Лихо ветреное

– Бессовестная, – жизнерадостно сказала Томка и опять хихикнула. – Все, уехала. Спокойной ночи. Ты завтра в клубе когда будешь?

– С двенадцати до трех. Зайдешь?

– Зайду. Тетку одну приведу. Ничего?

– Приводи, – сказала Зоя и вздохнула. – Все твои тетки больше двух недель не выдерживают.

– Ну и фиг с ними. Ты им кто – мать родная, да? Бери за полгода вперед, а там – глаза бы твои их не видели… Ладно, пока. А то я язык чуть не прикусила – колдобина какая-то попалась.

Зоя положила трубку, повесила наконец плащ, с наслаждением влезла в большущие растоптанные шлепанцы и оглянулась на едва слышный шорох за спиной. Ну конечно. Бдительный Федор, наверное, с самого начала здесь стоял и слушал, с кем это и о чем она по телефону разговаривает.

– Я тебя разбудила? – Зоя чувствовала себя виноватой. – Или ты вообще не ложился?

Федор молчал, поджав губы, и пристально разглядывал синяк у нее на ноге.

– Это так, ударилась об угол какой-то, – торопливо объяснила Зоя, перехватив его взгляд. – Ерунда, через пару дней ничего не останется. Что ты молчишь? Случилось чего? Или с детьми умаялся?

– Ничего я не умаялся, – надменно сказал Федор и вздернул подбородок. – Просто Манька долго не засыпала. Тебя все время требовала. Бросала бы ты это дело, а? Мать Стасика приходила, деньги принесла.

– Сколько?

– Тысячу.

– Ну вот! – Зоя наконец откопала в пакете кошелек и протянула его Федору. – А я сегодня почти две принесла. И полтонны всяких вкусностей. Неси пакет в кухню, чайку попьем. Только большие коробки не открывай, мы их на взятки пустим. Или на Аленкин день рождения съедим, да? Я сейчас, умоюсь только.

– Горячей воды не было. Я тебе в кастрюле согрел. – Федор вздохнул, подхватил пакет и зашлепал по коридору.

– Спасибо, мой хороший, – растроганно пробормотала Зоя. – И что бы я без тебя делала?

Действительно, что бы она делала без Феди? Горячей воды не было, а он и джинсы постирал – и свои, и ее, – и все детское барахлишко, и четыре больших махровых полотенца, и еще воды ей согрел. «Кастрюлю»! Целую огромную выварку, в нее ведра четыре входит, не меньше. Ах, как же повезло с Федором, просто невероятно повезло, особенно в наше время, да еще с его внешними данными… Пойти свечку, что ли, в церкви поставить?

– Я думаю, надо мне свечку в церкви за тебя поставить, – сказала Зоя, входя в кухню умытая, успокоенная и умиленная видом уже накрытого к чаю стола. – Ты моя надежда и опора. И каменная стена. Пропала бы я без тебя совсем.

– Ага, – нескромно согласился Федор, наливая в чашки чай. Потом уселся напротив нее, долго молча возился, вскрывая пачку с печеньем, и наконец сказал: – А я без тебя.

– Что? – не поняла она.

– Пропал бы, – объяснил Федор невозмутимо. – Пропал бы я без тебя совсем, понимаешь? И все мы пропали бы.

– Солнышко мое, – с трудом сказала Зоя, стараясь не заплакать. – До чего же я тебя люблю… Знаешь, я даже не ожидала, что ты таким умным окажешься. Обычно красивые мужики умными не бывают… И эгоисты жуткие… И…

– А красивые бабы? – вкрадчиво спросил Федор, чуть улыбаясь и подрагивая бровью.

– Тьфу на тебя… – Зое тут же расхотелось плакать. – О красивых бабах я вообще ничего не знаю. Если хочешь знать, я вообще красивых баб не видела. Намажутся как не знаю кто, а умой ее – и никакой красоты, кроме мешков под глазами… – Она машинально дотронулась пальцами до лица и вздохнула. – Не надо бы мне столько перед сном пить… А, ладно, ведь не каждый день, правда? Иди ложись, а то опять не выспишься. Разбуди меня, если я будильник не услышу, ладно? Я утром успею обед приготовить. И еще чего, может, сделаю. Общественно полезного. А то все ты да ты… Это несправедливо.

– А кто сказал, что жизнь вообще справедлива? – процитировал Федор какого-то киногероя, встал, потянулся и пошел из кухни. – Ты с посудой не возись, пусть до утра постоит. Завтра я сам все сделаю. Свет выключить не забудь. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – пробормотала Зоя ему в спину. Ей опять захотелось заплакать.

Она еще минут пять посидела за столом, допивая остывший чай, а потом выключила в кухне свет и пошла к себе, на ходу мечтая о том, как сейчас ляжет в постель, уткнется в подушку, пахнущую сушеной ромашкой, натянет на себя прохладную льняную простыню и тут же уснет. И будет спать, спать, спать, спать… Пока не услышит будильник. Или – что гораздо вероятнее – пока Федор не начнет трясти ее за плечи, приговаривая, что будильник звенел уже час назад.

Зоя в темноте добралась до своей комнаты, в темноте же повозилась, отыскивая ночную рубашку и пытаясь определить, где у той «лицо», а где – изнанка, потом решила, что никакой принципиальной разницы нет, и если она наденет ночную рубашку не только наизнанку, но даже и задом наперед, никто ее за это не осудит. Спать, спать, спать…

И уже ныряя в постель, она ощутила свежий запах какого-то нового стирального порошка. Федор и постельное белье успел сменить. Господи, а ведь правда – как с Федором-то повезло! И что же она будет делать, если он уйдет? Может быть, это случится еще не скоро, но все равно когда-нибудь случится. Слишком уж он красивый, слишком уж он хороший. И умный, и добрый, и вообще… Не может быть, чтобы при таком раскладе его быстренько не окрутила бы какая-нибудь молодая да ранняя. Уж она-то насмотрелась, какие такие молодые-ранние бывают. А если не молодая-ранняя, так еще хуже – какая-нибудь деловая стерва с пятью счетами в заграничных банках и с двумя пластическими операциями на морде. Федор однажды за ней в «Фортуну» заходил, так она тогда заметила, как на него дамочки пялятся. Особенно эти, с пластическими мордами. Одна надежда – он все-таки правда умный, добрый и хороший. По крайней мере, ради какой-нибудь денежной кошелки никогда не бросит ее с тремя детьми. Другое дело – когда-нибудь Федор обязательно влюбится. Хорошо бы – в какую-нибудь славную, порядочную девочку. И пусть, и правильно. Разве она против? Она совсем не против. Она будет только рада, она будет даже счастлива, да. И пожелает счастья ему.

И останется одна.

Ну, ничего, она, конечно, справится. И потом, у нее все-таки есть и Томка, и Сережа, и дядя Миша… И Елена Васильевна всегда с удовольствием за детьми присмотрит. В конце концов, при острой необходимости можно и няню найти…

Но всё это не то. Зоя представила, как она приходит домой ночью, а ее никто не встречает. Никто бдительно не подслушивает, с кем это она и о чем говорит по телефону в такое время. Никто подозрительно не рассматривает ее синяк, не поджимает неодобрительно губы, не греет к ее приходу воду, не стирает ее джинсы, не кипятит чай, не сидит с ней за столом, лупая полусонными глазами… Ах, как плохо будет ей одной. И дети без твердой мужской руки, конечно, в момент распояшутся, никакая няня не удержит. Придется ей тогда самой, наверное, замуж выходить. Да какой ненормальный польстится на троих чужих спиногрызов? Это вам не в кабаке за ноги хватать, да в баре зубы скалить, да до дому за ней гнаться… А интересно все-таки, кто же это нынче ее выслеживал? Томка говорит – грузин какой-то… Нет, она не говорила, что грузин, она говорила – черный. Да какая разница? Раз из «Фортуны» вышел, значит – из того же стручка горошина. Там нормальных людей не бывает. Гады гадкие. Пьянь убогая…