Офицеры и джентльмены

2

В субботу, в полдень, имел место массовый исход из казарм. Гай, как обычно, остался. Потребность в тишине и одиночестве у него была постоянная; именно она, подобно клейму, выделяла Гая из ряда вон, а вовсе не воспоминания, с каждым годом становившиеся все горше; не скромный банковский счет, не синяя форма, не отвращение к спортзалу и не любой из множества мелких симптомов возраста. Эпторп с утра ушел играть в гольф с одним кадровым офицером. Сегодня, думал Гай, времени достаточно: можно переодеваться без спешки – а можно и не переодеваться; можно выкурить сигару после обеда, пройтись по главной улице и купить в ларьке еженедельные газеты – «Спектейтор», «Нью Стейтмен» и «Тэблет», можно подремать над ними у камина в собственной спальне. Именно последнее Гай и практиковал, когда явился Эпторп. Дело приближалось к полуночи. На Эпторпе были фланелевые брюки и твидовый пиджак, изобилующий кожаными заплатками. По лицу его блуждала дурацкая улыбка, глаза стеклянисто поблескивали. Пил, догадался Гай.

– Добрый вечер. Ужинал?

– Нет. И не собираюсь. Слышал пословицу – «Ужин отдай врагу»? Полезно для здоровья.

– Ты что, никогда не ужинаешь?

– Дружище, разве я сказал «никогда»? Кое-когда ужинаю. Нечасто. Даю организму отдохнуть. Видишь ли, в бушах с докторами напряженка, приходится самому. Правило первое: держи ноги сухими. Правило второе: не перегружай организм едой. А третье правило знаешь?

– Не знаю.

– И я не знаю. Придерживайся первых двух – и будешь в полном порядке. Ты, Краучбек, неважно выглядишь. Беспокойство мое вызываешь. С Сандерсом встречаться доводилось?

– Да.

– Так вот, я с ним сегодня в гольф играл.

– И как оно?

– Прескверно. Ветрище, видимость никуда. Девять бросков сделал, потом плюнул. У Сандерса брат в Касанге. Ты небось думаешь, что Касанга – это рядом с Макарикари.

– А что, не рядом?

– От Касанги до Макарикари всего-то тысяча двести миль. И вот что я тебе скажу, Краучбек: для типа, которому тридцать шесть натикало, ты знаешь очень мало. Тысяча двести миль, да по бушам, да по жаре – а ты говоришь: рядом. – Эпторп уселся и вперил в Гая скорбный взгляд. – Хотя какая разница? Чего переживать? Зачем тащиться в Макарикари? Почему бы не остаться в Касанге?

– Ну и почему?

– Потому что Касанга – дыра дырой, дырища, черт бы ее побрал, вот почему. Нет, конечно, если тебе там нравится – пожалуйста. Живи в свое удовольствие. Только меня не упрашивай компанию тебе составить. Тем более что у тебя там будет компания – Сандерсов братец. Если он ему брат хоть на йоту, он должен скверно играть в гольф, но тебе-то что? В Касанге ты и за такое общество Господу хвалу вознесешь. Нет, дыра дырой, дырища, так ее и так. Не понимаю, что ты там забыл.

– Эпторп, лег бы ты спать.

– Давно бы лег, если б не один был. Так всегда и везде, Макарикари, Касанга – без разницы. Сначала сидишь с приятелями в клубе, пьешь, и все вроде хорошо, все вроде славно. А потом время расходиться, и перед тобой перспектива лечь в одинокую постель. Мне нужна женщина.

– В казармах женщин нет.

– Да не для этого. Мне поговорить с женщиной хочется. Без этого-то я могу. Только не подумай, что я какой-нибудь рохля. Рохлей никогда не был, в свое время и этому тоже должное отдал. И еще отдам, буде случай представится. Просто мне не обязательно. Я выше половых сношений. Приучил себя – в бушах-то насчет женщин совсем никак. Нужно уметь себя настроить, иначе с ума сойдешь на почве секса. А вот поговорить – поговорить хочется.

– А мне не хочется.

– Ты в смысле, чтоб я ушел? Ладно, старина, уйду. Я не такой толстокожий, каким кажусь. Сразу вижу, если моим обществом тяготятся. Прости, что столько времени навязывался. Виноват. Очень виноват.

– До завтра.

Однако Эпторп и не думал уходить. Он сидел и вращал своими стеклянистыми глазами. Ощущение было, что раскрутили барабан рулетки, и теперь он замедляется и может остановиться на любой цифре. Что выпадет: женщины? Африка? Здоровый образ жизни? Гольф? Выпали ботинки.

– Угораздило же меня сегодня надеть туфли на резиновом ходу, – произнес Эпторп. – Как говорится, и на старуху бывает проруха. Всю игру мне испортили. Только и делал, что скользил.

– Эпторп, честное слово, шел бы ты спать.

Однако со стула Эпторп поднялся только через полчаса. И сразу же сел на пол, откуда и продолжал разговор, кажется, не замечая перемены позиции. Очередной приступ просветления ознаменовался фразою:

– Ох, старина, до чего же славно с тобой поговорить. Давай как-нибудь на днях продолжим. А сейчас я жутко спать хочу. Если ты не против, я бы лег.

И Эпторп действительно лег, где сидел, и лежал тихо. Под его мерное дыхание Гай забрался в постель и тоже заснул. Проснулся он в полной темноте, от кряхтенья и топота. Гай включил свет. Эпторп заморгал, однако в голосе его слышалось сдержанное достоинство.

– Доброе утро, Краучбек. Я искал уборную. Наверно, не туда свернул. Спокойной ночи.

И он вышел и не закрыл за собой дверь.

Наутро денщик, явившийся будить Гая, сообщил:

– Мистер Эпторп заболел. Просил вас зайти, как оденетесь.

Гай нашел Эпторпа в постели, с черным лакированным ящичком на коленях.

– Что-то мне не по себе, Краучбек. Совсем скверно, если начистоту. Наверно, весь день проваляюсь.

– Врача вызвать?

– Не надо. Это у меня приступ бечуанской лихорадки. Посещает меня, зараза этакая, с достойной лучшего применения регулярностью. Ну да я-то знаю, как с ней бороться. – Эпторп помешивал в стакане беловатую жидкость. – Жаль только, обещался обедать с капитан-комендантом. Надо бы ему шифровку послать.

– Может, лучше записку?

– Эх, старина, я и имел в виду записку. Просто в армии записки принято называть шифровками.

– Скажи, Эпторп, а ты помнишь, как заходил ко мне вчера вечером?

– Конечно, помню. Странный вопрос, дружище. Тебе известно, я не трепло, просто иногда люблю дать челюстям работу, особенно с душевным человеком. А сегодня мне нехорошо. Чертово поле для гольфа, как же там было сыро и холодно. У меня, стоит продрогнуть, непременно приступ бечуанской лихорадки начинается. Краучбек, старина, будь добр, дай мне лист бумаги и конверт. Напишу-ка я капитан-коменданту, пока при памяти. – Эпторп хлебнул своей микстуры. – Еще одно одолжение, Краучбек: поставь мою аптечку куда-нибудь, только так, чтобы я мог до нее дотянуться.

Гай взял лакированный ящичек, который при ближайшем рассмотрении оказался полон пузырьков с наклейками «Яд», поставил на стол, а Эпторпу подал бумагу.

– Как думаешь, годится, если написать «Сэр, настоящим имею честь уведомить вас»?

– Не годится.

– Тогда просто «Достопочтенный полковник Грин»?

– Лучше «Достопочтенная миссис Грин».

– Точно. Нужно же к хозяйке обращаться. Краучбек, ты гений этикета. «Достопочтенная миссис Грин». Без вариантов.

Полк алебардщиков отличался поголовным присутствием на каждой церковной службе. Папизм и сектантство были здесь вроде экзотики. Подготовка к конфирмации, осуществлявшаяся капелланом, входила в число обязательных дисциплин для новобранцев. Городская церковь являлась заодно и полковой часовней. По воскресеньям для полка резервировался весь задний неф. Строевым шагом, повзводно шествовали алебардщики к воскресной обедне. После обедни вдовы, жены и дочери военных, которыми изобиловал город, которым алебардщики стригли газоны, а интенданты тайком продавали говядину, с молитвенниками собирались в офицерском клубе, чтобы в течение часа пить чай и перемывать кости. Более ни в одном уголке Англии поздневикторианский дух не возрождался в столь полном объеме – и в столь непринужденной обстановке.

Гай, как единственный офицер-католик, отвечал за посещение месс. Католиков в полку насчитывалось не больше дюжины, все военнообязанные ополченцы. Еще на плацу Гай проверил, в порядке ли их форма, и повел своих подопечных в крытую жестью церквушку, что размещалась в переулке. Святой отец, недавний выпускник колледжа Святого Патрика, с большим скептицизмом относился как к Великому альянсу, так и к британской армии, последнюю полагая виновницей прогрессирующей распущенности нравов в отдельно взятом городе. Правда, в то утро проповедь на однозначно оскорбительную не тянула; святой отец даже не дал материала для письменной жалобы, и все-таки при словах «Нам выпало жить в страшные времена сомнений, опасностей и страданий» Гай едва не задохнулся от возмущения. Времена-то были отмечены славой, самоотвержением и героизмом.

После мессы, когда солдаты уже вышли из церкви и построились, чтобы проделать славный путь обратно в казармы, святой отец тронул Гая за рукав.

– Капитан, заглянули бы в мое скромное жилище. Мне тут один добрый самаритянин бутылочку виски преподнес, так вот она стоит и плачет, бедная, умоляет, чтоб ее откупорили.

– Не могу, отец Уилан. Надо солдат в казармы отвести.

– Хороша же у нас армия, нечего сказать. Двенадцать человек здоровенных парней сами дорогу не найдут, что ли? Полмили без офицера не осилят?

– Таков приказ, ничего не попишешь.

– Кстати, капитан, позвольте напомнить, что его светлость хотел бы получить список всех католиков-алебардщиков. В прошлое воскресенье я уже имел удовольствие сообщить вам об этом.

– Спасибо за трогательную заботу. Вероятно, в отсутствие католического капеллана вам, отец Уилан, от военного министерства идет дотация, размеры которой напрямую зависят от количества душ?

– Ну идет, и что? Все по закону, капитан.

– Я не капитан. Обратитесь к начальнику отделения личного состава.

– Да я ведь человек мирный – где уж мне в чинах разбираться?

– Просто напишите: «Королевский полк алебардщиков, начальнику отделения личного состава». В собственные руки передадут.

– Не хотите помогать – не надо. Да пребудет с вами Господь, – процедил отец Уилан и обернулся к женщине, которая, видимо, давно уже стояла подле него. – Итак, дочь моя, нынче-то что вас тяготит?

Путь в казармы лежал мимо приходской церкви, строения величественного и затейливого, в которое преобразовалась более ранняя постройка из кремня и серого камня, с низкими арками, характерными для английской готики. Церковь окружало ухоженное кладбище, а от дороги отделяли древние тисы. С потолочных балок, подобно паутине, свешивались знамена Полка алебардщиков. Они успели примелькаться Гаю – каждую субботу он заглядывал в церковь с отчетом. Верно, с такого же порога сэр Роджер Уэйбрукский, не забыв замкнуть на своей жене пояс верности, отправился в поход, который ему не суждено было завершить.

Офицерские жены и вдовы, благословленные куда большею свободою, нежели леди Уэйбрук, уже собрались в клубе-столовой. Гай успел познакомиться почти со всеми. Битых полчаса он отдавал распоряжения насчет хереса, подносов и легких сигарет. Нынче свою жену привез Леонард, офицер из Гаева взвода, молодой, атлетически сложенный. Миссис Леонард была явно в положении. Гай почти не знал Леонарда – тот на ночь уходил домой, – однако считал образчиком идеального алебардщика. Если Эпторп просто производил впечатление бывалого солдата, то Леонард казался сработанным из материала, самим Господом назначенного для ваяния доблестных алебардщиков. До войны Леонард был страховым агентом, зимою каждую субботу, со старой кожаной сумкой, набитой спортивным снаряжением, ездил играть в футбол за свой клуб, причем все в отдаленные районы. В команде он был полузащитником.

В приветственной речи капитан-комендант подпустил намек, что после войны кое-кому из стажирующихся офицеров светит постоянный воинский чин. Гай воображал, каким станет Леонард лет через двенадцать – волосатым харизматичным добряком вроде майора Тиккериджа. Воображал, пока не увидел его жену.

Чета Леонард беседовала с Сарум-Смитом. О деньгах.

– А я тут не по своей воле, – говорил Сарум-Смит. – Прошлое воскресенье провел в городе, так это стоило мне пять фунтов. Нет, когда я работал, я мог дважды столько потратить и глазом не моргнуть. Просто в армии приходится каждый пенни считать.

– Мистер Краучбек, это правда, что после Рождества полк переводят?

– Думаю, да.

– Ужасно глупо. Не успели на одном месте освоиться, как, извольте радоваться, надо переезжать. Не вижу смысла.

– Вот чего я точно делать не стану, – гнул свое Сарум-Смит, – так это планшет покупать. И устав тоже.

– Говорят, мы должны будем сами платить за полевую форму. Правда, она еще не готова. По-моему, это чересчур, – высказался Леонард.

– Невелика выгода быть офицером, – продолжал Сарум-Смит. – Денежки из тебя так и тянут, так и тянут. Вечно платишь бог знает за что. Военное министерство так под рядовых стелется, что на бедняг-офицеров у него уже просто времени нет. Получаю, к примеру, вчера счет из клуба. В частности, три шиллинга надо уплатить за так называемые развлечения. Что еще за развлечения, спрашиваю. А мне говорят: это ваша доля за напитки, выставленные для артистов. А я даже на концерт не ходил, и уж тем более пить не оставался.

– Ты же не хочешь, чтобы потом артисты в других полках рассказывали, какие алебардщики скупердяи? – уточнил Леонард.

– Пусть рассказывают, переживу. И вообще, бьюсь об заклад: половина спиртного благополучно пролилась в глотки кадровых офицеров.

– Тише: вон один сюда идет, – прошипел Леонард.

Приблизился капитан Сандерс.

– Миссис Леонард, вы знаете, что капитан-комендант ждет вас с мужем сегодня к обеду?

– У нас другие планы, – мрачно отвечала миссис Леонард.

– У вас планы, а у меня человека не хватает. Эпторп отпал. Вас, Краучбек, уже пригласили? Сарум-Смит, может, вы?

– Нет уж, увольте.

– Зря. Вам бы понравилось. Семейство Грин – чудесные люди.

– Ладно, пойду.

– Что-то я дядю Эпторпа сегодня не видел. Как он?

– Кошмарно.

– Ему вчера туго пришлось. То-то я его по полю погонял. Настоящий курс молодого бойца.

– У Эпторпа бечуанская лихорадка.

– Раньше он свой недуг иначе называл.

– Его бы в мое положение, слабака, – буркнула миссис Леонард.

Сарум-Смит расхохотался. Капитан Сандерс отошел.

– Дэйзи, ради всего святого, веди себя прилично. Я очень рад, что вы, дядя, тоже будете у капитан-коменданта. А Дэйзи нам придется одергивать. Она нынче в дурном настроении.

– Хорошо бы Джим тоже захворал. А то всю неделю по плацу марширует, и в воскресенье ему покоя нет. Иногда забываю, как он и выглядит. Всем служащим выходные полагаются, только не вам, алебардщикам.

– Капитан-комендант – милый человек. Кажется.

– Не буду спорить. Моя тетушка Марджи тоже очень милая. Но ваш капитан-комендант вряд ли согласился бы с ней свой выходной провести.

– Не обращайте внимания на Дэйзи. Она всегда ждет не дождется воскресенья – скучает одна, бедняжка, ведь ей сейчас не до гостей и прочего.

– По-моему, вы, алебардщики, вообще очень много о себе воображаете, – парировала миссис Леонард. – У летчиков все по-другому. Вот мой брат – подполковник авиации, так он продовольственным обеспечением ведает. Говорит, точно и нет никакой войны, точно в конторе работаешь, даже легче. Алебардщики же день и ночь, и в будни и в праздники, помнят, кто они такие. Да кому я рассказываю.

Сарум-Смит окинул взглядом товарищей и дам. Дамы держали на коленях молитвенники и перчатки, в руках – сигареты и бокалы с хересом, переговаривались на повышенных тонах, нарочито оживленно.

– Надо полагать, этот херес тоже в счет включат, – съязвил Сарум-Смит. – Как по-вашему, во сколько капитан-комендант свой обед оценит?

– Да тише ты, успокойся, – оборвал Леонард.

– Жаль, что Джим в ВВС не пошел, – вздохнула миссис Леонард. – Впрочем, наверняка еще не поздно перевестись. Там по крайней мере офицеров с места на место не гоняют – раз обосновались на базе, так на ней и сидят. Работают в определенные часы, точно в контору ходят. И люди всё такие славные. Джиму я, конечно, летать не позволю, тем более что других обязанностей полно, вроде как у моего брата.

– Во время войны, конечно, не худо числиться среди аэродромного персонала, – возразил Сарум-Смит. – Только война-то рано или поздно кончится. А какие перспективы на авиабазе в мирное время? Да никаких. То ли дело алебардщики – они всегда могут продвинуться по службе.

Через пять минут миссис Грин и мисс Грин, жена и дочь капитан-коменданта, поднялись и стали созывать гостей.

– Упаси бог припоздниться, – бормотала миссис Грин. – Самого Бена Ричи-Хука ждем. А он страшен, если его вовремя за стол не усадить.

– Он вообще страшен, – заметила мисс Грин.

– Нельзя так говорить о будущем бригадном генерале алебардщиков.

– Джим, это ты о Ричи-Хуке мне рассказывал? – оживилась миссис Леонард, свое отвращение к перспективе обеда выражавшая тем, что обращалась сугубо к мужу. – Это Ричи-Хук головы как капусту рубит?

– Да, он горяч.

– Мы его очень любим. В душе, – пояснила миссис Грин.

– Я слыхал о Ричи-Хуке, – произнес Сарум-Смит, будто раздумывая, стоит ли сознаваться: в его устах «слыхать о Ричи-Хуке» прозвучало равносильно «отметиться в полицейском участке».

Гаю имя Ричи-Хука тоже было не в новинку. Ричи-Хук, герой Первой мировой,enfant terrible среди алебардщиков, самый молодой командир роты в новейшей истории, крайне медленно продвигался по службе, постоянно получал ранения и награды, был представлен к кресту Виктории, дважды находился под трибуналом за неподчинение приказу на поле боя, дважды признавался невиновным по причине блестящего завершения самовольно предпринятых операций, окопы рыл что твой крот. Слабые духом приносили трофейные каски – Ричи-Хук как-то возвратился из рейда по ничейной территории с двумя головами немецких часовых. За ним тянулись два кровавых пунктира. Ричи-Хук патологически не переваривал мирного времени. Всюду, где лилась кровь и вспыхивал порох, от графства Корк до Матто Гроссо, материализовывался Ричи-Хук. Еще недавно он был замечен в Святой земле, за метанием ручных гранат в садики инакомыслящих арабов. И это далеко не полный список сведений, почерпнутых Гаем из офицерской столовой.

Капитан-комендант занимал добротный, без изысков дом на окраине военного городка. У порога миссис Грин осведомилась:

– Джентльмены, кто-нибудь из вас курит трубку?

– Нет.

– Нет.

– Нет.

– Какая жалость. Бен предпочитает тех, кто курит трубки. А сигареты вы курите?

– Да.

– Да.

– Да.

– Какая жалость. Бен считает, если куришь – кури трубку, а не хочешь трубку – не кури вовсе. Мой муж, например, при Бене всегда только с трубкой. Конечно, он старше по званию, но Бен же авторитетов не признает. Муж его побаивается.

– Побаивается? Да папа при подполковнике только что заикаться не начинает от страха, – перебила мисс Грин. – Просто жалко смотреть.

Леонард от души расхохотался.

– Ничего смешного, – буркнула миссис Леонард. – Захочу курить – и буду.