Хранящая прах

Княжич тряхнул волосами, сбросил наваждение. Поднялся едва — его всего трясло. Даны не видно. «Куда понесло эту шалую девку?».

Вопли и весёлый шум лился с берегов, возносился к небосводу, тревожил воздух и душу. Арьян взглянул в край острога. Сделав вдох и выдох, он развернулся и пошёл к детинцу, на этот раз его никто не остановил, и княжич смог вольно добраться до светлицы, пустой и тёмной.

Впотьмах Арьян прошёл к левому углу, лёг на длинную скамью, распростёршись, прикрыл веки. Ощущал, как холодок перекатывался по дымному воздуху, оглаживая кожу, утекая через окно, как волна внутреннего жара круто поднимается к груди и быстро опадает книзу живота, как рвётся дыхание сбивчиво, как дразнит благоухание княжны. Щека от удара ещё пламенела, а внутри распадалось на обломки былая уверенность и твёрдость. Какой-то необузданный звериный порыв пробудился в нём. И для чего гнался за ней? Страстно целовал? Бессмысленно как-то всё получилось. Да и никогда бы так не поступил.

«Что нашло?» — наверное, это просто бесплодные старания сказывались. Столько дней отстаивал у отца разрешение идти на валганов, ожидал, не находил покоя. Всё это обратилось против него.

Он всё ещё видел палящий взор Даны, что расплывался в плотном мареве, тускнело мерцание красной меди волос, обрамлявших матовое лицо и спадавших на узкие плечи. Арьян старался выбросить из головы рыжеволосую девку, пробовал заснуть, хоть до утра уже и недолго осталось. Но бродившие в голове мысли не давали быстро уснуть, бросая его время от времени от одной крайности в другую. Завтра в дорогу. От этой мысли сердце с новой силой содрогнулось в глухом предчувствии неизвестного. Дана окончательно растворилась, когда в память вплыл голос Мирины, чуть хриплый и глубокий, глаза небесно-голубые бездонные, косы длинные, грузные, золотистые, что мёд. Летнее тепло заплескалось внутри. Она была сейчас дороже всего.

Сжав челюсти, княжич развернулся к стене и сомкнул глаза, вслушиваясь в тишину, стараясь отрешиться ото всего. Да едва это получалось, как вновь вторгались в голову помысли о дочери Радонега, беспокоя.

«Что, если все потуги пустыми окажутся?» — внутри полыхнул пожар ярости, упал гнетущим горьким осадком.

Ведать бы что с ней, проникнуть в помыслы её, коснутся сердца, услышать желания. Грудь распирало от чувств разных и мутной тревоги. Таска возрастала, толкая его в чёрную пропасть, раскачивала, баюкая в пустоте. Арья не помнил в какой миг забылся. Только сквозь толщу дремоты ясно слышал, как немного погодя в хоромину ввалился Данимир. Шаг его был тяжёлый, как и дыхание. Нетрезвый. Молча упал на свою постель, а после вновь пролилась тишь. Арьян же опять нырнул в болотистую заводь сна, что неподъёмной ладонью легла на него, погружая во мрак. Когда в следующий раз пробудился, было уже ясно.

Несмотря, что ночь была тревожной, ощущал себя вполне сносно, хоть думал, что последствия гульбы будут скверными — проснётся разбитым и вялым, но даже раны не тревожили, а в теле сила и бодрость плескалась.

Что не скажешь о Данимире. Растрёпанный и помятый брат ещё спал, распластавшись по сбившемуся ложу. Арьян не стал его сразу будить, велел Митко воды натаскать колодезной и одежду чистую принести, да еды какой. И когда отрок вернулся, громыхая кадками да шагами, продрал глаза и княжич.

Арьян с долей сочувствия посмотрел на него, вздохнул и прошёл к ведру, зачерпнув ковш воды, вернулся, подавая питьё.

— Доброе утро, — поздоровался.

Данимир, нахмурился, свёл русые брови, что-то пробурчал невнятно, присосался надолго, делая большие глотки. Арьян сел напротив гуляки, смотрел неотрывно, ожидал, пока брат утолит первую жажду. Дождался. Данимир скривился — легче, по-видимому, ему не стало.

— Знатно я вчера погулял, — признался Данимир на выдохе. — Давно так не веселился. Грянули с другами на славу.