Хонас и розовый кит

Глава IV

– В саду воняет. Вчера кто-то помочился на газон, – встретила меня Талия и потянула за руку во внутренний дворик. Ей хотелось, чтобы я лично засвидетельствовал происшествие. Она увлекла меня за собой, не дав даже положить портфель или очистить грязь с обуви.

У моей жены болезненная восприимчивость к запахам и продуктам гниения. Очутись Талия в угольной шахте, она опередила бы канареек в скорости определения утечки опасных газов.

Я не почувствовал ни нотки смрада. Не обнаружил также и влажных пятен – солнце сыграло роль промокательной бумаги.

– Точно, кто-то окропил твою любимую травку, – согласился я, чтобы покончить с делом.

– Эти дикари, эти свиньи не подозревают, что ли, что в доме есть туалет?

– Заявляю о своей невиновности, – поспешил объяснить я.

– Это кто-то из твоих гостей, – обвинила меня Талия.

– Подозреваю, что из гостей твоей матери, – предположил я.

– Не оскорбляй невиновных. Единственный, кто способен на такое свинство, Ликург.

Бедняга. Всегда виноват он. В школе учитель выставлял его из класса всякий раз, когда кто-нибудь отправлял атмосферу кишечными газами. Он родился с печатью Каина. И сейчас я готов поклясться на Библии и Талмуде в его невиновности. Безобразие совершила Хулия дель Пасо-и-Тронкосо.

Девушкой время от времени овладевает непреодолимое желание помочиться в необычных местах: на свежем воздухе, в пустом классе, у подножия алтаря или у пьедестала памятника какому-нибудь вельможе. Талии, как и ее родителям, известно об этой странности Хулии. Однако все делают вид, что ничего не знают. Поэтому я не отваживаюсь говорить о происшествии начистоту.

Домой я прибыл в настроении пошалить с Талией. Она идет чуть впереди. Нагоняю ее и прижимаюсь к ее ягодицам, руками вожу по ее телу. Делаю пару шагов вместе с ней. После задираю платье и ласкаю ее бедра.

– Пусти, пусти. Я устала, – просит она.

Усаживаю ее себе на колени. Никакой стимул не в силах оживить ее дремлющий взгляд. Глаза, словно два коматозных ребенка. Она сложила руки на груди, она холодна к моим ласкам. Большего не позволит. Сегодня четверг, придется дожидаться субботы – дня, когда она раскрывает объятия, как отворяет свои двери еженедельное кабаре.

Эрекцию не унять. Пытаюсь снять с Талии блузку.

– Не лезь. Давай поговорим как цивилизованные люди.

– Я могу говорить, пока руки работают.

– Не забывай, я еще не поправилась после цистита. Доктор советовал делать это реже.

Мои руки размыкаются – она улыбается, как инвалидка, спасенная от насильника.

Год от года организм Талии становится все более хрупок. Прикасаясь к ней, я предельно осторожен, как если бы удерживал на кончике пальца хрусталь из коллекции Романовых.

Мы здорово сэкономили бы, заключив бессрочный договор с гинекологом. Пару лет назад здоровье предало Талию. В ее влагалище разместился отель, где в жаркое время года находят приют трихомонады, в сезон дождей – бледная спирохета, а в межсезонье – микроорганизмы менее знатного происхождения. Врач, присматривающий за половыми органами Талии как за своей собственностью, всякий раз изгоняет нежеланных гостей. Но через пятнадцать дней Талия, смущаясь, снова появляется у него в кабинете. Она не осмеливается говорить. Словно целомудренная дева, утратившая дар речи, лишь указывает пальцем на свою вульву. Необычный зуд в этой области нарушает ее покой. Ни наружный осмотр, ни лабораторное исследование не в силах выявить отклонения. Однако недугу объективные выводы нипочем. В отсутствие видимых признаков жжение усиливается. Талия превращает свое недомогание в излюбленную тему для разговора. Она мастерски его описывает, ее речь становится строгой и точной в выражениях. Однако никто ей не верит. Семья, друзья, я – все сомневаются: Талия придумала себе проблему, ее воображение отныне порождает болезни вместо снов. Лишившись нашего доверия, жена замыкается в нездоровом молчании. Спустя десять дней – радостная весть: проявляются видимые симптомы. Боли при мочеиспускании. Настоящая кровь, красноватая примесь в моче. Они с гинекологом одержали победу над нами, скептиками. Вне всяких сомнений, цистит спас авторитет моей жены. Она выстрадала свою победу.

Кладу голову на ее колени. Все в Талии говорит: нет и нет, и нет. Прикрытые глаза, напряженное и удивленное собственной строгостью тело, медленное дыхание. Кутаюсь поудобнее в ее отказ, он мне послужит одеялом. Наплывают думы, надоедливые, неторопливые, тяжеловесные. Закрываю глаза. И словно распахивается входная дверь. Размышления – гости, ждущие меня дома. Все они из прошлого. Это воспоминания о наших первых с Талией любовных утехах, там, в гостиной у нее дома. Гляжу в наше недавнее прошлое, тихое и безоблачное. Талия с растрепанными волосами, возбужденная, полная жизни, еще не изнуренная браком. Рядом с ней я, трогательно худой, с бледным, как при лихорадке, лицом. Мы встаем, диван стонет. Вокруг царит тишина весеннего вечера. Она осматривается в доме: родители, как и следовало ожидать, в своей комнате у телевизора. Мы свободны, как кролики, сбежавшие от повара. Однако я ощущаю себя новобранцем, должно быть, потому, что год назад Талия играла в эту игру с Крисом Молиной. Замечательно! Теперь прилипла мысль о Крисе Молине. Еще немного, и он появится в образе учителя физкультуры, чтобы научить меня, как обращаться с возлюбленной. Идем вниз по лестнице. Дверь наверху закрыта на засов, та, что внизу, скрыта в темноте. Спускаемся по ступенькам, пока не оказываемся в полумраке. Талия остановилась на пару ступеней выше. Она словно на пьедестале, безмолвная и печальная, как статуя, которую решено сбросить в реку. Не замечаю в ней волнения. С Крисом Молиной она вела себя так же спокойно? Не обращаясь ко мне за помощью, она сама расстегивает молнию сзади на платье. Треск, шуршание одежды и распаляющий зной сливаются с полутьмой в единое целое. Она спускается ко мне, протягивая свои аккуратно сложенные вещи. Чувствую себя толстой медсестрой, подготавливающей пациентку к операции. Едва смотрю на нее в профессиональном жесте человека, привыкшего по долгу службы иметь дело с раздетыми женщинами. Чувствую в руках стопку вещей. Поднимаю взгляд. Она стоит, не двигаясь, довольная и немного смущенная тем, что на ней остались лишь красные туфли на каблуке. Я никогда не видел ее обнаженной. Но сейчас я не узнаю ее – у Талии не то тело, которым наградило ее мое воображение, оно более выразительно и агрессивно. Она приглаживает волосы и улыбается мне. Поглощаю ее наготу, доставшуюся мне внезапно и без лишних слов. Треугольник ее лобка – центр притяжения, точка, из которой, как лучи звезды, расходятся бедра и талия. У меня были женщины до нее, но ни одна из них не раздевалась передо мной, чтобы покрасоваться. Они сбрасывали с себя одежду, перед тем как улечься со мной в постель. Талия же предлагала мне именно наготу в качестве закуски, главного блюда и десерта. В тот миг все мое существо свелось к зрению. Талия может практиковаться на мне в искусстве эксгибиционизма, сколько хочет. В прошлом году неудачник Крис не совладал с возбуждением и принялся неистово мастурбировать перед ней. Та мастурбация чем-то напоминала неутешный плач. Держа в руках ее одежду и помня рассказ своего предшественника, я пытался найти более оригинальный выход. Наверняка у меня было страдальческое выражение лица, поскольку Талия, сжалившись, подозвала меня к себе. Ее руки, как два вертолета службы спасения, приземлились на моей ширинке. Она расстегнула молнию и высвободила моего птенчика из заточения. Наружу она его доставала с поспешностью, с которой тянут из воды утопающего, было больно, но я не подавал вида. Она осторожно взяла его в руку и начала неуверенно водить ею, сбиваясь с ритма и сжимая его с неодинаковой силой, как будто с каждым новым движением пыталась найти более совершенный способ доставить мне удовольствие. После того как я кончил, она вытерла его платком. Меня захлестнуло блаженство младенца, оказавшегося в руках первоклассной няньки.

Из нашего окна виден дом тестя и тещи. Пятьдесят метров отделяют меня от лестницы, где Талия разделась для меня в первый раз. Но я отброшен на миллионы световых лет от того молодого адвоката, который позволил поглотить себя взорвавшейся перед ним звезде из плоти и крови. В том парне я узнаю себя. Одни гены, схожие черты лица и то же водительское удостоверение. Несмотря на это, если нам дадут одно задание, например, описать пейзаж или оценить красоту женщины, мы дадим совершенно разные ответы. Он обнаружит чувственность, напор и бесшабашность, мой отчет будет грешить формализмом. Больно сознаваться в этом, но мы словно один и тот же автомобиль, с той лишь разницей, что некоторые мои детали покрылись ржавчиной.

Талия пробуждает меня от раздумий, извиняясь за то, что не пошла навстречу моим желаниям.

– В субботу я удовлетворю все твои капризы. Я даже решила, что в следующем году мы заведем ребенка. Ты же не откажешь мне в этом желании?

Со дня свадьбы Талия вынашивает замысел. Отпуск в Рио-де-Жанейро. В номере люкс отеля на Копакабане ее венчик раскроется навстречу хоботку этого трутня. Домой она вернется с осчастливленной маткой.

Между тем отсрочка нашей поездки в Рио вошла в привычку.

Талия слышать не может вопроса: «Когда ты уже забеременеешь?» Слова любопытствующих звучат для нее как обвинение. Ей кажется, что ее осуждают за нежелание завести потомство, смотрят на нее как на предательницу рода человеческого, ненормальную самку, угрожающую поставить точку в истории гомо сапиенс. Вина, однако, лежит на мне. Это я жадничаю делиться с ней хромосомами.

Наслушавшись советов Эстебана, она разворачивает целые кампании, чтобы убедить меня в достоинствах отцовства. Она демонстрирует шедевры военной стратегии, с помощью которых ей не один раз удавалось разгромить меня и заставить произнести:

– Сдаюсь. Я так больше не могу. Посевная открыта. Выбирай пол, цвет глаз и волос, и я тебе, как по картинке, изготовлю младенца.

– Правда? Ты был бы рад завести ребенка?

– От счастья я не умираю, но уступаю в угоду тебе.

– Мне хочется, чтобы ты испытывал радость, чтобы мы планировали и представляли себе будущее вместе, как все.

– Тебе недостаточно моего согласия? Хочешь, чтобы я прыгал от радости? Не проси слишком многого. Это невозможно. Я по-прежнему против этой идеи. Так что пользуйся побыстрее моей слабостью, а то посевная скоро закончится, – предупреждаю я.

– Я не стану пользоваться ничьей слабостью. Мне обидно твое отношение. Правильно было бы, чтобы мы оба хотели ребенка. Если один из нас против его рождения, то эта неприязнь нанесет вред его психике.

– Он никогда об этом не узнает.

– Он все отлично почувствует. Дети очень восприимчивы.

Литература по психологии изжила простодушие Талии. Постоянное стремление выполнить все наилучшим образом парализует ее жизнь. Чтобы забеременеть, ей нужно получить искреннее согласие от меня и своих родителей и правильно рассчитать время родов. Они должны прийтись на пору отпусков, когда и не жарко, и не прохладно. При этом ребенка нужно наградить правильным зодиакальным знаком, желательно Водолея или Тельца, поскольку они гармонируют с ее собственным.

Роды ни в коем случае не должны совпасть с отпуском ее гинеколога, его участием в курсах повышения квалификации или конгрессах.

Она также остерегается рожать в дни карнавала, Рождество или Новый год. Ведь во время этих праздников в клиниках пациентам уделяют меньше внимания. Также большое значение имеет фаза луны. Кроме того, политическая обстановка должна быть консервативно-умеренной. Идеальным для Талии было бы невоенное правоцентристское правительство, поддерживаемое Церковью.

Талии здорово не повезло родиться дочерью Иры. Величие матери плохо сказывалось на развитии ребенка. Девочка появилась на свет без единого шанса стать центром вселенной, она была обречена вращаться вокруг своей родительницы, одарявшей ее драгоценным сиянием. В жизни Иры моя жена играла роль спутника, второстепенного явления. Как будто она пришла в этот мир украдкой, через черный вход. С первого крика ей предстояло подстраиваться под нрав и вкусы матери. Однако попытки подражать ей были абсолютно тщетны. В результате возникала лишь уменьшенная копия материнских свершений. Достижениям матери дочь вторила миниатюрами: Талия, как социальный работник, участвовала лишь в парочке событий за год, а Ира организовывала благотворительные кампании национального размаха. Даже по тому, как они смеются, становится ясно, насколько они разные по характеру. Смех Иры сильный, выразительный, волнообразный, как кульминация в вальсе. Смех Талии, если его удастся расслышать, похож на бормотание, журчание далекого ручья, глухую молитву. Талия еще в детстве задула свой огонек, поскольку в свете рефлектора матери он был бесполезен. Сохрани она его, была бы намного счастливее. Но из-за преданности она отказалась сиять. Несмотря на это, Талия не питает ревности, не завидует, не соперничает с матерью. Она подпитывается энергией Иры. Трогательно видеть, как она всякий раз подходит к моей теще словно неуклюжий голодный теленок к матке.

На ужин то, что Эмилии удается лучше всего: рис, жареные бананы и бифштексы с яйцами. Эмилия, хотя и проработала пятнадцать лет в изысканном ресторане, хорошо готовит только простые блюда. Она любит хвастаться экзотическими рецептами, но лучше этот вызов не принимать: в последний раз, когда мы решили удостовериться в ее таланте, нам пришлось отправить обед в помойное ведро.

Тщательно жую, разрезая помидор. На аппетит я не жалуюсь. А вот Талия старается есть ровно столько, сколько необходимо. От природы она не прожорлива и отсутствие аппетита компенсирует упрямством, каждый день заставляя себя проглатывать ненужный ужин. Она воспринимает еду как инъекции энергии, полагая, что упадет в обморок, отказавшись от очередной порции.

– Ты заезжал сегодня в студию? – спрашивает она меня, имея в виду фотостудию, которую год назад, когда я уверял всех в своем желании заняться художественной фотографией, помог открыть ее отец.

Всякий, кто меня слушал, убеждался в том, что запечатлевать на пленке ближнего своего – мое нереализованное призвание. Меня поддержали в этом бизнесе, дабы я явил миру свое искусство. Через два дня после фуршета по поводу открытия фотостудии мой энтузиазм спал. Пик самолюбия миновал, и я вверил заведение болвану японцу, который управлял им с ловкостью эквилибриста: доходы и расходы никогда не сходились.

– Не заезжал. Завтра загляну туда.

– Папа говорит, что никакой бизнес не будет прибыльным, если не контролировать сотрудников.

– Я пришел на этот свет не для того, чтобы нянчиться с китаезой Таназаки.

– Тебе ведь нравилось фотографировать, Хонас, – напомнила мне Талия.

Она не оставляет надежды, что однажды мой творческий моторчик застучит и, как самый трудолюбивый мул, примется бешено работать.

– Я любил и люблю фотографию. Но только лишь из желания иметь хобби – я не собираюсь портить глаза, сидя в темной комнате, – объяснил я.

– Сколько человек мечтало бы оказаться на твоем месте. Ведь заниматься своим призванием чудесно.

– Неправда! Большинству людей нравится зарабатывать деньги. Срать они хотели на призвание. Если бы им предоставили выбор, быть нищим Микеланджело или заработать состояние, убирая туалеты борделя, они выбрали бы последнее… Что за бесовщину тебе рассказывали об устройстве мира в Университете Кордовы?

– Меня не интересует мир, меня интересуешь ты, Хонас, мой муж, – ответила она.

На столе появились креманки с поблескивающей черной массой.

– Это молочный пудинг, сеньор, – объяснила Эмилия.

Талия с отвращением смотрела на темную вязкую субстанцию. По аскетической привычке, усвоенной в детстве, она съедала все, что подавали. Однако даже факиру этот десерт показался бы ужасным – он напоминал слизь моллюска.

– Черный пудинг? Корова была мулаткой, – заметила Талия.

– На рынке нет рафинированного сахара, вот и пришлось купить черный, что тоже было непросто. За ним стояла очередь в два квартала.

– Зажмурься и вперед, – предложил я.

Талия, проникшись духом мистического самоотречения, зачерпнула ложкой комок пудинга и проглотила. Я, напротив, даже под гипнозом не решился бы отведать десерт, напоминающий сгусток спекшейся крови.

– Сегодня приходила мама, – продолжила разговор Талия, – мы проболтали два часа.

– Могла не говорить, и так понятно, – ответил я. – Когда я прихожу с работы и вижу тебя печальной, встревоженной и раздраженной, мне ясно, что в гости приходила твоя мама. От ее речей ты расстраиваешься больше, чем от экзистенциалистских романов. Ты не успокоишься, пока завтра не решишь изменить что-нибудь в своей жизни: записаться на курсы современного танца, выставить машину на продажу, написать заявление об увольнении или, еще хуже, попытаться изменить мою жизнь.

Талия меня не слушает. Она обладает поразительной способностью полностью отстраняться от разговора. Сложно заметить момент, когда она проваливается в параллельную вселенную. Бывает, я говорю с ней часами и останавливаюсь за десертом, осознавая, что она сейчас далеко, будто птица, парящая в небе с широко расправленными крыльями и дремлющим мозгом, и позабыла обо мне и моих глупостях. Эти скрытые обмороки приводят собеседника в бешенство. Они случаются с Талией, когда разговор ей неприятен. Легко понять, почему родители возили ее к неврологу и согласились на многолетний курс лечения от редкой формы эпилепсии. Она здорова. Но удобнее объяснять ее рассеянность болезнью, нежели скрытым отказом тебя слушать.

Талия со стоическим терпением прикончила пудинг и спросила:

– Ты даже не попробуешь?

– Нет. Можешь забрать, – ответил я, пододвинув ей креманку.

– Пудинг великолепен, – сказала она и съела еще немного.

Ее глаза загорелись. Она придвинула свой стул ближе к столу и сказала:

– Ты здорово подметил про визиты мамы. Сама я не обращала на это внимания. А сейчас поймала себя на мысли, что собралась завтра перекрасить волосы, стать рыжей.

– Тебе не пойдет.

– Мне наскучил мой внешний вид, хочу поменять образ… В глубине души я понимаю, что, хоть сейчас и говорю об этом, завтра не решусь перекраситься. Испугаюсь, что перемена будет радикальной и я изуродую себя, а стать прежней Талией не смогу.

Ложка описывает красивые дуги в воздухе. Талия ест с изяществом. Маленькими порциями, как канарейка. Она способна растянуть обед на пару веков. В отличие от меня, она никогда не спешит.

– Есть подходящее для тебя место. Мама заполучит его без проблем.

– Не сомневаюсь. Она мне уже отыскала восемьсот тысяч таких мест, – ответил я.

– Ты хотел бы работать в банке? Советником по правовым вопросам. Зарплата приличная.

– Терпеть не могу банки. У меня портится настроение, когда вижу кассиров, слюнявящих чужие деньги. Нет более жестокого занятия, все равно что охранять гарем, не будучи евнухом.

– Зато платить тебе будут намного больше, чем в образовании.

– К черту! Дать им удушить меня банкирским галстучком? Не шути так. У меня нежная шея. У них там, небось, строгий распорядок. Еще заставят работать больше четырех часов в день.

– Люди во всем мире работают как минимум по восемь часов в день. Самые удачливые работают по двенадцать. И в результате они добиваются успеха в своем деле.

– Не хочу успеха, – ответил я.

– Почему?

– Потому что я самый большой неудачник в своем выпуске. Единственное занятие, в котором я преуспел, это неудача. Я старался, годами заискивал перед ней. Нет причины отказываться от такого завидного положения. Добившись успеха, я стал бы аутсайдером.

Эмилия принесла две чашки кофе. Добавив в свою черного сахара, я превратил напиток в студень, который ей никогда не приготовить.

– Твое презрение к успеху кажется мне надуманным. Звучит неубедительно. Совершенно ясно, – заявила Талия, – что твоя беда не в отсутствии амбиций, а в их избытке. Ты предпочитаешь продолжать работать в лицее, сбивая с толку несчастных девочек, потому что должности, соразмерной твоей гордыне, еще не придумали. Ждешь, что тебе предложат стать президентом?

Какой бы ошибочной ни была трактовка Талии, она меня развеселила. Мои аплодисменты жене.

На самом деле не нужно быть стэндфордским доктором психологии, чтобы постичь мое скромное желание: оставьте меня прозябать в лицее.

К сожалению, добрые самаритяне меня не слышат, да и никогда не слышали. С самого рождения я сталкивался с перфекционистами. Им было мало, чтобы я счастливо лежал в колыбели, они научили меня ползать. И ведь никто не скажет, в чем польза этого умения – во взрослой жизни оно мне ни разу не пригодилось. Уверен, что первое произнесенное мною «да-да» вызвало у них недовольную улыбку. Они показали мне, как из «да-да» сделать «ма», а потом удвоить звукосочетание в «мама». А после того как я забил свою голову грамматикой, орфографией и синтаксисом, мне указали на ценность молчания. Они ничем не довольствовались. Постоянно выдумывали новые и новые навыки, которыми я должен был овладевать. Только вообразите: от представления о катехизисе до понимания политического устройства государства прошло двадцать потраченных впустую лет. Почему бы им не изобрести более радостные способы перемещения по жизни? Не хватает воображения? Разумеется, хватает. Раз уж они сумели придумать олимпийских богов, чьим самым высоким занятием было соблазнять земных дев, то могли бы давно подарить человечеству менее тягостный образ жизни.

Ликург утверждает, что я страдаю от кризиса тридцати лет. Это не так. Мой кризис начался в колыбели или еще раньше, в моем случае он дородовой, внутриутробный. Неважно, что прошли годы, прежде чем он проявился. Выдержка – его главная особенность. Он дождался, пока я созрею, как сыр. И разразился в день, когда я уже был обладателем диплома о высшем образовании, а в лацкане моего фрака пылала свадебная гвоздика. Я был одним из тех, кого социологи называют молодыми представителями зажиточной буржуазии. Это для таких потребителей, как я, открывают лавки виски, бутики, шикарные отели. Для нас через границу провозят контрабандой напитки и парфюмерию. Чтобы мне жилось безопасно, ведется борьба с терроризмом. Доктора дерутся за «клиентуру», как они нас называют. Сборщики тростника с севера – это не клиентура. Только задумайтесь, такие люди, как я, держат в состоянии боевой готовности целое войско медиков, стоматологов, парикмахеров, нянек, поваров, продавцов бытовой техники, мастеров по ремонту этих приборов, женщин на один вечер, шахерезад на тысячу и одну ночь, адвокатов, которые для нас организуют развод после тысяча второй ночи. Самолеты, отправляющиеся каждый день в Майами, рассчитывают на таких пассажиров, как я. Сам консул США выдает с улыбкой им визы – они ведь не останутся прозябать в латиноамериканском гетто в Нью-Йорке.

Не выдает ли нелюбовь к подобным привилегиям болезненное высокомерие? Не успел я снять мантию выпускника юридического факультета, как на меня обрушился вал чудесных предложений. Среди них светом драгоценного камня с другой планеты манила мечта всего моего поколения – работа в североамериканской нефтяной компании. Теплое доходное местечко. И какое же решение я принял, стоя у распахнутых ворот Эдема? Я замер. Предложение меня испугало. Нефтяная компания возникла передо мной, как кит из пучины перед моим тезкой Ионой, чтобы проглотить меня и через сорок лет выплюнуть дряхлым, беззубым, лысым и узколобым стариком. На предложение я ответил отказом. Безумным и непонятым семьей отказом, который был абсурднее песен Заратустры. Однако успех упрям, он продолжал преследовать меня. Мой путь был устлан предложениями трудоустройства, и я расшвыривал их в стороны, как кегли. Они мне были ни к чему. Родственники жены, моя мать из Ла-Паса, обеспокоенные друзья горевали оттого, что я упускаю уникальные возможности, а я бежал от них прочь, как бычок, заподозривший, что его собираются кастрировать.

– Разве не обидно, что парики вышли из моды? – говорит Талия.

Ее лицо мрачнеет от досады, на него ложится гармония теней и света, которая держится доли секунды и переходит в напыщенную свинцовую решимость.