло свежей пластмассой и резким озоном. Это помещение было заметно просторнее кабинета Воронова, но всё пространство заставили аппаратурой настолько плотно, что свободным оставался лишь узкий проход, зажатый между двумя рядами металлических столов. На каждом рабочем месте громоздился монитор, лежал тяжёлый шлем с пучками торчащих проводов, одноразовая медицинская шапочка из тонкой сетчатой ткани и целая пачка тюбиков с электродным гелем. Вдоль дальней стены вытянулась длинная стойка, сплошь увешанная датчиками: там были маленькие присоски на липучках, пластиковые клипсы для мочек ушей и тонкие эластичные ремешки с металлическими контактами для запястий. В самом тёмном углу утробно гудел тот самый серверный шкаф, от которого по линолеуму змеились толстые чёрные кабели, грубо примотанные к полу прозрачным скотчем.

Воронов достал из ящика стола одноразовую шапочку и протянул её Юре.

— Наденьте. Чуть позже закрепим под неё электроды. Надеюсь, голову сегодня утром не мыли? Кожный жир лучше проводит сигнал.

— Мыл вчера вечером.

— Сойдёт.

Юра натянул шапочку. Она села криво, несуразно съехав на лоб. Воронов поправил её двумя пальцами — тем особым жестом, каким обычно поправляют шапку на ребёнке, — и Юра почувствовал, как его плечи от напряжения привычно дёрнулись вверх. Но Воронов уже убрал руку.

— Садитесь сюда. Сейчас я объясню, что именно будет происходить.

Юра послушно сел. Стул оказался самым обычным, офисным, с давно продавленным сиденьем. Напротив, за соседним столом, уже находился ещё один человек. Это был молодой парень лет двадцати семи, в тёмной водолазке и со спущенными на шею наушниками. Перед ним стоял раскрытый ноутбук, и парень что-то быстро в нём печатал, даже не глядя на экран. Шапочка на нём была надета ровно и профессионально — сразу видно человека, который делает это далеко не в первый раз.

Он поднял глаза на Юру. Взгляд был коротким, оценивающим. Затем парень чуть заметно улыбнулся уголком рта — той самой снисходительной улыбкой, которой обычно приветствуют нового, не слишком опасного соперника в настольной игре.

— Кирилл Берг, — представил его Воронов. — Наш аспирант. Работает с нами второй год. Сегодня он проходит ту же батарею тестов, что и вы, ради сбора контрольных данных. Можете не обращать на него внимания.

Кирилл скупо кивнул и тут же вернулся к своему ноутбуку. Его пальцы запорхали по клавишам с той лёгкой, небрежной скоростью, которая у Юры всегда вызывала болезненную смесь искреннего восхищения и тоски.

— Правила предельно простые, — продолжил Воронов. — Я буду давать вам задания. Некоторые из них покажутся вам откровенно глупыми. Некоторые — невыносимо сложными. Часть из них вы попросту не сможете выполнить. И это абсолютно нормально. Здесь не ставят оценок. Здесь мы собираем данные. Если вас начнёт тошнить — сразу говорите. Если закружится голова — говорите. Если вдруг захочется встать и уйти — вставайте и уходите. Бумага, которую вы только что подписали, работает в обе стороны.

Юра молча кивнул. Его ладони, покоящиеся на коленях, предательски вспотели.

— Начинаем с цепочек.

Первое задание выглядело до смешного примитивным. На экране появлялась последовательность из пяти геометрических фигур: круг, треугольник, квадрат, ромб, круг. От Юры требовалось лишь запомнить их порядок и воспроизвести по памяти, когда они исчезнут с монитора. Пять штук. С этим он справился легко. Потом фигур стало семь. Затем девять.

На двенадцати элементах последовательность в уме начала неумолимо распадаться. Четвёртая и пятая фигуры постоянно менялись местами. Седьмая вообще выпадала из памяти, как расшатанный зуб. Юра физически чувствовал, как внутри головы что-то натягивается, словно гитарная струна, которая вот-вот с треском лопнет.

— Главное, не торопитесь, — подсказал Воронов откуда-то сбоку.

Юра закрыл глаза. Он попробовал представить эти фигуры не как абстрактные слова-названия, а как физические объекты. Круг — гладкий и тёплый. Треугольник — колючий. Квадрат — массивный, тяжёлый, плотно стоящий на поверхности. Ромб — неустойчивый, так и норовит завалиться набок. На какую-то секунду этот метод сработал. Он по памяти назвал двенадцать фигур. Тринадцатую всё-таки забыл.

— Достаточно. Идём дальше.

Дальше началось мысленное вращение. На экране появлялась сложная трёхмерная фигура — нечто вроде причудливо скрученной лестницы, у которой три пролёта торчали в совершенно разные стороны. Рядом предлагались четыре варианта этой же самой фигуры, но повёрнутой под другими углами. Требовалось выбрать, какой именно вариант полностью совпадает с оригиналом.

Юра напряжённо смотрел на экран. Его мозг по привычке пытался описать вращение фигуры словами: «Так, верхний пролёт уходит влево, значит, если повернуть всю конструкцию на девяносто градусов...» Но слова безнадёжно путались. Конструкция в воображении рассыпалась на части.

И тогда он сделал то, что делал всегда в те моменты, когда слова отказывались ему служить. Он живо представил, что держит эту непонятную фигуру в собственных руках. Представил, что она вырезана из дерева — тёплая, с приятными закруглёнными рёбрами. Его пальцы, лежащие на коленях, едва заметно шевельнулись, будто и впрямь обхватили невидимый предмет. И фигура послушно повернулась в уме. Плавно, легко, как настоящая деревяшка в живых ладонях.

— Второй вариант, — уверенно произнёс он.

— Верно. Дальше.

Следующая фигура оказалась ещё сложнее. У неё было уже четыре пролёта, причём один хитро загнут вниз. Юра снова мысленно взял её в руки — обхватил пальцами, покрутил. Пальцы на коленях опять рефлекторно дрогнули, повторяя движение.

— Третий.

— Верно.

В итоге он правильно ответил на одиннадцать вопросов из двенадцати. Когда на экране возникла последняя, самая запутанная головоломка с пятью пролётами и одним встроенным кольцом, Юра почувствовал, как его тело само собой подалось чуть вперёд. Напряжённые плечи опустились. Дыхание стало глубоким и ровным. Теперь он думал не словами, а тактильными ощущениями. И руки знали правильный ответ гораздо раньше, чем мозг успевал облечь его в речь.

За соседним столом Кирилл щёлкал мышкой с ровной, пугающе механической скоростью. Юра краем глаза видел, как аспирант расправляется с фигурой за фигурой, не задерживаясь ни на одной дольше трёх секунд. Лицо Кирилла при этом оставалось абсолютно неподвижным и даже слегка скучающим.

Затем начался тест на пересказ.

Воронов включил аудиозапись: спокойный мужской голос надиктовывал короткий, минуты на две, текст о том, как устроена система водоснабжения в старом городе. Юра внимательно слушал. Он всё понимал. Перед его внутренним взором тут же выстроилась чёткая схема: вот резервуар на высоком холме, вот трубы, идущие вниз, вот разветвление, вот давление воды.

Запись оборвалась. Воронов негромко скомандовал:

— А теперь перескажите всё своими словами. Мне. Вслух.

И вот тут всё рухнуло.

Юра открыл рот. Схема в его голове по-прежнему была яркой, объёмной, со всеми нужными трубами и вентилями. Но между этой идеальной картинкой и его речевым аппаратом пролегла непреодолимая пропасть. Слова, которые должны были описать схему, выстраивались в очередь на языке и тут же теряли всякий порядок.

Он попытался начать: «Значит, вода идёт сверху...» — и тут же запнулся. «То есть, резервуар стоит выше, и за счёт...» — снова мучительная запинка. «Система работает по принципу...» Его голос предательски дрогнул и стал тонким. Плечи снова поползли вверх, к ушам.

Воронов смотрел на него абсолютно спокойно, не выражая никаких эмоций, но сам факт этого пристального взгляда давил, как тяжёлая физическая ладонь, опущенная на грудь.

— Я... ну, там резервуар, и от него идут трубы... и давление создаётся самой высотой, а потом идёт разветвление на... на разные районы... и там стоят вентили, которые... которые всё это регулируют...

Он окончательно замолчал. В горле пересохло так, словно он проглотил песок. Схема в голове оставалась целой и невредимой. Но изо рта вырывались лишь жалкие, бессвязные обрывки.

Воронов молча кивнул и сделал какую-то пометку в своём блокноте. Он не произнёс ни «хорошо», ни «плохо». Просто записал результат.

— Идём дальше. Теперь я добавлю звуковые помехи.

Он включил стоящую на столе колонку. Из неё в ту же секунду полился густой белый шум — ровный, раздражающе шипящий, как звук ненастроенного телеканала. Поверх этого шипения тот же самый мужской голос начитывал уже новый текст. Юра отчаянно пытался вслушиваться. Шум агрессивно лез в уши, заполнял собой всё пространство между словами, и смысл текста моментально превращался в вязкую кашу. Ему удалось ухватить от силы три слова из десяти.

— Пересказывайте.

И Юра пересказал. Вернее, попытался это сделать. В этот раз вышло ещё хуже, чем в предыдущий. Назойливый шум не давал удержать в голове даже тонкую нить повествования. Хрупкие слова выскальзывали из памяти, словно мокрые камешки из ослабевших пальцев.

Воронов снова молча сделал пометку в блокноте. Юра краем глаза заметил, как за соседним столом Кирилл уже закончил свой тест на пересказ и расслабленно откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Его лицо выражало лёгкое, едва скрываемое нетерпение — с таким обычно ждут, пока слишком медленный лифт наконец доедет до нужного этажа.

Затем начался тест на зрительный контакт.

На экране стали появляться фотографии лиц. Самых разных. Мужских и женских, молодых и старых. Каждый человек на снимке смотрел прямо в объектив камеры. От Юры требовалось лишь одно: быстро сказать, куда именно направлен взгляд сфотографированного — влево, вправо, вверх, вниз или прямо на зрителя.

Казалось бы, всё просто. Даже примитивно.

Но на четвёртой фотографии Юра физически почувствовал, как его собственное тело среагировало гораздо раньше, чем успел подумать мозг. Плечи нервно дёрнулись. Шея инстинктивно втянулась. Дыхание перехватило где-то в верхней части груди. Сама фотография была совершенно заурядной — обычный мужчина в очках, смотрящий чуть вправо. Но сам факт этого чужого, пристального взгляда, направленного прямо на него, пусть даже с плоского экрана, моментально разбудил того самого внутреннего сторожа.

— Вправо, — произнёс Юра. Голос прозвучал глухо и сдавленно.

— Верно. Дальше.

Следующая фотография. И ещё одна. Внутренний сторож не унимался, сковывая плечи ледяным напряжением. Юра отвечал абсолютно правильно, но каждое новое чужое лицо стоило ему маленького, скрытого от глаз усилия, каждого нервного сглатывания. К двадцатой фотографии он чувствовал себя настолько вымотанным, будто весь день напролёт безостановочно общался с толпой незнакомцев.

Воронов всё это время внимательно наблюдал за ним. Но смотрел он не на экран монитора. Он смотрел на Юру. Следил за линией его напряжённых плеч, за сбившимся ритмом дыхания, за тем, как его пальцы судорожно сжимаются и разжимаются на коленях.

— Достаточно, — наконец сказал учёный. — Делаем перерыв на десять минут. Выйдите в коридор, попейте воды, просто подышите.

Юра вышел. Ноги предательски гудели. В ушах продолжал стоять тот самый назойливый белый шум, который недавно лился из колонки, хотя сама колонка уже давно молчала. Он добрёл до кулера, налил полный пластиковый стаканчик и жадно выпил. Тут же налил ещё один. Вода оказалась ледяной, и от её резкого холода неприятно заломило зубы.