Апокрифъ

Остальные ехали молча и после неосторожных слов фон Штраубе стараясь не смотреть друг на друга.

Глава IV

Покушение. Фон Штраубе и комтур наносят визиты, а по ходу дела молодой барон узнаёт о людском пороке несколько больше, чем знал до того

Первым на пути был небогатый дом, где снимали себе весьма убогое жилье орденские братья Жак и Пьер. Карета приостановилась, чтобы их выпустить, и они, громыхая жестью, дрожа в этих комедиантских доспехах от холода, быстро устремились к дверям.

Через квартал располагался дом, где жил отец Иероним. Здесь карета тоже остановилась. Фон Штраубе хотел было вылезти вслед за слепцом, чтобы помочь ему найти вход, но слепой жестом дал ему знак оставаться на месте, а сам без всяких поводырей, ничуть не сбившись, зашагал в нужном направлении, будто в самом деле кто-то иной, незримый указывал ему верный путь.

Теперь, когда фон Штраубе и граф Литта оставались в карете вдвоем, комтур решился сказать:

– Не перестаю раскаиваться, сын мой, что давеча спросил вас. Подобные вещи, поверьте мне, никогда не следует произносить вслух.

– Но ведь тут не было никого, кроме орденских братьев, – возразил фон Штраубе.

– Да, оно так, – согласился Литта, – но существуют слова, которые не стоит даже воздуху доверять.

– Но уж воздух-то никому не донесет, – попытался возразить фон Штраубе, однако же граф пожал плечами:

– Кто его знает, здешний воздух… Кроме того, на козлах сидит кучер, а мимо проезжают экипажи…

– Но кучер далеко, а проезжающие экипажи… Не хотите же вы сказать, что из них кто-нибудь способен услышать разговор, происходящий в чужой карете?

И снова комтур плечами пожал:

– Не знаю, не знаю… В этой стране (а я тут живу, как вы знаете, уже немало) у людей какой-то особый слух. Иной раз мне кажется, что тут умеют слышать даже мысли. Во всяком случае, граф Пален каким-то образом о них узнаёт. Посему здесь надо быть вдвойне, втройне осторожным, о любой малейшей неосторожности можно весьма и весьма пожалеть. И языки тут умеют развязывать – вы даже представить не можете как… Впрочем, вы уже приехали. Полагаю, мы еще продолжим этот разговор.

Карета остановилась возле дома, принадлежавшего лекарю Мюллеру, где проживал фон Штраубе, как раз в тот момент, когда к подъезду подходил конногвардейский офицер, поручик Спирин, который жил здесь, в мюллеровском доме, так же, как и барон, во втором этаже.

У подъезда вышла некоторая заминка: и фон Штраубе, и Спирин пытались в знак уважения пропустить один другого впереди себя. Все же Спирин, поскольку был в несколько больших летах, уступил и вошел первым.

И тут…

Что произошло, фон Штраубе понял чуть позже. А в первый миг лишь услыхал грохот и увидел, как поручик, едва открыв дверь, свалился точно подкошенный. Из его проломленной головы фонтаном била кровь, и белый Спирина парик мигом сделался красным. Рядом валялась в быстро набежавшей красной луже его треуголка.

Все было в точности как в том видении, что снизошло на барона во дворце.

Фон Штраубе бросился к нему, но первого же прикосновения к пульсу было довольно, чтобы понять, что поручик мгновенно, не успев издать даже стон, отошел в мир иной и звать кого-либо на помощь уже не имеет смысла. Рядом с телом поручика лежало и то, что вызвало его столь стремительную смерть. Это была обвязанная веревками большая каменная балка, при открывании двери свалившаяся с потолка. Балку привязали особым образом – так, чтобы дверь, открывшись, неминуемо вызвала ее падение.

То было убийство, безусловно убийство! Причем убить намеревались вовсе не Спирина, а его, фон Штраубе, и только поручик да случай, точнее ТОТ, КТО РАСПОРЯЖАЕТСЯ СЛУЧАЕМ, спас его от неминуемой смерти.

Ибо убивать таким способом…

О, уж он-то знал, где единственно умели подобным способом убивать!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Граф Литта еще не успел переоблачиться в домашнее платье, когда фон Штраубе был уже у него.

– Так вы полагаете, что это – вас?.. – проговорил он, выслушав рассказ взволнованного барона.

– А зачем кому-нибудь из Ордена убивать конногвардейского поручика? – ответил тот вопросом на вопрос.

– Вы, стало быть, думаете, что убийца – один из братьев Ордена? – спросил он.

Фон Штраубе вместо ответа лишь посмотрел на него выразительно. Да комтур и сам понимал, что вопрос несколько глуп. Так убивать умели только в Ордене, и способу этому было веков, наверно, шесть. Именно так еще в тринадцатом веке убили комтура дона Сильву, так в веке шестнадцатом убили неугодного Ордену макленбургского епископа, так сто лет назад был убит венецианский посол. Потом веревки убирались, и все объясняли провидением Божьим, из-за чего камень свалился на голову грешнику.

– Да, я напрасно спрашиваю, – после недолгих раздумий кивнул Литта, – вы конечно же правы… Однако сие означает (поскольку вас я в расчет по понятным причинам не беру), что под подозрением четверо.

– Трое, – поправил его фон Штраубе. – Ибо вас я также в расчет не беру.

– Отчего же? – прищурился граф.

– Оттого, что всего минутой ранее вы меня высадили из кареты, поэтому успеть с необходимыми приготовлениями никак не могли.

– Вы наивны, сын мой. Нет, я, конечно, этого не делал – да и зачем бы мне? Но вы как несостоявшаяся жертва не должны быть столь легковерны. Ведь у остальных орденских братьев тоже нет видимых причин для этого. Что же касается времени, то я бы, к примеру, мог соорудить все это еще поутру, когда вы покинули дом, чтобы направиться ко мне, а затем легко бы сумел, опередив вас, вернуться.

– Нет, – ответил фон Штраубе. – Да простите меня, отец, я о подобном тоже думал. Но такое никак невозможно – ведь мы отсутствовали долго, а в доме проживает более десяти человек, и за это время, вероятнее всего, балка обрушилась бы на голову кому-нибудь другому. Это мог сделать лишь тот, кто знал наверняка, что я вот-вот вернусь.

– Что ж, – сказал комтур, – достохвально, что вы обуздываете чувства разумом и не отрицаете с маху любой возможности, пока не взвесите все pro и contra. Уверен, это еще не раз поможет вам в жизни… Однако, не скрою, рад, что не нахожусь под вашим подозрением, – прибавил он. – Рад потому, что в таком случае вы, возможно, мне доверитесь и выслушаете мой совет.

– О, безусловно! – подтвердил фон Штраубе.

– В таком случае совет мой таков, – сказал граф. – Поскольку на подозрении только трое, а проживают эти трое и вовсе лишь в двух местах, то надо без промедления, сейчас же наведаться к ним, посмотреть, у себя ли они, а главное, взглянуть, как они воспримут ваше внезапное появление в полном здравии.

Фон Штраубе согласился, что так оно, пожалуй, будет вполне разумно. Не тратя времени на переодевание, в несколько шутовских этих кирасах они вышли из дома Литты, тут же остановили экипаж и очень скоро были возле дома братьев Жака и Пьера.

Прислуга, единственная на весь дом, получив от Литты для большего откровения серебряный гривенник, тут же выложила, что те двое “басурман в жалезбх”, едва снявши свои “жалезб”, тотчас куда-то отбыли и воротились назад “вот толькось”.

Граф постучал в дверь их небогатых чертогов, однако никто не спешил отворять. Тогда Литта и фон Штраубе стали колотить уже в четыре руки. Но и после того прошло немало времени, пока дверь наконец отворилась и на пороге появился брат Жак в одном халате на голое тело.

При виде комтура и фон Штраубе он смутился до крайности. Ах, только ли смущение это было? Нет, пожалуй, еще и испуг.

– Граф?.. Брат Штраубе?.. – проговорил он. – Чем обязан?..

– Одним обстоятельством, – строго сказал комтур, – объяснять кое сейчас не время. По праву старшинства желаю знать, куда вы с братом Пьером отлучались только что.

– Но… мой комтур!..

– Извольте ответить, – перебил его граф.

Из соседней комнаты, наспех одетый, появился брат Пьер. Он-то и дал ответ, очевидно слыша начало разговора:

– Мы с братом Жаком ходили купить вина…

– Хотели согреться, очень уж продрогли, – пояснил брат Жак, розовый от смущения. – Однако же, отец мой…

Комтур снова его перебил:

– Мало вам, что с утра были пьяны?

Братья смиренно опустили глаза.

– Но я сейчас тут не затем, – продолжал граф, – чтобы отчитывать вас за пьянство, на то еще будет время. Сейчас хочу спросить о другом: почему вы отправились сами, коли так продрогли, а не отправили в винную лавку прислугу? – И поскольку рыцари, потупя взоры, молчали, поторопил их: – Я жду немедленного ответа, нечего раздумывать над каждым словом!

– Она бы не пошла… – выдавил из себя брат Жак.

– Прислуга? – удивился комтур. – Она что, сиятельная графиня?

– Она бы не пошла, – пояснил брат Пьер, – потому что хозяин лавки все равно бы не отпустил для нас в долг.

– Ясно, – криво усмехнулся Литта. – Должно быть, уже изрядно ему задолжали. Славную, как я погляжу, ведут жизнь в Санкт-Петербурге монахи Ордена!.. Но почему же он вам-то в долг отпустил?

– Это было не в долг, – угрюмо ответил брат Пьер. – Я отдал ему золотую цепь.

– Бог мой, орденскую цепь?! – вырвалось у комтура.

– Но мы бы выкупили ее у него! – поторопился вставить брат Жак.

– Вскорости непременно бы выкупили, – подтвердил брат Пьер.

– Из каких же это интересно денег, если вы, как тут говорят, в долгах что в шелках? – желчно спросил граф.

– Но… – сказал Пьер.

– Но… – сказал Жак.

Комтур топнул ногой:

– Клещами из вас вытаскивать?!

– Но император, мы так поняли, теперь милостив к рыцарям Ордена, – первым нашелся с ответом брат Пьер, – и мы полагали, что дела Ордена скоро поправятся.

– Они уже поправились, – сухо сказал комтур. – Но именно дела Ордена, а не пьяниц, кои числят себя его монахами. И если вы разумели, что я стану сорить деньгами, чтобы мои монахи пьянствовали безо всякого стыда, то вы, Господь тому свидетель, пребываете в сильном заблуждении. Будучи казначеем Ордена, говорю это вам со всею твердостью, чтобы вы не спустили в винной лавке всю одежду в уповании на то, что я стану ее выкупать. – С этими словами он повернулся к фон Штраубе: – Пойдемте из этого гнезда разврата, мой сын. Теперь, когда мы кое-что прояснили, нам с вами есть, пожалуй, о чем поговорить.

Оставив совсем поникших рыцарей, они покинули дом и уселись в ожидавший их экипаж. Литта приказал кучеру ехать на Фонтанку, где обретался отец Иероним, затем обратился к фон Штраубе:

– Ну и что вы на все это скажете, сын мой?

– По-моему, все достаточно подозрительно, – проговорил барон.

Литта чуть заметно улыбнулся.

– И что же именно? То, что братья пьяницы? Этим, я думаю, было бы трудно вас удивить. Однако вы их все-таки подозреваете. Что ж, я слушаю ваши резоны, а сам возьму на себя роль адвоката дьявола – это зачастую весьма помогает выявлению истины. Итак…

– Они вполне имели возможность, – сказал фон Штраубе, – опередить нашу карету (мы ведь ехали неспеша), подстроить мне ловушку, на обратном пути купить вина и со всем этим обернуться до нашего к ним визита.

– Все так, – согласился Литта, – но хочу вас все же предостеречь. Имели возможность – вовсе не означает, что они это в действительности проделали. Хотел бы услышать от вас более веские подозрения.

– А вы обратили внимание на то, как они держались? Они не могли скрыть, что смущены и даже испуганы; надеюсь, вы заметили это.

– Да, сие безусловно, – кивнул граф. – Но причину их смущения можно, поверьте, объяснить и совсем иначе. По праву адвоката дьявола придержу это на финал… Слушаю вас дальше – ведь вы еще что-то наверняка заметили.

– Вино, – сказал фон Штраубе. – Вы обратили внимание, что за вино стояло на столе?

– Не вы одни столь наблюдательны, – улыбнулся комтур. – Да, это была бутыль “Вдовы Клико”. И какой же, интересно, вывод вы отсюда сделали?

– Вывод – что они были не искренни. Они сказали, что купили вина, дабы согреться. Но “Вдова Клико” не греет вовсе. А это самое дорогое из французских вин, и приобретать его только ради согревания тела способен лишь глупец. Для этого подходят многократно более дешевые русские напитки.

– Bravo! – воскликнул граф. – Оказывается, вы и в подобных материях разбираетесь, мой Штраубе!.. Нет, нет, я сие не в укор вам говорю, а напротив – воздавая должное вашей наблюдательности. Но простите, что перебил. Я весь внимание, крайне любопытно слушать вас.

– “Вдову Клико”, – продолжал фон Штраубе, – сколь мне известно, пьют, празднуя успех. И если они были уверены, что их ловушка оправдала себя и я мертв – то вот вам и повод для празднества. Не думаю, чтобы у них имелись какие-то собственные причины меня убивать, они это могли сделать только по чьему-то указанию, и уж наверняка не бесплатно. Тут можно и цепь заложить в расчете на деньги, которые не замедлятся.

– И снова же bravo! – похвалил его комтур. – Весьма убедительные рассуждения… Но… – вздохнул он, – к сожалению, они чрезвычайно однобоки. Я не берусь утверждать, что вы не правы, однако же надо посмотреть на все и с другой стороны, без того истина неминуемо ускользнет. Те же самые наблюдения позволяют сделать и совсем иные выводы, и действия братьев могли быть куда менее преступны, хотя, увы, тоже греховны. Что касательно меня, то я больше склонен именно к такому объяснению.

– Что вы имеете в виду? – спросил фон Штраубе.

– Что ж, начнем со “Вдовы Клико”. Вы изволили заметить, что его пьют, желая отпраздновать успех. Но упустили то, что его также называют напитком любви. Впрочем, будучи монахом, вы могли этого и не знать.

– Вы хотите сказать, – смутился фон Штраубе, – что они ждали женщин?

– Ах, sancta siplicitas ! – воскликнул комтур. – Да зачем им женщины?! Разве вы не слыхали о прочной связи между мужчинами?! Разве вы не видели, какие взгляды бросают друг на друга братья Пьер и Жак?!

– Вы хотите сказать?.. – Фон Штраубе почувствовал, что краснеет.

– Ровно это самое и хочу, – хмуро подтвердил граф. – И увы, тут я бессилен что-либо сделать. Вы, быть может, не знаете, но еще во времена крестовых походов монахам всех рыцарских орденов самим папой дана была индульгенция на сей счет, дабы уберечь их от другого греха – от плотского соития с сарацинками. Только неискушенный человек вроде вас мог не заметить, что поведение братьев – это поведение неразлучных влюбленных; но я уже достаточно повидал на своем веку, чтобы не суметь этого понять! И вот представьте себе, что молодые любодеи после аудиенции у самого императора и после щедрых императорских посулов вдруг уверовали, что сам Господь воспоможет им вырваться из нищеты. О, они на седьмом небе от счастья! А счастье только подкрепляет любовь. Им не жаль даже фамильной цепи ради любовного напитка – отсюда и бутыль “Вдовы Клико”, появившаяся на их столе. Отсюда и их смущенный, даже испуганный вид – они ведь, должно быть, решили, что я прибыл изобличить их в грехе… Ну а то, как был одет брат Жак? Уверен, что перед тем, как набросить на себя халат, он был в одеянии Адама. Когда мы ворвались, они уже уготовили себя к самым нежным утехам… Простите, сын мой, что я так подробно все обрисовал, но мы же с вами ищем истину.

– Так чту, стало быть, не они? – смущенный услышанным, проговорил фон Штраубе.

– Вовсе не обязательно, – задумчиво отозвался комтур. – Вполне могло быть и по-вашему. Братья Жак и Пьер глубоко порочны, а порок иногда порождает не только грехи, но и преступления. Но преступление должно иметь и иную причину, кроме порочности того, кто его совершает. И пока мы не догадываемся о причине, коя могла бы подвигнуть на это деяние наших орденских братьев, мы не можем водрузить на них всю тяжесть наших подозрений… Однако для полноты картины происшедшего нам предстоит посетить также отца Иеронима. Мы уже приехали. Пойдемте же, сын мой.

Слепец занимал келью в доме французской католической миссии, так и оставшейся тут навсегда после кровавой революции в их стране.

Монах, встретивший орденцев, сказал, что отец Иероним сразу по своем возвращении куда-то снова ушел. Нет, не иначе, кто-то незримый впрямь водил слепца. Как запросто без всяких поводырей он ходил по городу и как безошибочно всегда возвращался назад!

Вот куда он только ушел? Причем сразу по возвращении из дворца… Фон Штраубе тотчас позабыл о греховодниках Жаке и Пьере, захваченный теперь уж новыми подозрениями.

– Мы подождем его, – сказал граф Литта.

– Да, да, – склонил перед комтуром голову монах. – Келья отца Иеронима вон там. Проходите, отец мой, она никогда не заперта.

Это была действительно не комната, а монашеская келья. На убогих стенах висели только кресты, самые разнообразные, серебряные, бронзовые, терракотовые, совсем уж древние глиняные, а также кнуты для самобичевания и нательные власяные верви, которыми, видимо, слепец укрощал свою могучую плоть. Единственную обстановку составлял грубый деревянный топчан безо всякого покрытия. Вероятно, отец Иероним спал на нем, укрываясь одним лишь рыцарским плащом и положив под голову Библию. Так орденским послушникам полагалось провести всего одну ночь, накануне посвящения в рыцари Ордена, и то многим приходилось нелегко. Отец же Иероним, словно в назидание орденским неженкам, не отступил от этого и к своим девяноста годам.

Комтур и фон Штраубе присели на этот топчан и принялись ждать.

– Все же странно, что он так быстро ушел… – сказал граф Литта. – Интересно, долго ли нам так сидеть?

И словно в ответ на его вопрос, послышались тяжелые, твердые шаги. Так умел ходить лишь один человек. Затем дверь открылась, и слепец вступил в свою келью.

– Это вы, комтур? – приостановившись, спросил отец Иероним. – А рядом с вами кто?

Это также показалось молодому рыцарю странным. Если слепец, пользуясь каким-то своим, присущим и ему тоже наитием, безошибочно узнал комтура, то почему он столь же легко не опознал и его, фон Штраубе? Быть может, потому, что уже не числил его среди живых?..

Однако, не дожидаясь ответа, слепец сказал:

– А, рыцарь Штраубе. Узнаю и тебя, сын мой. – И никакой взволнованности, никакого разочарования рыцарь не услыхал в его голосе. – Что же привело вас ко мне?

– Увы, нас привело к вам весьма печальное обстоятельство, отец Иероним, – вздохнул граф. – Совсем недавно погиб один человек…

И снова никак не изменилось лицо старика.

– Что ж, – невозмутимо сказал он, – мир праху его. Люди погибают, такое нередко случается. Вы, должно быть, хотите, чтобы я помолился за его новопреставленную душу? Я, правда, только что с моления, но по такому случаю готов лишний раз посетить храм Божий. Впрочем, это, как и молитва к Господу, никогда не бывает лишним…

– Нет, нет, – перебил его комтур, – тем более что убиенный (а его именно что убили!) вовсе не является нашим единоверцем…

– Так же, как наш новый магистр, – с некоторым укором вставил слепец.

Лицо комтура посуровело.

– Да, как и сей великий монарх, – несколько раздраженно произнес он. И в том же тоне продолжил: – Однако погибнуть вместо него мог – даже должен был! – наш орденский брат, юный фон Штраубе.

– Значит, сам Господь уберег нашего орденского сына, – по-прежнему бесстрастно отозвался слепец.

– А вам разве не любопытно узнать, отец Иероним, как это произошло?

– Любопытство, комтур, покинуло меня вместе с умением видеть дневной свет, – ответствовал суровый рыцарь. – Тем более, уверен, вы сами обо всем сейчас мне поведаете, ведь вы для того и явились, не так ли?

Суровости, однако, и комтуру было не занимать.

– А то, что покушение на рыцаря Штраубе совершил кто-то из орденских братьев, вам тоже нисколько не любопытно? – спросил он.

– И кто же в таком случае? – как о чем-то своеобычном спросил слепец.

– Этого-то мы как раз и не знаем… Пока что не знаем, – подчеркнул граф. – Но думаю, уверен даже – мы узнаем со временем.

– Однако отчего же вы заключили, что именно орденцы причастны к злодеянию?

– Все дело в том, каким образом оно было совершено. Вам, должно быть, известно о хитроумной ловушке, изобретенной много веков тому назад монахом Ордена, неким братом Теофилом?

– Да, камень на веревке, привязанной к дверям, – кивнул отец Иероним.

– Именно! – подтвердил граф.

– Что ж, – спокойно отозвался слепец, – в таком случае усопший долго не мучился…

– Он скончался тотчас, не успев ничего понять, – вставил фон Штраубе.

Слепец кивнул, и что было за этим кивком, одобрение или просто принятие к сведению, знал только сам Иероним да Господь Бог.

– И лишь потому вы заключили, – обратился он к комтуру, – что без орденских братьев тут не обошлось? Но поскольку убийства в этом грешном мире не так уж редки, а убийцы достаточно хитроумны, то почему вы думаете, что за столько веков никому не пришло в голову повторить изобретение орденца Теофила? Для убиения друг друга люди и не до такого додумались. С тех пор появились пушки, мортиры, мушкеты; а тут камень на веревке – эка выдумка!.. Если вы явились, братья, лишь затем, чтобы мне это сообщить, то вы уже сообщили. Я слеп, но не глух. И коли у вас нет ко мне прочих дел, то позвольте мне отправиться к трапезе, в сей обители не любят опозданий.

Оба понимая, что больше от старика ничего не добьешься, рыцари поднялись и молча покинули келью. Спиной фон Штраубе ощущал, что бельма старца нацелены именно на него, но вот чту, чту было там, в глуби, за этими бельмами, увы, не ведал никто.

– Поедемте-ка, сын мой, ко мне и попробуем еще раз все взвесить и обсудить, – выйдя из дома и садясь в карету, сказал комтур.

Глава V

Комтур представляет свою диспозицию,

а фон Штраубе узнаёт нечто новое о скрытой жизни

той империи, в которую попал

– Ну, и что вы скажете, сын мой? – спросил комтур, усаживая фон Штраубе за стол. – Однако погодите. Вы все еще, я вижу, сильно взволнованы происшедшим, а излишнее волнение всегда толкает к слишком поспешным выводам. Полагаю, вам необходимо выпить немного вина, это успокаивает. Вы сами знаете, я не поощряю подобное среди рыцарей Ордена, но в вашем случае вижу в том необходимость. Заодно и разделите со мной трапезу.

Граф хлопнул в ладоши, тут же появился его немой слуга Антонио (а нем тот был после того, как лет сорок назад ему за какую-то провинность вырвали язык) и жестами, – хотя слуга был нем, но не глух, именно так Литта привык с ним изъясняться – дал ему распоряжение насчет напитков и трапезы. Фон Штраубе всегда поражало, сколь малозаметными были эти жесты и как безошибочно Антонио их понимал.

Вот и на этот раз все появилось на столе с быстротою необычайной. Лишь после того как граф понудил фон Штраубе сделать несколько глотков недурного в самом деле, очень крепкого, согревающего и душу, и тело вина, он снова приступил к беседе:

– Итак, сын мой, что вы скажете о поведении нашего отца Иеронима?

– Некоторые вещи опять же показались мне странными, – сказал барон, – однако я боюсь снова попасть впросак, как это вышло у меня с братьями Жаком и Пьером.

– И все же?.. А я снова, с вашего соизволения, выступлю в роли адвоката дьявола, чтобы не дать вашей фантазии завести вас слишком далеко. Итак?..

– Ну, во-первых, он, едва зайдя в дом, сразу отправился, как он говорит, на молитву.

– Отец Иероним всегда ходит на молитву именно в это время, – парировал граф.

– Да, – возразил фон Штраубе, – но католический храм был как раз на нашем пути, не доезжая его обители. Он мог там и выйти из кареты.

– И что же, тем самым он вызвал бы у вас меньше подозрений?

– Однако ему прежде зачем-то понадобилось появиться в своей келье, – продолжал фон Штраубе. – Вполне вероятственно, что он должен был там что-то взять.

– Например, свои любимые янтарные четки, – улыбнулся Литта. – Или…

– Или, к примеру, веревку, – вставил барон. – С веревкой-то он уж никак не мог появиться во дворце…

– Да… – Теперь граф в раздумье словно бы рассуждал сам с собой. – А каменную глыбу мог заранее спрятать где-то у твоего дома… Добраться мог, подхватив экипаж… Не стану даже спрашивать, как слепому удалось управиться с этой ловушкой, у него руки видят лучше, чем у иного глаза… Да и глыбу эту подтянуть на веревке под самый потолок… Я перед тем смотрел на худосочных наших любодеев Жака и Пьера и думал – какого труда им бы это стоило. А отцу Иерониму с его силищей такое – что пушинку поднять. Все вроде бы стройно, однако тут имеется весьма веское “но”…

– Я еще об одном хочу вам напомнить, – вклинился фон Штраубе. – Когда он вошел в келью, то вас каким-то образом тотчас узнал, а вот меня нет. Быть может, потому…

– …что считал вас уже мертвым? – закончил комтур за него. – О нет, есть и куда более простое объяснение. У слепцов нюх развит чрезвычайно, а я всегда пользуюсь одной и той же кельнской водой. Меня он узнал просто по запаху. Во всяком случае, это нисколько не резон, чтобы строить далеко идущие умозаключения. Куда подозрительнее, вы правы, то, что он не вышел из кареты у храма. Предположение касательно любимых четок тоже нельзя оставлять, но – предположим, предположим… И все же вернемся к главному – к тому самому “но”… Хочу спросить вас: какая у отца Иеронима могла быть причина вас убивать? Если наших братьев любодеев кто-то мог в конце концов и подкупить, то отца Иеронима, как вы и сами наверняка понимаете…