Метка рода

Тамир ухмыльнулся. Не вышла, стало быть, не хочет проситься назад к своим.

Кузнец сглотнул туго, ещё больше ощетинился.

— Зря ты пришёл, старчий, если бы и замышлял я чего, то ты бы ещё вчера о том узнал, на своей бы шкуре испытал. Но смелость твою признаю, поэтому отпускаю тебя и кузнеца твоего.

Белояр сузил глаза, загустилось в них сомнение тучей — не верил.

— Ты не сильно хозяйничай здесь, твой дом степь, а здесь ты гость всего лишь, — всё не унимался кузнец.

Тамир глянул на друга Итлара, что стоял всё это время подле него, скрестив на груди в кожаных наручах руки.

— Где мне хозяйничать — то я буду решать, и не ты мне будешь указывать.

Тамир взглядом подал знак Солбару. Тот немедля подступил, сгрёб рукой за шиворот Колояра, пихнул прочь. Тот ошалело да уже без особо пыла посмотрел на хазарича, зубы сжав, обиду и злобу тая. Тамир вновь перевёл взгляд на старца.

— Ныне я тебя отпускаю, ступай прочь, — Тамир шагнул, протянул руку, срывая с шеи старика круглую, как шеляг[1], подвеску, — но если выйдешь ты или твои дети и внуки в степь траву топтать, попадёшься на моём пути — я припомню его слова, старич, припомню то, с чем ты пришёл ко мне ныне. И отвечу тем же.

Старик всё щурился, по щеке морщинистой судорога прошлась, он смолчал — вот и пусть глотает. Тамир отвернулся, кивнув Тугуркану. Воины двинулись в сторону поляничей, тесня их прочь уйти из стана, толкая взашей, чтобы поторапливались. Тамир, проводив свору взглядом, хоть всё туже скручивались внутри огненные вихри, повернулся, направляясь вглубь становища.

— Собирайте майханы, пора в дорогу, — отдал приказ на ходу, откинул хлыст на сложенную на телегах поклажу, подхватил один из кувшинов, наполненный квасом, отпил, сделав два глотка, унимая жажду.

— Кажется, поляничи надолго запомнят эту встречу, — хохотнул Итлар, — нужно было всё же голову ему отсечь.

Тамир с укором глянул на друга.

— Мы не воевать сюда приехали, Итлар, помни это и когда в княжество приедем.

С лица того улыбка стёрлась.

— И здесь кангалы разбойничали, — перевёл сразу разговор в другое русло Итлар.

Далеко те забралась, ещё прошлое кочевье о них только на западе говорили, а теперь до самого Варуха, стало быть, добрались. Сильно же они окрепли. И знать бы, кто этих волков, что не имеют род, за которым стояли бы они да ответ держали, но у них даже тагмы[2] нет своей. Тамир невольно подумал о том, кого ещё как пять зимовье Ибайзар изгнал из каганата. Аргуна, хоть тот был старшим сыном ему. Только с того мига сыном перестал называться, после того как замышлял отравить отца. Много он чести подорвал среди своих собратьев, в том числе и Тамира. Хотя Тамир тоже вызвал много пересудов, оправился к устью Варуха, где столько крови льётся, против воли отца.

Итлар вдруг вскинул взгляд, хищно сузив чёрные глаза, усмехнулся в негустые усы. Тамир проследил за его взглядом, повернулся, вылавливая среди сновавших по становищу в сборах воинов полянку.

— Не надоела тебе ещё, гляжу, добыча твоя? — спросил Итлар, отпивая из кувшина.

Лисицу в отряде никто не смел трогать, каждый знал, что принадлежать она может только Тамиру, пока не пресытиться ею. И этот миг всё не наступал, удивляя самого Тамира не меньше. Каждый свободный воин уж облизываться на полянку эту рыжекосую, давно начали.

— Хочешь, чтобы я тебе её подарил? — спросил Тамир не без издёвки.

Итлар едва не поперхнулся, отставляя кувшин, утирая рукавом чёрные усы, глянул на Тамира хмуро.

— Чего я лишусь после этого?

Тамир рассмеялся.

— Если и надоест мне, лисицу отдам тому, с кем она сама захочет, — ответил Тамир, продолжаясь усмехаться.

— Вряд ли, — хмыкнул Итлар.

— Ладно, хватит о пустом судачить. Нужно до обеда добраться до протоки успеть.

Тамир отступил, оставляя друга, необходимо ещё раздать поручения дайчинам — войнам, которые впервые отправились в кочевье.

Покинуть берег так быстро всё равно не вышло — раскачивались долго, собирались ещё разморённые со вчерашнего гульбища, хоть и приободрённые приходом местных, воины. Пока взнуздали лошадей и водрузили тяжеловесные поклажи на телеги, прошло ещё время. Да всё же вскоре отряд тронулся в путь, приминая зелёный шёлк травы колёсами и копытами лошадей, двинулись вдоль берега. Незаметно набежали кудлатые тучи, да всё равно духота стояла, что по спине к поясу пот стекал ручьём, и только спасал речной ветерок, что иногда струился с глади воды, обдавая свежестью.

Тамир мыслями вернулся к Унэг, которая, как и обычно, спряталась в одну из крытых повозок. Лисицу ему придётся рано или поздно отдать. Ещё ранней весной, едва только Тамир покинул дом, отец заговорил о невесте, что уж давно ему подготовил.

Войны всё осматривались, многие из них в этих краях впервые, Тамир и сам не забирался в полесье так глубоко. То ли дело степи, где многие родов в его власти, где знал он каждый взгорок, каждую реку, что испещряла степь.

Тучи стелились низко и всё плотнели, серели — того и гляди хлынет дождь, хоть и духота стояла, но мокнуть вовсе не хотелось. Да всё же нахлынул ветерок, расталкивая тяжёлый, так, что дышалось с трудом, воздух, взлохматил высокую траву да кроны редких молодых деревцев, раскатываясь прохладой желанной по груди. Сладкий был здесь воздух, сытый зеленью, глотать его тяжело. Но не успел отряд отойти от стойбища толком, как загремел где-то в утробе неба гром. Сам Куар[3] грозил пустить свои огненные серебряные стрелы на землю, разогнать злых духов.

— Кажется, хлынет сейчас, — проговорил Тургай-дайчин, задирая подбородок, окидывая взором утробу.

И не то чтобы ненастья боялся Тургай, а не хотелось, чтобы поклажа сильно намокла — мороки потом много.

— В чащобу сворачивать нужно, зальёт тут нас, ещё день будем сушиться, — заворчал Аепа.

— Поезжай вперёд, — кивнул Тамир Тургаю, — дорогу разведай, — так хоть и дольше путь выйдет, но деваться некуда.

Тургай, перехватив крепче поводья, поддел пятками скакуна, резво пускаясь вперёд через всю вереницу, за ним ещё трое ринулись, затерялись вскоре.

— Так будем долго кружить, пока до стана княжеского доберёмся, — оглядел хмуро Найгал, старший сын тудуна, перекаты лесистых темнеющих под тяжёлым небом холмов. — Может, и не стоило затевать это всё? — посмотрел Найгал на Тамира. — Сон мне приснился сегодня скверный, думаю, не к добру, а потом вспомнил, как шаманка мне нагадала, та, что к гунам к кочевью примкнула...

Воины, слушая начатый рассказ Найгана, не сдерживали смешки. Тамир усмехнулся тоже, внимая внимательно.

— …Так вот, сказала она, что много сложностей впереди. Трудный будет путь, и доверять всем не нужно. Предательства много ждёт, — продолжал, но как услышал смешки за спиной, Найгал разом покраснел, злясь, обернулся резко, прикрикивая на соратников. — И общинники те неспроста на становище пришли. И Ибайзар был против того, чтобы шли к полесью!

Тамир смотрел на Найгала, понимая, как усмешка с его лица сползает помалу, и тому, что внутри разлилось, не соответствовало вовсе.

— Что же ты, Найгал, упрекать меня захотел? — спросил отвердевшим разом голосом Тамир. — Или ты каждое слово моё под сомнение брать станешь? Если так Тенгри-хан и я, его потомок, распорядились, значит, мы поедем к Каручаю — таково моё решение, а коли ты считаешь его неразумным, что ж, ты поворачивай коня и скачи к своей шаманке, догоняй, раз слушаешь её больше, чем меня. А коли хочешь остаться, слушай, что я тебе говорю, Найгал.

У дальних полесий всем известно, что живут племена те, которые под волю князя, не спеша идти из своих раздумий. Хотя с такими налётами Белояр скоро созреет идти под крыло князей поляновских. А князь веси старейшин, беков да тудунов, своих должен предупредить о том, что едет в княжество войско хазарское. Хотя сам Годуяр только возвращался с похода — о том посыльный его и говорил.

Как бы отец ни показывал своего несогласия, да много всё же видел Тамир выгоды, если сходят с поляновским князем в поход. Хазарский род хоть и велик, много народу племён входят в это племя, кровью мешаясь, корни которых древнее многих степных рек, а новые союзы и уговоры мира с другими племенами только силы той прибавит, мощью набираясь. Против такой силы не один араб, что ныне сейчас гостями сыплется с морей через горы, лишний раз не пойдёт, хоть как им не хотелось захватить крайние племена и земли. Об этом Тамир и станет говорить с отцом, как только вернётся. Об этом он говорил нынешним кочевьем и своим племенам, и многие его слова приняли, и многие пошли, хотя были, конечно, и те, кто не согласился с ним, но таких меньшинство.

И только бы это сила гнала Тамира вперёд, не давала покоя, а тамга та на его коже, что вынуждала его в огонь с головой бросаться. Ибайзар больше всего к сыну сердцем был привязан — Тамир чуял, конечно. А всё потому, что жена — мать Тамира — самая любимая у отца была. И, видимо, разбаловал каган его сильно, раз поперёк отцова слова пошёл.

Уже скоро отряд погрузился в лес, и сразу, как оказались под деревьями, заморосил дождь, да тут же стих — напрасно только крюк давали. Тучи покружили, словно Тенгри-хан всё раздумывал, где земле дать благодатной влаги, да только не над головами хазар, словно он услышал их просьбу не мочить их слишком. А уже вскоре посветлело вовсе, и великий явил своё чистое, сверкавшее око, согревая теплом, что проникало сквозь прорехи крон не сильно густого ельника.

От влаги снова духота поднялась, окутала прелостью и душистой еловой смолой. Воины приободрились. Где-то позади болтал несмолкаемо Итлар: вот кому язык всё почесать, и не устаёт болтать целый день. Найган всё кривил губы, оглядывая частоколом окружавший, словно в клетку, лес. Ответ Тамира не шибко пришёлся сыну тудуна по сердцу. О чём Найган думал, когда в поход просился, коли так суеверен был?

Как стихли и далёкие раскаты, отряд оживился, переговариваться стали, и от речи напористой, быстрой воздух дрожал будто, не слыхивал лес такого говора ещё. Да и сама чащоба, как припекать снова начало, задышала будто, зашевелилась. Отвык Тамир от оглушительных трелей птиц. Каждый раз ловил взглядом быстрым то вспыхнувшую с ветки птицу, то рыжехвостую, как коса у полянки, белку, мелькнувшую сред серых веток. Тяжело через лес было идти с обозами, который всё же помалу да отставал, то застревая и вязнув в мочажинах, а то приходилось и вовсе останавливаться, очищать колёса от комьев грязи, от которых тяжело становилось лошадям волочить слишком тяжёлый груз. Но какие бы не были трудности — ко всему хазары привыкли — а всё двигались неуклонно вперёд.

Тамир, погрузившись в свои мысли об отце и поляновском князе, не сразу заметил спешившего, погоняя хлыстом жеребца, Тургая. Он пронёсся, держась колеи сбоку вереницы. Старшие воины подтянулись все.

— Там впереди костры, угли ещё горячие, кто-то останавливался целым скопищем, — затараторил Тургай, донося Тамиру, — похоже, спугнули кого-то мы.

Тамир глянул на Сыгнака, что нахмурил густые чёрные брови.

— За мной, — кивнул хазарич им, остальным приказал не останавливаться.

Обогнав отряд, проследовали за Тургаем.

Оказалось, что уже впереди сквозь зеленоватый свет чащобы виднелись луга. Лес здесь растёт неравномерно — деревья плохо укоренялись на ветреном лугу. Теперь нужно вновь примкнуть к берегу, чтобы не потерять дорогу к пойме.

У опушки и в самом деле тлели костры, да не один, а целая дюжина. Спешившись, Тамир прошёл под сень деревьев, поднялся на небольшое взгорье, поддел сапогом угли: искры брызнули по затоптанной земле, остывая сразу, дымок заструился густо. Помята кругом трава, не успела ещё не подняться. Сыгнак и Тугуркан сколь бы ни ходили по становищу, ничего не нашли, даже вещи какой потерянной, стрелы, по которой можно было сразу узнать, что за скопище здесь дневало. Ничего.

— Может, обоз торговый, — предложил Сыгнак, возвращаясь к кострам. — Нас испугались.

— Да если бы испугались, не могли так быстро уйти, и следов от колёс не видно, стало быть конные, — задумчивого басил могучий Тугуркан, сурово хмуря брови.

Как бы то ни было — скверно. Хуже всего оставаться в неведении, не знать, с кем по одной дороге идёшь.

— Сюда! — вдруг раздался оклик Итлара откуда-то снизу.

Тамир и остальные воины быстрым шагом ринулись на шум. Дошли до самого оврага, густо поросшего ольшаником, оттуда Итлар уже поднимался, в руках неся кого-то.

— Что тут у тебя? — Тамир смолк, опуская взгляд на ношу, увидев девичье лицо. Что-то полоснуло по груди — догадка, что не та ли самая девка из общины, за которой старейшина Белояр явился в становище?

Сыгнак и Тугуркан помогли ему подняться. Итлар присел, опустив ношу на землю, завернутую в шерстяную верхицу, помятую всю изрядно и мокрую. Ко всему девушка была босая, пальцы синие почти, с налипшими на них травинками и хвоей, волосы русые чуть с рыжинкой спутанные, растрёпанные, торчала листва палая в них.

— Жива ли? — спросил Сыгнак, склоняясь над несчастной.

Тамир опустился на колено, убирая с лица полянки влажные пряди, открывая посиневшие губы и скулу, на которой багровела царапина глубокая — то ли поранилась о ветку какую — и ссадину, синевшую на другой скуле у самого виска — явно от кулака мужицкого тяжелого. Внутри вскипело всё — какой паскуда мог ударить девку слабую, девчонку совсем? Тамир оглядел её дальше, ища следы поруганья, и нашёл, конечно. Хазарич коснулся шеи тонкой и холодной, пытаясь найти жилу — дрожала едва под пальцами.

— Чего расселся? К огню её неси скорее, — рыкнул Тамир, поторопив Итлара, что уставился на него в ожидании.

Он подобрался быстро, за ним метнулся Тургай, на ходу подбирая ветви целыми охапками да скидывая их на угли, те занялись быстро, затрещали — полыхнуло пламя. Итлар опустил на расстеленный Сыгнаком, взятую с седла и принесённую к постою скрутку шкуры, уложили полянку у костра.

Вскоре подоспел и отряд. Зашумел у дороги. Воины, видя неладное, спешили уже к становищу, поглазеть что стряслось такого. А полянка, видимо, от шума, очухиваться начала. Кривя губы от боли, морщась, заворочалась в руках Итлара, который всё ещё держал её. Девушка разлепила ресницы, заморгала часто, шарахнулась было прочь, да замёрзшее тело не сильно послушалось — как-никак, если не всю, то полночи в овраге том и лежала. Да и Итлар не позволил — удержал. Девица бессильно рухнула назад на шкуру, затряслась, рыданием заходясь, бормотала что-то побелевшими губами, всё вырваться пыталась вяло, озираясь с ужасом на окруживших её воинов, которые сновали по лесу, отвлекая Тамира разговорами, но он всё же поймал взглядом протиснувшуюся средь воинов Огнедару. Точно лисица, юркнула — видно, тоже решила вылезти из укрытия посмотреть, что стряслось. А как увидела полянку крови с ней одной, так и присела рядом, говорить что-то начала негромко, ласково, Тамир не слышал из-за шума, только обрывки.

— Может, она что скажет? — посмотрел в сторону девушки Найгал.

— Может, и скажет, — отступил Тамир, оставив старших воинов, направился к ней, поспешив узнать, кто полянку умыкнул да надругался.

Девушка, завидев приближавшего хазарича, застыла и даже рыдать престала, смотря неотрывно, будто увидела что-то, что заставило её позабыть об остальных.

— Ты из общины Белояра? — спросил Тамир, бросая в сторону Огнедары предупреждающий взгляд, чтобы та в случае чего поправила его в чём, и девица ещё больше не напугалась. — Ты из общины Белояра, спрашиваю? — резче потребовал.

Полянка сомкнула губы, посмотрела на Огнедару, потом снова на Тамира, кивнула, сжимая плотно блеклые губы, видимо, соображая помалу всё, что насильничать её здесь никто не собирается.

— Кто эти люди? Кто бросил тебя здесь? Как они выглядят?

Девица сглотнула, вновь на Огнедару взгляд метнула, рассеянно смотрела на неё, сдерживая слёзы.

— Ответь, не бойся, — утешила Огнедара.

— Они… — вернула взгляд на Тамира, — …похожи на вас, — ответила едва слышным хриплым голосом, — чёрные глаза, волосы… — голос её оборвался, а по горлу судорога прошлась.

— Всё хорошо, теперь ты в безопасности. Не бойся, — повторяла Огнедара, всё гладила её по плечу и волосам, успокаивая.

Тамир глянул на Итлара.

— Отправь её к старосте с Арваем, пусть довезёт её.

— Нет! — вдруг встрепенулась девушка, вырываясь из рук Огнедары, взгляд её заметался по лицу Тамира. — Нет! Как я назад, нельзя мне назад! Кто меня примет после… — полянка всё же всхлипнула, вновь заплакала.

Итлар только плечами рассеяно пожал — мало что понял. Пусть и порченная, но они ей родичи всё же. Видимо, не в себе после того, что пережила. Не хватало, чтобы прознали ещё, что девка их всё же в его отряде оказалась, потом доказывай, кто попортил её. Хоть в другое время Тамиру было бы плевать. Как бы не выглядела скверно, а отправить её назад нужно.

— С собой позволь взять, Тамир, — вступилась Огнедара, всколыхнувшись на ноги, когда Тамир уже говорить хотел, но с тем пылом, с которым обратилась к нему девушка, окуная в тенистые, как река, глаза, жаром сухим по горлу разнеслось желание, опускаясь тяжестью к паху.

Даже воины притихли, оглядываясь на полянку. Огнедара потупила взгляд, смущаясь, что на неё сейчас многие смотрят.

— Там до княжества доберёмся, устроим её, может… — договорила уже не так рьяно.

Итлар приподнял смоляную бровь, ехидно усмехаясь в усы, утверждаясь в том, насколько полянка осела в кочевье Тамира. Вот же барсук неугомонный, не перетрудился, видно, сегодня, успевает и тут ёрничать.

— Ты и присматривай за ней, — буркнул Тамир на своей речи полянке, сдерживаясь, чтобы не сгрести её в охапку и не наброситься на эти губы жаркие.

Огнедара, конечно, ничего не разумела, что сказал он, но поняла по голосу, что хазарич позволил. Всё же как ни подтрунивал его Итлар, а засела, словно наконечник стрелы, в плоть эта бесстыжая полянка. Ведь в другой раз, если бы ни рыжекосая, отправил бы восвояси.

Тамир отступил, направляясь к обозам, слыша за спиной быстрые шаги.

— Что сказала? — спросил Аепа, нагоняя хазарича.

Тамир глянул на него мрачно.

— Кангалы это. Собирай людей, Аепа, останавливаться больше не будем.

— Воепа! — окликнул князь одного из своих ближников, ехавшего впереди. — Вперёд поезжай, старосту Гаяна упреди, ночевать у него остановимся.

Воепа кивнул, взяв еще несколько мужей. Вперёд отряда пустились через луг к дальней, уже видневшейся впереди птичьим гнездом веси.

Вейя держась чуть позади от Годуяра, наравне со всеми всадницей была. Кобылка ей досталась послушная и спокойная, хотя Вейя и так привычна в седле держаться — частенько отец с собой дочку брал, если приходилось выезжать куда из острога. Вейя вынырнула из раздумий, оглядела росшие вдалеке стройные один к одному белые стволы берёз. Всё же какими ни были жаркими дни, а зелень на лугу и на деревьях будто тускнеть начала, и трава не такая сочная под копытами стелилась, грубела с каждым днём, распушились уже и колючие мётлы татарника. Спокойный нынче вечер ласкал Стрибожичь теплом мягким, лохматя кудлатые облака, сгоняя их к самому окоёму, кутал плавящее в жаре око в туманной дымке.

Ещё утром покинули Кряжич, а Вейя и усталости не чувствовала даже, дороги её никогда не пугали, но в отряде Годуяра всё равно почему-то неспокойно. Вейя не понимала причины, ведь защита надёжная — вон сколько отважных мужей князь с собой взял, дюжина кметей, не считая ближников и сотника, который возглавлял отряд. Вейя глянула ненароком на Далебора. Рядом с ним-то Вейя и не находила покоя, казалось, повсюду глаза колдовские туманные преследуют её. Вейя старалась не замечать его особо, да каждый раз взгляд упирался в широкую ровную спину, скованную латами, да в голову в кудрях русых, в которых играли солнечные блики.

Наезженная дорога — уж часто по ней приходилось идти кметям в земли Каручаевские — утянула в сторону веси, до пологих взгорков к околице не новых, но добротных мощных срубов, что сложены из деревьев, которые когда-то на этом самом месте и росли. Дворы, как и во всех щелищах, разбросаны по бережку небольшой речушки Сувьи.

Гаян, предупреждённый Воепой, вышел встречать княжескую гурьбу сразу, как только Годуяр со своим небольшим да и не малым отрядом на дороге появился. Высокий, костистый с густой желтоватой, как солома, бородой, таким же волосами, подвязанными кожаным ремешком, Гаян ещё не старый, в силе своей, держал крепко под строгим присмотром роды и семейства, которых, судя по хозяйству — дворам широким, погребам да постройкам разным, в которых животина стояла — было немало. Тут и жена его следом вышла с поклоном — женщина приземистая, но степенная, в расшитой понёве и яркими бусами на шее — встретила всех тёплой улыбкой.

Суета во доре поднялась знатная. Всё решали кто где будет спать. Многих мужей оправили ночевать в общую избу, другие разошлись по другим. Староста оставил — а как иначе — князя у себя в избе тёплой, широкой, пропитанной запахом хлеба и мёда пряного. Вейю Годуяр, конечно, рядом с собой держал. Бродица — жена старосты — сразу девушку, одну единственную во всём отряде, к себе пристроила, отрядив место в женской части дома, постелив мягко на лавке у стены белёной печи, согнав своих дочерей — девицы на выданье, как, впрочем, и Вейя. Но о том не хотелось и думать ей.

Гремела изба голосами — мужи до самого позднего вечера вели разговор за столом, выпив не одну чарочку крепкого мёда, коим щедро угощал гостей дорогих староста Гаян. Вейя рядом с Бродицей и дочерями её сидела, слушала, да всё больше замечала, как бросают кроткие взгляды дочери старосты на сотника. Он и в самом деле среди остальных после князя видным был молодостью, силой неуёмной. Поблёскивала на шее сильной витая гривна, смотрели темно с блеском холодным глаза на собравшихся за столом, только девиц он как будто не замечал. А Вейя не знала куда и деться, когда его взор пронизывающий на неё падал. Вейе не нравилось вовсе его внимание, холодное, пугающее даже. Хоть она и не из пугливых была, но явственно ощущала, как сила в сотнике лютая кругами ходила, и всё выхода не могла найти, казалось, того и гляди сорвётся с места и схватит Вейю, задушит. Сердце стучало быстрее. Разговор зашёл о кангалах, что одолели полесье, налетая на селища у окраины. Но Вейя находиться за одним столом с сотником уже не могла — слишком тесно стало. Стараясь быть не замеченной, вышла из-за стола, покинула горницу. Подвязав очельем накинутую наметку — для молодой незамужней девицы и рано покрывать, да в чужих краях лучше прятать волосы — Вейя вышла на высокое крыльцо под низкий навес. Скользнула взглядом по тёмным верхам сосен, что росли прямо за частоколом. Лес дышал прохладой и вздымался вверх по крутому взгорью урочища, подпирая ночное, усыпанное яркими зёрнами звёзд небо. После душной избы старосты, вечер бодрил ощутимо, даже тревога, что донимала Вейю весь день, отступила.

Вейя вздрогнула, поздно спохватившись, не заметив сразу, как скрипнули позади половицы, а следом горячие руки легли на плечи. Вейя развернулась резко, выворачиваясь из хватки, бросилась в сторону.

— Что ты пугаешь так, не укушу же, — хмыкнул Далебор вяло, прислонившись плечом к столбу, смерив Вейю уже хмельным взглядом с пят до головы.

Глаза сотника блестели влажно в отсветах пламени, что лился из распахнутых дверей горницы. Вдруг хохот грянул в недрах терема, вырываясь из разволочённых окон, встревожил вечерний воздух, смешиваясь с ним и пропадая за частоколом, там, где уже ночь дремучая вступала в свою силу. Вейя оглядела ещё раз двор, и, как некстати, не было никого, верно, все в избе старосты, а кто и в баньке да за столами хозяев, что щедро накрывали кметям, запекая жирных гусей мужам, ведь многие вовсе женихи — вдруг приглянется кому из них какая из дочек. Да в Кряжиче и без того девушек хватало — внимание, хоть ковшом черпай. Потому Вейя всё вразумить не могла, чего сотник за ней по пятам ходит.

— Зачем подкрадываешься? Или привык так?

Далебор, до того мига серьёзно осматривая её, усмехнулся в усы, облизав и прикусив нижнюю губу, в сторону двора посмотрел, будто там ответ его находился. И поведение его Вейи всё больше настораживало — гложило что-то его. Вейю невольно кольнуло сомнение, может, и зря она так с ним холодно, но, с другой стороны, как иначе, коли он руки распускает?