Обманы восприятия

– Сейчас! С детства мне это чучело жизнь портит, – огрызалась дочь.

Изводя свою кровиночку нелепыми просьбами помочь покинуть этот мир, старуха, однако, цеплялась за жизнь и требовала то померить давление, то вызвать врачей, то воды, чтобы запить горстку лекарств.

– Всему свое время, скоро будешь там, – со злостью цедила дочь, вытаскивая из-под дряблой задницы обгаженный памперс. В такие моменты ей казалось, что время остановилось и что было бы лучше уже самой отправиться на тот свет и подыскать матери подходящий вид на жительство.

Измученное тело никак не умирало, да и душа не особо-то просилась на покой: видно, там ее не ждали и не подготовили место. Может быть, поэтому старуха постоянно упрашивала устроить свидание с мужчиной. Тогда дочь в сердцах кричала: «Когда же ты сдохнешь!»

Мозг, изъеденный деменцией, вытворял чудеса – хрычовке повсюду мерещились воры! Особо ценные вещи были припрятаны ею, обезумевшей от долгой жизни, под тяжелые перьевые подушки. Любимый сервиз оказывался то под кроватью, то под сервантом. Остатки еды, бережно замотанные в платочки, хранились в разных потаенных местах. Главным врагом для старухи была, конечно, дочь! Дочь, которая терпела все беспочвенные нападки, обвинения и которая выгребала из-под нее кучу дерьма. И всем, кто к ним ненароком заглядывал, бабка вещала страшные истории своей мучительной жизни в бетонных застенках без права общения с «избранными». «Меня ищут! Ты, мерзавка, меня прячешь, но меня найдут, а тебя накажут!» – скрежетала умирающая сущность.

Дочери за два дня до смерти матери приснился странный сон. Две мрачные старухи с гордой, совсем не старческой осанкой сидели за покрытым бархатной скатертью круглым столом. Гостьи пили чай из старинного легкого сервиза и играли в карты. На их окостеневших пальцах громоздились кольца с неимоверными по величине зелеными бриллиантами. Трухлявые дамы в одной руке держали веер из карт, а другой, развернутой тыльной стороной, касанием тяжелых камней об стол выбивали погребальную мелодию. Яркий блеск их драгоценностей загадочно соединялся, и получался мерцающий равносторонний треугольник. Одна из непрошеных гостий начала меняться: ее истлевшая желтая кожа стала приобретать розоватый оттенок. «София, мы тебя ждем! – молвила розовеющая сущность, а ее напарница, дама, и внешне, и внутренне казавшаяся более мудрой, зловещей интонацией прошипела странные фразы: «София, ты нужна нам! Меня простили! Я могу видеть Янока!» Ее слова подтвердила розовая дама: «Да, Наташу простили! И если ты к нам примкнешь, то Ягужинская соединится с Воецким! Мы теряем силы. Ворон нам больше не служит, он предал наш род, да и у Лизки норовистая наследница. Пришло время мстить!»

После грозного предупреждения с того света дочь надумала постричь и помыть маму.

Спина – красивая, ровная, совсем не старая, с нежной бархатной кожей, благородные затылок и уши. И лишь когда-то раскрывшийся для родов лобок, теперь дряблый, с белыми волосками, да живот, растянутый от ношения тяжелого бремени и, как гармошка, сморщенный, указывали на то, что тело отжило свое. Наконец и душа, вырванная кем-то невидимым, стремительно унеслась в другое пространство. И вот ее не стало. Дочь, оказавшись в углу комнаты, с ужасом смотрела то на застывшее лицо матери с туго стянутыми концами платка под подбородком, то на вспотевшую подушку, тяжелую, перьевую и почему-то завалившуюся на пол.

– Витенька, умерла мама, – решилась на звонок Людмила.

– Твоя мама, – услышала она безучастный голос подростка.

– Витя! – по всему дому разносились Ритины свирепые окрики.

– Я здесь! Я с тобой! Любимая, найди меня!

– Ну что за игры! – недовольная невеста где-то очень рядом нервно скрипела полом.

Дом постепенно наполнялся людьми. Их присутствие выдавали отголоски разговоров, глухие удары многочисленных дверей и гулявшее по извилистым коридорам долгое эхо.

Виктор выбрался из душного дома глотнуть свежего воздуха. Словно ныряльщику за жемчугом, ему хотелось набрать в легкие как можно больше кислорода.

«Кто ты такой? Он должен был жить и писать свои талантливые полотна, и его дети должны были жить, а получается все наоборот! Он мертв! А все, что с ним связано, гибнет! Но ты! Ты, жалкое ничтожество! Глупое, несуразное и никому не нужное существо – живешь и размножаешься! Мне надоели бесконечные аборты! Думал, я тебе еще рожу? Хватит с тебя и Витьки! И не называй меня Люсей, только он мог меня так звать! Ты мне отвратителен!» – эти упреки год за годом слышал мальчик с грустным лицом. На фоне счастливого детства в полноценной семье, где есть папа и мама, существовал еще кто-то, кто достоин жить и получать любовь.

Луна смотрит мутным глазом, злые деревья цепляют корявыми ветками, размытая колея топит в сером снегу. Угрюмый пейзаж будоражит воображение. «Туннель в пустоту» – такое название придумал маленький Витя картине, которая иконой висела у них в квартире. И он понимал: все плохое в семье из-за нее.

– Ритуля, я весь в твоей власти! – жених, притопнув каблуками, шутливо отдал честь.

– Гости подъезжают, а ты как фигляр! Опозоришься со своими плебейскими манерами, – усмехнулась невеста, любовно потрепав его двумя руками за плохо выбритые по новой моде колючие щеки.

Виктор поежился. Он привык притворяться, но роль дрессированной собачки все-таки с трудом удавалась.

– Да я готов ради тебя на все, даже на преступление! – воскликнул он и нехотя поплелся за ней в сторону кухни.

На широком рабочем столе сверкали, словно медицинские инструменты, странные приборы. Их количество, а главное, их предназначение повергло Виктора в ступор. Он с изумлением смотрел на изобилие кривых ножей, угрожающе сверкающих вилок и других нелепых своей конфигурацией инструментов. Рита хоть и делала вид, что ей это привычно и что она с детских лет живет в захламленной вычурными излишествами обстановке, все же испуганно косилась на уродливые металлические предметы.

– Ну, Ритусь, какой вилкой будем цеплять устриц? – не без ехидства спросил жених.

Поведя загорелым плечом, невеста в платье, больше похожем на полотенце, протяжно завыла. Стоявший рядом официант вздрогнул, и с его подноса, эффектно разлетаясь в воздухе, рухнули на пол дорогие хрустальные бокалы.

Виктор и Рита тоскливо смотрели на непонятные приборы – то ли вилки, то ли ложки, которые, будто издеваясь, искрили безупречной стерильностью.

– Разберемся! – прошептал на ушко жених, пытаясь обуздать нервные плечики невесты мягким поглаживанием. И, чтобы окончательно утешить, незаметно вернул ее тонкой шейке медальон с барышней в лиловом платье и шляпке с огромным пером. Ему было весело наблюдать, как она, пытаясь стать «дамою приятною во всех отношениях», решила за пять минут усвоить хорошие манеры.

Двор наполнялся машинами. В дорогих глянцевых иномарках отражались люди. Молодые, старые, они становились одинаково сгорбленными и бесцветными. Все смешалось в воздухе, которым пытался надышаться Незнамов. Но будто кто-то подло перекрыл клапан – кислород с трудом поступал в его легкие.

Началось официальное знакомство с многочисленным семейством Маргуши – так называли они Риту. И жених послушно погрузился в бесконечную пучину вранья и лицемерия. Все гости, безликие, бесформенные, облитые одним дорогим едким парфюмом, беспечно шатались по будущим владениям его невесты. Виктор задыхался. В горле першило, в глазах выступили слезы.

«Какой нежный, романтичный, скромный и чувствительный мальчик!» – делилась впечатлениями от знакомства с ним дряхлеющая сентиментальная дама. Другая, такая же облезлая, вторила ей: «Наша Маргуша хорошо разбирается в людях!» Дамы были похожи на рыб из аквариума. Они причмокивали плоскими ртами и таращились блеклыми выпуклыми зеньками.

Мелькали золотые запонки у мужчин и роскошные украшения у женщин. Лишь раз Виктор поймал вспышку зеленых глаз светленькой девушки в строгом красном платье, которую ему еще не представили, и он, зацепившись за возможность пообщаться хоть с одним живым существом, потянул Риту к новой персоне, но незнакомка исчезла.

В тот знаменательный по-летнему теплый день обед состоялся на застекленной террасе. Искусно сервированный стол был таким длинным, что жующие с одного его конца не слышали, о чем говорят на другом его краю. Лишь эхо, ударяясь о стекло, доносило звуки чавкающих ртов и бряканье посуды. Виктор усмехнулся, увидев, как Рита, пыхтя над тарелкой, неуклюже выковыривала у громоздкого шедевра кулинарии съедобные части. Он, проголодавшись, уж было начал так же неумело орудовать ножом и вилкой, как заметил странный блеск. Напротив, как раз перед ним, сидела она, девушка с изумрудными глазами, и, не обращая ни на кого внимания, красиво, не издавая звуков, пережевывала пищу. Ее гордая осанка и благородно сомкнутые губы подсказали ему лишний раз, что его чванливая, вечно хвастающая своим происхождением невеста – простая плебейка! Попытки стать аристократичной смешны, если не сказать более – комичны! Рита хлюпала, кривила гримасы и мотала головой за обеденным столом.

Виктор произвел хорошее впечатление на присутствующих и был в приятном расположении духа, как неприятно вспомнил, что Рита в первый день их знакомства, сразу же после секса на заднем сиденье «ягуара», выскочила полуголая из машины и кому-то ответила на мобилу: «Психиатр постарался! Теперь он член общества людей».

Перед десертом сытые родственники разбрелись по саду. Уловив момент, когда сияющая от счастья невеста удалилась курить и сплетничать, жених кинулся искать зеленоокую диву. И вот наконец в толпе надоевших гостей мелькнул точеный силуэт. Виктор решительно приблизился к незнакомке. Она была холодна и чопорна, как и все гости, а выделяли ее из общей массы людей глаза, вернее неожиданные их вспышки и меняющийся цвет.

Нарушая все правила этикета, Виктор попытался завести с ней диалог.

– Не правда ли, прекрасная усадьба?

– Да, вполне, но я не видела всего дома, он огромный и странный, – охотно ответила она, трогательно наклоняя голову чуть набок. – Я была в нем ребенком. Давно живу за границей. Прилетела специально на вашу помолвку.

Виктор дерзко предложил:

– Я покажу весь дом!

Ему захотелось взять девушку за руку и хулиганить. Нежная мелодия ее голоса, какого-то детского, наивного, словно вернула его в другую реальность – туда, где не нужно примерять маски респектабельности.

– А разве это уместно? – спросила она тихо.

– Конечно, мы улизнем, – ответил он твердо. Ее беспомощность вселяла в него силу и уверенность.

Виктор много ел и пил. Еда, безупречно вкусная, изысканная, напитки, мастерски подобранные под закуски, шикарные сервизы из тонкого фарфора, хрустальные фужеры, серебро, даже цветы в вазах – все кричало о богатстве, о бесконечной власти денег над человеком.

«А если обед в таком стиле у тебя первый и последний?» – эта мысль остановила его. Спутница, обнажив аккуратные белые зубки, мило улыбнулась. У девушки был странный взгляд: смотрела в лицо собеседнику и глазами искала что-то вдали. От этого она казалось еще более загадочной и привлекательной.

– Нас забыли познакомить. Я Соня, а вы Виктор! – сказала она так мило и так искренне, что он, попав в плен ее голоса, чарующего, с бархатными нотками, решился на необдуманный поступок.

– В доме три этажа, к сожалению, наверху идет ремонт, – тоном экскурсовода начал он.

– Картины и вазы имеют художественную и историческую ценность? – с нотками иронии пропел бархатный голосок.

– Да, может быть, – последовал от него неуверенный ответ.

– Архип Куинджи. Великий имитатор таланта. Он смело играл светом, не более того, – взглянув на известные полотна художника, сказала Соня. – «Осенняя распутица», «Березовая роща», «Красный закат», «Лунная ночь», – великодушно перечисляла она. – К сожалению, здесь я вижу всего лишь копии.

В памяти Виктора всплыла домашняя картина с серым снегом: «Ну да, конечно, распутица и луна в конце туннеля».

– А вы умны и красивы! – Виктор осмелился на банальный комплимент после минутного замешательства. Он увидел ее поодаль. Яркий дневной свет из окна озарил ее всю, и она, приподнятая солнечными лучами, словно парила.

– Полотна Куинджи вгоняют в депрессию, – задумчиво сказала девушка.

– Простите за мое невежество, но вот море, а вот березовая роща, – возразил ее спутник.

Неуклюжая попытка вступиться за бедного художника рассмешила красавицу.

– Вы знакомы с живописью Эдварда Мунка? – спросила она.

Виктор смутился и не знал, что ответить.

– Вы видели… Каждый видел картину «Крик», и я даже предполагаю, что вы смеялись с друзьями над ней, но это – шедевр! И не потому, что ее купили за баснословную сумму. Нет! Полотна Мунка живые, они говорят, дышат, – Соня ласково перечисляла страшные имена картин: – «Отчаяние», «Вампир», «Убийца в переулке», «Убийца» – эти полотна эмоционально разгружают, в них есть интрига, философский смысл, в них смотришь, как в свое отражение.

– Какие жуткие названия, – ответил он в задумчивости.

– Куинджи долго не признавали… И потом, его происхождение – то ли грек, то ли еврей? – сказала Соня, поглаживая рукой широкие перила лестницы. – А вы знаете, что Гитлер любил пачкать холсты своей мазней и на продажу расписывал, чтобы хоть как-то себя прокормить, открытки. Гитлер – загадка человечества. В нем сочетались ледяная бессердечность и искренняя теплота. Вот и Куинджи разрисовывал открытки за кусок хлеба. До сих пор неизвестно, кто были его родители.

Ее глаза лесной феи заискрили, и она, глядя на него и в то же время вдаль, вкрадчиво спросила:

– Вы любите тайны?

Он одобрительно кивнул головой и словно случайно дотронулся до ее тонкого запястья, девушка неприязненно дернулась.

– Виктор, давайте пройдем дальше, дом напоминает лабиринт, – сказала она и, словно извиняясь, сама подала ему свои маленькие ладони. Мгновенно по его телу волнами разлились приятные ощущения, но не такие, когда мужчина испытывает плотское наслаждение при касании соблазнительных женских прелестей. Нет. Это было что-то другое, очень родное и до боли знакомое, будто его тело только и ждало этих сигналов близости. Он держал ее ручки, но, теплые, мягкие, согревшись, они, как проказливые котята, убежали: она резко вырвала руку, застеснявшись мимолетной близости.

– Милая Соня, вы психолог или искусствовед?

– Я была замужем за художником. Я вдова! – выпалила она. Виктор заметил, как задрожали ее веки, а глаза, наполнившись влагой, потухли. Трогательно наклонив свою аккуратную голову с маленькими прижатыми ушками, она замкнулась.

– Простите за мою бестактность, – сказал он и виновато улыбнулся. Вспомнилось, как преподаватель из детского дома давала советы девочкам: «Никогда, никогда не выходите замуж за художника, потому что при нем вы будете помирать с голоду, ваши дети будут ходить босыми».

Сонины быстрые пальцы, скользнув по его губам, подсказали, что лучше не поднимать эту тему.

– Архипу повезло: его полотна попали – случайно – на московскую выставку. Видимо, там их и заметил скандально известный французишка, – журчала она. Ее маленькие ножки в красных туфельках на высоченной тонкой шпильке плавно вышагивали по ступенькам. Узкое платье из эластичного материала не сковывало движений, и, излагая скучные факты из биографии художника, Соня была прекрасна. – Во Франции, в этой смелой стране, где зародился импрессионизм, Куинджи дали неплохие рецензии, поэтому после выставки в Париже он получил признание родины, тугодумной России. Страны, в которой всю жизнь подчиняются чужой воле, раболепствуют загранице, – с укором констатировала она. – Импрессия легкая, ни к чему не обязывающая, а экспрессионизм выводит наружу все, что творится в душе: боль, страх, нездоровую похоть. Но было еще семь художников, они создали уникальные полотна, и называли они себя «прерафаэлиты»!

Соня, перешагнув через последнюю ступеньку, нервно заходила по коридору второго этажа, при этом изящные руки ее то вытягивались вдоль туловища, то непонятным образом заламывались назад. На их пути встретилась железная круглая ваза с чеканкой в виде затяжной петли. Она ее резко схватила и стремительно спустилась вместе с ней в зал. И, нисколько не запыхавшись, мгновенно вернулась.

– Рядом с инкрустированным столиком ваза будет смотреться гармоничнее, – объяснила она свой порыв.

Это произошло так быстро, что Виктор не успел удивиться. Ему в какой-то момент показалось, что Соня скатилась с широких перил. Но, отогнав бредовые видения, он повел ее дальше по коридору. На втором этаже тоже был зал – без камина, с плотно зашторенными окнами, мрачный. Виктор щелкнул выключателем, и перед ними возникла картина, которую прежде он не видел.

– Джон Эверетт Милле. Это его знаменитая «Офелия». Вот где все доподлинно четко вырисовывается! – сказала Соня. Ее глаза, и без того огромные, расширились и загорелись зеленым светом. – Каждый вздох природы поглощает живую плоть. Здесь нельзя ошибиться! Здесь не должно быть ничего лишнего! Символы, кругом символы… Этот стиль хоть и прекрасен, но он меня пугает!

Метнув в него остекленевший взгляд, девушка начала рассказывать про тайное братство прерафаэлитов. Про печальную судьбу жены одного из них: юная мать задушила новорожденного ради спокойствия мужа-художника. Судорожно выплескивая скандальные моменты из жизни английской богемы, Соня словно боялась, что не успеет сказать чего-то важного, значимого для нее самой.

Но Виктор позорно сбежал, оставив ее одну среди ваз и копий знаменитых картин. Телефонный звук СМС предательски напомнил, что нужно срочно пополнить счет. Спустившись с небес на землю, он кинулся искать невесту.

– Твой сын вырастет убийцей, его все боятся! Он связывает голубям крылья.

– Во-первых, наш сын, а во-вторых, ты все врешь!

– Нет, я говорю правду! Твой сын будет жить в специальном интернате для злодеев! Кстати, Иванов сказал мне, что Максима в туннель заманил твой сыночек. На вот, ознакомься, про твоего подчиненного статью написали, – кричала Люда, подсовывая в вялые руки мужа местную газетенку. – «Учащиеся 36-й школы Незнамов Виктор и Старцев Максим потерялись в заброшенном туннеле. Инженер химзавода Иванов Глеб Николаевич спас детей», – прочла она сама и с издевкой добавила: – Лучше бы они написали, что сын главного инженера из дома продукты ворует, а школьные портфели и обувь на сигареты меняет.

По плану перед десертом Виктор попросит руку и сердце. Он, понимая, что это лишь красивая традиция, совершенно не волновался. И ликовал, когда «голубая кровь», будто кем-то подгоняемая, послушной гурьбой наконец обступила их. Незнамов присел на одно колено перед счастливой Ритой, сказал заветные слова. Усохшая тетушка, глава клана липовых дворян, благословляя, одобрительно закивала. Маргуша, сама не зная того, вместе с рукой и сердцем согласилась отдать свои богатства. Тяжелые люстры, сверкая, поздравляли помолвленных богемским перезвоном. Грянул вальс – Рита и Виктор заскользили по начищенному паркету. Невеста сменила свой первый наряд, и вместо платья-полотенца на ней оказалось платье-фартук – с оголенной спиной и чуть-чуть прикрытой грудью. На уши повесила жуткие огромные клипсы в виде ракушек.

– Куда смотрят твои тетки-дворянки? Они явно не привили тебе художественный вкус! – язвил Виктор в танце. Сам же, если не брать в расчет удавку-бабочку, чувствовал себя в черном смокинге элегантным и утонченным. Лакированные, темнее ночи туфли благородно на нем хрипели, словно подбадривали, и он наконец ощутил прилив радости – предвкушение больших перемен. Но вдруг в нем начал расти страх. Страх, как тогда в детстве, когда пропало его маленькое счастье: отец и мать, нарядные, ведут его в цирк, но по пути их встречают непреодолимые преграды, и он оказывается в палате туберкулезного санатория.

«Макс, старье слиняет, море жрачки и бухла! Будут девки» – такое сообщение отправил Виктор своему другу с надеждой, что вечер в награду за тяжелый день подарит ему веселую компанию.

Помолвленные, смело держа друг друга за руки, подходили прощаться к отъезжающим родственникам. С одинаковым выражением грусти от якобы быстрого расставания они появлялись то у одной машины, то у другой. Рита, истинная светская львица, говорила всем приятные фразы. Виктор же считал минуты, когда наступит долгожданный миг – он скинет с шеи бабочку-удавку.

Набежали тучи, закрыли и без того затухающее солнце. Ворвался ветер. Прогулявшись по женским подолам, он вызвал сумятицу среди отъезжающих гостей. В самый последний момент Незнамов увидел: вышколенный водитель открывает Соне дверцу машины.

– А это кто? – спросил он у Риты.

– О, это… – отмахнулась от него невеста, нервно подергивая плечиками.

– Уговори ее остаться, приедет Макс, будет весело.

– Ага, чего захотели! Вас что, на старух потянуло? Эта дама вам не по зубам, – спохватившись, добавила она. И тут же, подбежав к Соне, подобострастно, лилейным голосом затарахтела: – София! Я надеюсь на скорую встречу!

Но та вряд ли ее поняла. Дама молниеносно скрылась за тонированными стеклами шикарного авто.

– Стерва! – выдавила Рита, криво улыбаясь.

Виктор, воспользовавшись заминкой, ускользнул, чтобы ответить другу на телефонный звонок.

– Макс, будешь последним лохом, если не приедешь! Кстати, можешь поздравить! Свадьба через месяц! – шипел он в трубку так, чтобы тот, «заценив» размах кутежа, вмиг примчался.

– Ладно, уговорил, девочки-то хоть приличные?

– Вполне, «презики» не забудь! – шутил новоявленный жених.