Ученические годы Вильгельма Мейстера

Глава IX

Так проводил наш Вильгельм целые ночи, наслаждаясь доверчивой любовью Марьянны, и целые дни в ожидании новых блаженных, сладостных часов, которые он мог посвящать ей. Уже и в то время, когда только желание и надежда влекли его к Марьянне, он чувствовал себя как бы обновленным, чувствовал, что становится совсем иным человеком; теперь же, когда он соединился с нею узами любви, удовлетворение своих желаний обратилось для него в сладостную привычку. Он стремился сердцем к тому, чтобы облагородить предмет своей страсти, и духом своим пытался возвысить ее, поднять до своего нравственного уровня. Даже и ненадолго разлучаясь с нею, он не мог расстаться с мыслью о ней. Если и прежде он чувствовал к ней влечение, то теперь он уже решительно не мог без нее обойтись, потому что был связан с ней всеми узами человеческими. Чистая душа его чувствовала, что Марьянна была как бы половиною его собственного существа, даже более, нежели половиной. Он был за это благодарен ей и безгранично предан.

Марьянна тоже могла некоторое время обманывать себя: она разделяла с ним живые ощущения его счастья. Ах, если бы холодная рука угрызений совести могла не стеснять по временам ее сердца! Даже и на груди Вильгельма, даже и прикрытая крылами его любви, она не могла избегнуть этих угрызений! И она бывала действительно достойна сожаления тогда, когда из-за облаков, на которые вознесла ее страсть, ей приходилось снова нисходить к сознанию своего положения! Легкомыслие во многом помогало ей прежде, пока она жила бессознательной, пустой жизнью и способна была обманывать себя по отношению к связям своим или просто не отдавать себе в них никакого отчета. Те приключения, которым она подвергалась, являлись ей только в виде отдельных фактов, без связи и значения, удовольствия сменялись досадами, унижение – суетностью, а недостаток в самом необходимом – часто мгновенным, неожиданным изобилием. Она тогда способна была признавать привычку или нужду законом и оправданием для своих действий и все неприятные ощущения отдалять от себя с часу на час, со дня на день. Но с тех пор, как бедная девушка сошлась с Вильгельмом, она иногда чувствовала себя на несколько мгновений в ином, лучшем мире, как низвергнутая с неба, из страны света и радости, в глухую пустыню, оглядывалась на прошлую жизнь свою, чувствовала, каким жалким существом является женщина, неспособная внушать мужчине и любовь, и уважение к себе вместе с пламенным желанием, и увидела, что она не сделалась лучше, чем была, ни внутренне, ни наружно. В ней не было ничего такого, что способно было бы поднять ее; когда она заглядывала, углублялась в себя, то видела, что на душе у нее пусто, а в сердце нет никакой опоры. И чем печальнее было это состояние, тем более старалась она привязать к себе своего милого. Страсть возрастала каждый день по мере того, как более и более приближалась опасность потерять его.

Вильгельм, напротив, совершенно счастливый, парил в высших сферах; для него также открылся новый мир, но мир, богатый чудными видами на будущее. Едва только притихли первые порывы восторга, как для него совершенно прояснилось то, что до той поры темно и неясно происходило в душе его. «Она твоя! Она тебе предалась! Она, обожаемая тобой, желанное милое существо, предалась тебе вся, с полным доверием! Но она предалась человеку, который способен оценить ее!» И где бы ни приходилось ему стоять или ходить, он все говорил сам с собою; сердце его беспрестанно переполнялось, и в прекраснейшей внешней форме высказывал он себе беспрестанно возвышеннейшие настроения своей души. Ему казалось, что он понимает тайное указание судьбы, которая как бы протягивает ему руку через Марьянну, дабы изъять его из неподвижной, вялой мещанской среды, откуда он и без того уже так давно хотел вырваться. Ему казалось легко покинуть отеческий дом, расстаться с семьей. Он был молод и еще новичок в жизни, и его страстнее стремление в неизвестную даль, стремление к счастью и удовлетворению своего самолюбия было еще более усилено любовью. Для него отныне совершенно выяснилось его призвание к сцене. Возвышенная цель, к которой он себя предназначал в далеком будущем, как бы приблизилась к нему в то время, когда он стремился к обладанию Марьянной, и он с самодовольствием начал уже видеть в себе будущего замечательного актера, создающего даже будущий национальный театр, по которому многие около него так часто вздыхали. Все, что доселе дремало в самых дальних уголках его души, вдруг пробудилось; на туманном фоне из самых различных идей создал он себе картину своего будущего, нарисовал ее яркими красками своей любви, и хотя образы этой картины были крайне неопределенны, хотя они часто сливались и перемешивались в представлении его, общее впечатление всей картины только выигрывало через это, только становилось для него еще более привлекательным.

Глава X

Вильгельм сидел дома, разбирался в своих бумагах и готовился к отъезду. Все, что хоть сколько-нибудь касалось того назначения, к которому он доселе готовился, было отложено в сторону; при своих странствованиях по свету он хотел избавиться от всяких воспоминаний о своем прошлом. Одни изящные, поэтические и критические произведения теперь обращали на себя его внимание, а так как он до сих пор вообще очень мало пользовался произведениями критиков изящного, то его страсть к изучению возобновилась с новою силою, когда он опять стал пересматривать свои книги и нашел, что чисто теоретические сочинения оставались у него до сих пор неразрезанными. Вполне убежденный в необходимости подобных трудов, он купил себе многие из них и однако же при всем желании ни одного из них не дочитал и до половины. Тем с большим рвением придерживался он разных образцов и сам испытывал себя во всех родах, какие ему были известны.

Вошел Вернер и, когда увидел друга своего опять за теми же, давно известными ему тетрадями, сказал:

– Ты опять их перечитываешь? Я готов биться об заклад, что ты никогда ничего не окончишь! Ты все только эти бумаги перечитываешь да пересматриваешь и все принимаешься за что-нибудь новое.

– Где же ученику произвести что-нибудь оконченное! Довольно уж и того, что он упражняется.

– Но все же заканчивает свои произведения, насколько это возможно.

– Ну, это еще вопрос: не следует ли возлагать более надежд на молодого человека, который, начавши какое-нибудь неуклюжее творение, вскоре замечает его негодность и, не продолжая над ним трудиться, не истратит, следовательно, ни усилий, ни времени над тем, что никуда не годится?

– Знаю, знаю. Ты никогда не бывал способен что-либо закончить и постоянно чувствовал утомление уже на половине дела. Когда еще ты был директором нашего кукольного театра, помнишь, как часто изготовлялись и новые платья для наших крошечных актеров, и новые декорации для нашей сцены? То ту трагедию задумывал ты дать, то другую, а дело-то кончалось на том, что ты, наконец, соберешься, бывало, дать какой-нибудь пятый акт, в котором все было очень пестро перепутано, а действующие лица закалывали друг друга…

– Ну, уж если ты хочешь говорить о том времени, то кто же, если не ты, бывал тогда более всего виноват в том, что мы, уже примерив и сшив нашим куклам новые платья, срывали их и тратились на бесполезное увеличенье их гардероба? Разве не ты же первый всегда умел вовремя подстрекнуть к тому мою охоту и, воспользовавшись моею страстью к перемене, продать мне какую-нибудь новую ленточку?

Вернер засмеялся и потом сказал:

– Я и теперь еще не без удовольствия вспоминаю о том, что я всегда извлекал выгоду из ваших театральных предприятий, как подрядчик извлекает выгоду из бедствий военного времени. Когда вы готовились представлять освобождение Иерусалима, я почти столько же получил барышей от ваших приготовлений, сколько некогда в действительности получили венецианцы. Умный человек, по-моему, должен непременно пользоваться глупостями своего ближнего и извлекать из них выгоду.

– Мне кажется, что гораздо было бы и благороднее, и приятнее исцелять людей от их глупостей.

– Ну, насколько я людей знаю, так это стремление было бы совершенно напрасным. Много нужно уж и для того, чтобы и один-то человек сумел не наделать глупостей и разбогатеть, и это большей частью случается обыкновенно на счет других.

– А вот мне только что попался под руку «Юноша на распутии», – сказал Вильгельм, вынимая из бумаг своих какую-то тетрадь. – Вот это произведение, каково ни на есть, все же оконченное.

– Оставь его, брось в огонь! – отвечал Вернер. – Ничего в нем нет такого, что стоило бы похвалы. Уж и в былое время меня сердило это твое сочинение, и оно даже навлекло на тебя неудовольствие отца твоего. Может быть, стишки и недурны, да основные-то воззрения совершенно ложны. Я еще и теперь помню о твоем олицетворении ремесла, об этой жалкой, съеженной старушонке. Ты, видно, заимствовал тогда этот поэтический образ из какой-нибудь несчастной мелочной лавчонки, потому что собственно о торговле ты тогда и понятия никакого не имел. Ну сам рассуди: кому же, как не купцу, постоянно представляется и должен представляться полный простор для ума! Самый порядок, в котором мы ведем дела наши, уже дает нам возможность всегда окинуть взором обширное поле зрения. Этот порядок дает нам возможность в каждую минуту обозреть все целое, не вдаваясь в частности, не затрудняя себя ими. Подумай-ка, какие громадные выгоды приносит купцу двойная бухгалтерия! Это бесспорно одно из лучших изобретений человеческого ума, и было бы очень хорошо, если бы каждый добрый хозяин ввел ее в свое хозяйство.

– Извини меня, – с улыбкой возразил Вильгельм, – но ты начинаешь с формы, как будто в ней все и дело. Вы обыкновенно забываете среди ваших счетов и балансов то, что составляет истинный итог жизни!

– Да неужели ты не видишь, что тут самое дело и внешняя форма, служащая ему выражением, составляют одно и то же, одно без другого существовать не может! Порядок и ясность наших дел увеличивают в нас охоту к сбережению и к приобретению. Плохому хозяину любо, когда он, словно в потемках, бродит в своих счетах, не весело было бы, когда бы легко было сосчитать все свои долги. Напротив того, доброму хозяину ничто не может быть так приятно, как ежедневно подводить итоги своего возрастающего благосостояния. Даже и неудача, нечаянно и неприятно поразившая его, не пугает его однако же, потому что уж он заранее знает, какие именно из заработанных им барышей должен положить на другую чашку весов. Я уверен, любезный друг, что если бы тебе хоть когда-нибудь удалось полюбить наши дела, то ты бы убедился, что некоторые способности умственные могут в них найти себе обширное применение.

– Быть может, то путешествие, которое я предполагаю совершить, заставит меня думать иначе.

– Конечно! Да и поверь мне, что тебе стоит только присмотреться к какой-нибудь громадной деятельности, чтобы навсегда привязаться к нашему занятию, и по возвращении твоем ты охотно пристанешь к тем, которые ухитряются всякого рода оборотами и предприятиями привлечь к себе хоть частицу тех денег и богатства, которые совершают свой неизбежный круговорот в целом свете. Посмотри ты хоть на естественные и искусственные произведения всех частей света и заметь, как они мало-помалу сделались взаимною потребностью народов! Какие нужны усилия ума, чтобы знать все, что в данную минуту наиболее потребно, чтобы каждому легко и скоро доставлять то, чего он требует, осторожно и исподволь делать запасы и потом наслаждаться теми выгодами, которые ежеминутно может приносить такой обширный и строго обдуманный оборот! Поверь мне, что это может доставить удовольствие каждому разумному человеку.

– Стоит тебе только посетить два-три больших торговых города, – продолжил Вернер, видя, что Вильгельм ему не возражает, – и ты невольно увлечешься. Когда ты увидишь, сколько людей в них находят занятие, когда увидишь, откуда что идет и куда девается, то, конечно, с удовольствием увидишь также, как все это пойдет и через твои руки. Ничтожнейший товар увидишь ты в связи, в отношении его к целой торговле, и потому именно не решишься уже ни одну мелочь считать ничтожною, ибо нет тут ничего такого, что не могло бы увеличивать торгового оборота, который может тебе служить питанием, поддержкой для твоей жизни.

Вернер, выработавший здравый разум свой постоянными сношениями с Вильгельмом, привык возвышенно смотреть и на свои занятия, и на свое ремесло и всегда полагал, что он поступает гораздо правильнее, нежели его вообще разумный и дорогой друг, который, по-видимому, обращал все внимание и влагал всю душу свою в то, что было, по его собственному мнению, самым несущественным. Много раз приходило ему даже в голову, что он непременно должен пересилить в друге своем этот ложный энтузиазм и возвратить его на путь истинный. В надежде на это он и продолжил так:

– Великие мира сего овладели всей землей, живут в роскоши и изобилии. Самомалейшее пространство нашей части света уже кем-нибудь захвачено во владение, и каждое владение уже закреплено за владельцем известными правами. Служба и разные гражданские должности мало приносят выгоды, и где же можно найти возможность более правильного приобретения, более легкого завоевания, чем в торговле? Князи мира сего завладели реками, путями и гаванями и собирают тяжкие пошлины со всего, что проходит по рекам и дорогам или заходит в гавани, так не должны ли и мы, в свою очередь, пользоваться всяким удобным случаем и, сообразно нашей деятельности, собирать дань со всех предметов потребления, которые вследствие нужды или благодаря роскоши стали необходимыми? Право, если бы ты устремил на это свою поэтическую энергию, ты бы мог мою богиню смело противопоставить своей, как непреоборимую и победоносную соперницу. Правда, что она охотнее берется за масляничную ветвь, нежели за меч, цепей и кинжалов она и знать не знает, ну а венцами она частенько наделяет своих любимцев, и эти венцы – не в обиду будь сказано твоей богине – вылиты из чистого золота, почерпнутого прямо из недр земли, и блистают они жемчугами, добытыми из самой глубины морской ее вечно деятельными слугами!

Вильгельма несколько раздосадовала эта выходка, однако же он скрыл свою досаду, он помнил, что Вернер всегда хладнокровно выслушивал его. Притом же он был настолько справедлив, что каждому прощал пристрастие к личным выгодам и занятиям, лишь бы не затрагивали его занятий, которым он предался так страстно.

– И что за чудное зрелище представится тебе, – продолжил Вернер, – тебе, принимающему такое горячее участие во всем человеческом, когда ты будешь видеть, как счастье, сопутствующее смелым предприятиям, выпадает на долю этим людям. Может ли быть что-нибудь очаровательнее того, когда мы видим корабль, возвращающийся благополучно из путешествия и пристающий к берегу с богатым грузом? Не только родственник, не только знакомый или участник в торговом предприятии, но и каждый посторонний зритель увлекается невольно, когда видит радость, с которой, прежде нежели судно причалило к берегу, выскакивает на берег корабельщик, долго сидевший в нем, как в заточении; он чувствует себя снова свободным и выносит с собою на верную сушу то, что успел отнять у неверного моря. Не в одних цифрах, друг мой, видим мы прибыль свою; счастье ведь может быть богом только живых людей, и, чтобы действительно чувствовать его благосклонность, нужно жить и видеть людей, которые умеют вполне живо трудиться и вполне разумно наслаждаться.

Глава XI

Пора нам, однако же, поближе ознакомиться и с отцами наших обоих друзей – людьми совершенно различных воззрений, но которые сходились в том, что почитали торговлю благороднейшим из занятий и обращали все внимание свое на те выгоды, какие они могли получить от той или другой спекуляции. Старый Мейстер тотчас по смерти отца своего обратил в деньги драгоценное отцовское собрание картин, рисунков, гравюр и древностей, перестроил дом свой от чердака и до подвала по новому образцу и вообще озаботился возможным приращением своего состояния. Значительную долю всего, что он имел, отдал он в торговый оборот Вернеру, который был известен как ловкий негоциант, потому что спекуляции его обыкновенно имели счастливый исход. Старый Мейстер более всего желал развить в своем сыне такие именно качества, каких в нем самом не было вовсе, и сверх того хотелось ему оставить детям своим состояние, которому он придавал большое значение. Хотя он и ощущал в себе некоторую наклонность к роскоши, к тому, что бросается в глаза, однако же все это должно было быть и ценное, и прочное; любил он, чтобы все у него в доме было вековечное и массивное, чтобы всего было много припасено, чтобы серебряные приборы были увесистые, а столовая посуда дорогая. Между тем гости в доме бывали редко, потому что каждый званый обед почитался уже праздником, которому не следовало часто повторяться, по причине как неизбежных издержек, так и сопряженных с ним неудобств, нарушений домашнего порядка. Домашний быт его вообще был однообразен и скучен, и в среде его вращалось и обновлялось только то, что никому не могло принести никакого удовольствия.

Совсем иною жизнью жил старый Вернер в своем темном и мрачном доме. Как только оканчивал он свои занятия в тесном кабинете за стародавней конторкой, как тотчас же проявлялось в нем желание и хорошо поесть, и, если возможно, отлично выпить. И добром своим пользоваться он не любил в одиночку: вместе с семейством своим хотелось ему постоянно видеть за столом друзей своих – всех друзей, какие только находились в какой бы то ни было связи с его домом. Стулья у него были старомодные, но зато он каждый день приглашал кого-нибудь сидеть на них. Вкусные блюда невольно обращали на себя внимание собеседников, и никто не замечал, что их обносили кругом в самой простой посуде. В погребе его обыкновенно бывало немного вина, но выпитое вино всегда замещалось еще лучшим.

Так жили бок о бок отцы наших друзей, частенько видясь друг с другом; часто сходились они и для советов по общим делам, и не далее как сегодня еще порешили отправить Вильгельма странствовать по каким-то торговым делам.

– Пусть поглядит на свет, – сказал старый Мейстер, – да кстати и делами нашими в разных местах позаймется. Ничто не бывает в такой степени полезно для молодого человека, как когда его вовремя посвящают в то, что должно составлять главное призвание его в жизни. Ваш сын так счастливо возвратился из своего путешествия, так хорошо сумел покончить свои дела, что мне любопытно видеть, каково-то мой из них выпутается. Боюсь я только, что ученье его обойдется дороже, нежели ученье вашего сына.

Старый Мейстер, очень высоко ценивший способности сына и много ожидавший от него в будущем, высказал это в той надежде, что друг его станет ему противоречить и выставлять на вид превосходные дарования молодого человека. Но он в этом ошибся – старый Вернер, в практическом отношении не доверявший никому прежде, нежели испытает его сам, возразил ему очень спокойно:

– Попытаться надо. Мы и послать его можем по той же самой дороге, и дать ему предписание, которым бы он мог руководствоваться. Много есть у нас таких долгов, которые бы следовало пособрать, есть и кое-какие старые связи, требующие возобновления сношений, есть, наконец, потребность и в новых связях. Он может даже способствовать тому, чтобы несколько подвинулась та спекуляция, о которой я вам намедни говорил; не имея точных сведений, собранных на месте, мы ничего в этом деле сделать не можем.

– Пусть готовится, – сказал старый Мейстер, – и как возможно скорее пускается в путь. А где добудем мы для него лошадь, которая бы годилась для такой поездки?

– За лошадью далеко ходить не придется. В X. есть мелочной торговец, который нам кое-что еще должен, – впрочем, человек-то хороший. Так вот он предлагал мне взять у него лошадь в счет долга. Сын мой знает ее и говорит, что она может нам пригодиться.

– Пусть Вильгельм сам ее приведет, пусть отправится за ней в почтовой карете, так что он послезавтра будет обратно сюда, а мы между тем приготовим ему чемодан и письма, и таким образом ему можно будет сдвинуться с места в начале будущей недели.

Позван был Вильгельм, и ему было объявлено о решении. Он очень обрадовался тому, что средства к выполнению его намерения были у него теперь в руках и возможность представлялась сама собою, без всякого содействия с его стороны. Страсть была в нем так сильна и он проникнут был таким чистым убеждением в том, что поступает вполне правильно, вырываясь из-под гнета той жизни, которую вел до этого времени, и устремляясь на новый, более благородный путь, что и не подумал о том обмане, к которому ему придется прибегнуть, – он даже готов был считать его своею священною обязанностью. Твердо был он уверен в том, что и родители, и родственники впоследствии будут благословлять его за этот шаг, и в этом стечении обстоятельств видел указание руководящей судьбы.

Как нескончаемо долог показался ему день, как нетерпеливо ожидал он часа, в который опять должен был увидеться со своею милой! Он сидел у себя в комнате и обдумывал план своего путешествия, как смышленый вор или какой-нибудь волшебник подчас, сидя в тесном заключении, вытягивает пальцы ног из крепко замкнутых оков, желая убедиться, что спасение его возможно, и может быть, даже гораздо более возможно, нежели думают близорукие стражи.

Наконец наступила ночь. Он вышел из дома, стряхнул с себя тяготевший на нем гнет и пошел по стихнувшим улицам. Проходя через площадь, он поднял руки к небу и почувствовал, что оторвался от своего прошлого, что все попрал, – он покончил со всем. То он воображал себя в объятиях своей возлюбленной, то видел себя в будущем вместе с нею на блестящих подмостках театра. Целый рой надежд окружал его, и лишь изредка оклики ночных сторожей напоминали ему, что он еще на земле.

Его возлюбленная вышла встречать его на лестницу, и как она была прекрасна, как мила! Она приняла его, одетая в свой новый белый утренний наряд, и ему казалось, что он еще никогда не видел ее такою очаровательною. Так освятила она подарок отсутствующего любовника в объятиях того, который был налицо, и с самою неподдельною страстью она излила на него весь тот богатый запас ласки, какой дан ей был природой, какому научило ее искусство. Можно ли после этого спрашивать, был ли он счастлив, блаженствовал ли он?

Он открыл ей то, что произошло, и в общих чертах объяснил ей свои планы, свои желания. Он сказал ей, что сначала хочет сам пристроиться где-нибудь, а потом уже взять ее к себе, и надеется, что она не откажет ему в руке своей. Но бедная девушка ничего не отвечала ему, скрыла слезы и прижала своего милого к груди, а он, хоть и истолковал себе тотчас же молчание ее самым благоприятным образом, однако же желал бы от нее слышать ответ, особенно когда, несколько времени спустя, очень скромно, любовно спрашивал ее, не должен ли уж он считать себя отцом. Но и на этот вопрос отвечала она только вздохом и поцелуем.

Глава XII

На другое утро Марьянна проснулась на новое горе; она увидела себя совсем одинокой, ей и на свет божий глядеть не хотелось. Она осталась в постели и все время проплакала. Старуха присела к ней на кровать, стараясь ее урезонить, утешить, но ей не удалось исцелить раны глубоко уязвленного сердца. Приближалась такая минута, на которую бедная девушка смотрела как на последнюю в своей жизни. Да и действительно трудно было бы представить худшее положение! Ее милый удалялся от нее, немилый ей любовник угрожал приездом, и предстояла страшная возможность встречи между ними обоими.

– Успокойся, милочка! – говорила ей старуха. – Не порть слезами своих прекрасных глазок! Ну что же в том за беда, что у тебя два любовника? Хоть ты только к одному из них чувствуешь нежную привязанность, так будь же по крайней мере благодарна другому, который, право, заслуживает за все заботы о тебе названия друга!

– Мой милый предчувствовал, – со слезами отвечала ей на это Марьянна, – что мы должны вскоре расстаться. Вещий сон открыл ему то, что мы так тщательно старались от него скрыть. Он спокойно спал возле меня. Вдруг слышу я, что он что-то невнятно и испуганно говорит про себя. Я испугалась и разбудила его. О, с какой любовью, с какою нежностью и как пламенно он меня обнял! «О Марьянна! – воскликнул он. – Из какого ужасного состояния ты меня вывела! Как мне благодарить тебя за то, что ты меня освободила из этого ада? Снилось мне, что я где-то далеко от тебя, в какой-то незнакомой стране, но образ твой пронесся предо мною, я увидал тебя на прекрасном холме, и солнце все кругом обливало своим светом. Ты являлась мне такою очаровательною! Но вскоре образ твой стал опускаться, опускаться… Я протянул к тебе руки, но не мог достать до тебя: было слишком далеко. А твой образ все опускался ниже и ниже с холма, все приближался к большому озеру, простиравшемуся у подошвы холма, и озеро казалось мне каким-то болотом. Вдруг какой-то мужчина подал тебе руку. Казалось, что он хочет ввести тебя на верх холма, но повел тебя в сторону и, как мне показалось, силою повлек за собою. Я закричал, потому что был далеко от тебя и не мог вас нагнать, но я надеялся тебя предостеречь. Я хотел идти, но сама земля как будто задерживала меня. Когда я наконец срывался с места, меня вдруг окружала отовсюду вода, и даже крик мой как бы замирал в стесненной груди». Так, бедный, рассказывал он мне, отдыхая от ужаса на груди моей. Он был так счастлив тем, что блаженнейшею действительностью мог изгладить всякое воспоминание об ужаснейшем сне!