- -
- 100%
- +
Всеволод Алексеевич притворно морщит лоб, а глаза смеются. Ещё бы он помнил всех ведущих и все свои пиджаки.
– Что-то такое припоминаю. Я там оладушки жарил, да?
– Да. И мне таки интересно, с какого дубля вы это сняли в итоге? И кто за вас те оладушки жарил между съёмками?
– Никто! – возмущается. – Я сам всё делал, без дублёров! Между прочим, ободрал палец о тёрку и обжёгся маслом.
Сашка думает, что ни капли не удивлена. Его кулинарные опыты вызывали у неё ужас. Даже после монтажа было видно, что человек крайне редко подходит к плите. Когда он что-то резал в кадре, Сашке казалось, что следом за тушкой кальмара он настругает собственные пальцы. Когда жарил, масло шипело и плевалось в камеру. В передаче на Первом канале ведущий, профессиональный повар, только успевал отбирать у него опасные предметы. А сидящая у телевизора Сашка хоть и переживала, но обязательно повторяла каждый рецепт. Потом недоумевала, что за гадость получилась?
– Всегда хотела спросить, а кто вам подбирал блюда? Редакторы передач предлагали или вы правда готовили своё любимое?
– По-разному, – пожимает плечами. – Я обычно предлагал оладушки. Но если формат программы требовал чего-то другого, подключалась Зарина.
Сашка молчит. Есть темы, которых она старается избегать, но поддерживает, если он начинает первым: это сцена и его здоровье. Но есть тема, на которую она не говорит никогда: его жена.
– Она со мной репетировала, потом я на съёмках повторял. Супы всякие готовил. Это же не сложно, порезал чего-нибудь, покидал в кастрюлю.
– В таком формате несложно, – хмыкает Сашка. – А кто придумал креветки в беконе запекать? Вот честно, извращение же! Абсолютно несочетаемые вкусы.
– Ты и это повторила?
– А то! Половину стипендии потратила! Гадость такая получилась, жирная. Но съели, конечно. В студенческой общаге и не такое сожрут.
– Фирменный рецепт Зарины для «девичников». Одно время было модно устраивать домашние праздники. Как-то они ещё странно назывались. «Вечеринка в ночнушках», что ли.
– В пижамах, – подсказывает Сашка.
– Вот точно. Вроде как неформальные посиделки, шампанское, «Бейлиз» и лёгкие закусочки. Девочки развлекались, пока их мальчики зарабатывали большие деньги. Ну вот для таких случаев креветки в беконе и готовились.
Сашка молчит. Ей лучше не говорить, что она думает и по поводу рублёвских девочек, и по поводу «лёгкой» закусочки с диким содержанием холестерина, и особенно, Зарины Тумановой. И думает, какой же она была дурой. Может быть, там, в апартаментах на Новом Арбате или скромном, в шестьсот квадратов, домике на Рублёво-Успенском шоссе, такого рода рецепты смотрелись и уместно. А на общажной кухне в окружении битого кафеля и разваливающихся шкафов? Но готовила, повторяла, пыталась приобщиться. Непонятно только к чему.
– Чего я вам не забуду, Всеволод Алексеевич, так это лимонного кекса, – чтобы перевести тему, говорит она. – Второй канал. Новогодняя передача. Год примерно девяносто девятый.
– А что с ним-то не так?
Он, конечно, не помнит ни год, ни передачу. Кекс вроде бы помнит.
– С ним всё так. А вот с глазурью, которой его следовало покрыть, проблемы. Вы что сказали в камеру? Берём пачку сахарной пудры и два литра воды. Разводим пудру в воде, получается глазурь.
Смотрит честными голубыми глазами. Которые уже почти не имеют цвета, но для Сашки всё равно голубые.
– Всеволод Алексеевич, если в двух литрах развести полкилограмма сахарной пудры, получится сладкая вода, а не глазурь. Я пробовала.
Моргает. Не понимает.
– Я потом, спустя пару лет, догадалась. В шпаргалке вам супруга, надо думать, написала «2 л. воды». Две ложки. А вы налили два литра. И я вслед за вами.
– Ну так свою голову надо на плечах иметь, – ворчит он.
– Безусловно! Только у вас почему-то глазурь получилась!
Он улыбается. Сашка тоже. Как всё-таки хорошо, что телевизионная магия осталась в прошлом. Реальность не такая симпатичная, без фрака и бабочки, без тонны грима, убавляющего с десяток лет. Зато она настоящая.
***
В Интернет она полезла, чтобы найти и показать ему ту самую запись с волшебным превращением сахарной воды в глазурь. Кекс не нашла, зато нашла кое-что другое. И теперь с планшетом в руках идёт искать его. Заглядывает в его спальню, но кровать с утра заправлена, телевизор выключен. Она была в полной уверенности, что после обеда он пойдёт отдыхать, уж больно насыщенным выдалось утро. На всякий случай стучит в дверь ванной комнаты.
– Всеволод Алексеевич?
Тишина. Сашка толкает дверь. По негласному договору они никогда ничего не запирают. Только входную дверь, и только если вместе уходят из дома. В самом начале Сашка хотела его на этот счёт предупредить, но не знала, как подступиться, чтобы не обидеть. А потом он сам сказал, что не будет запирать за собой двери даже в ванную, потому что чрезмерная влажность иногда вызывает приступы, и однажды он… Господи, если бы Сашка каждый раз опрокидывала по рюмке, когда ей хотелось убить Зарину после его рассказов, она бы давно спилась. Но такой роскоши она себе позволить не могла. Словом, двери у них не запираются.
В ванной идеальный порядок. Бритва стоит на зарядке. Сашку поначалу так удивляло, что он пользуется современным электрическим станком.
– А ты думала, я бреюсь топором, как деды? – не преминул сыронизировать он. – Или просто отрубаю бороду, когда слишком отрастает?
Ну, не так радикально. Но она ожидала увидеть обычную бритву и, возможно, помазок-кисточку. Однако Всеволод Алексеевич убедительно объяснил, что лишние порезы ему и до диабета удовольствия не доставляли, а потом ещё и цифровое телевидение началось, слишком крупные планы, от которых ничего не скроешь. Так что пришлось осваивать передовые технологии.
На полу резиновый коврик. Такой же в душевой кабинке. Когда выбирали дом, она стала камнем преткновения. На переделки и ремонты у них не было ни сил, ни времени. Искали то, что сразу будет отвечать всем их требованиям. Душевая кабинка относилась к требованиям критическим. Сашка хорошо понимала, что шагать через высокий борт ванны ему станет сложно уже скоро. С душевой кабинкой другая беда – при закрытых дверцах моментально создаётся парная. Так что их тоже не закрывают, ну а неизбежно залитый пол… что ж, не такая большая проблема, если нет соседей снизу.
Но сейчас пол сухой, полотенца висят по линеечке. Сашка выходит из ванной озадаченная. Куда он делся-то? Скорее машинально выглядывает в окно, и нецензурная фраза вылетает сама. Окно, к счастью, закрыто, и он вряд ли услышит. Да-да, при нём она культурная девочка. А он при ней интеллигентный артист. И она будто бы не слышала, как он тремя этажами директора крыл где-то там, в прошлой жизни.
Сашка выходит на улицу. Нарочито спокойно, но хочется бегом. Отобрать у него ведро с краской и высказать всё, что думает. Но нельзя. Опять нельзя. Эти бесконечные нельзя. Такое ощущение, что она работает в каком-нибудь реабилитационном центре для суицидников, где сплошные нежные ромашки, которым слова не скажи. Помнится, в своей земской больнице выкидывающих подобные фортеля дедушек-хроников врачи спокойно крыли матом. До них так лучше и быстрее доходило. И никто не обижался, все же любя, из лучших побуждений. А с ним так нельзя.
– Всеволод Алексеевич! Мы же договорились: вы скамейку чините, я крашу.
– Ну ты же занята. Я уже починил. Да тут красить нечего.
Сашка закатывает глаза. Чем она занята? В Интернете сидит? Он ведь даже не сказал, что пошёл во двор. Тихо слинял. Он просто хочет делать всё сам.
– Всеволод Алексеевич, вы издеваетесь? Ну краска же!
Она почти стонет. Масляная краска, самая обыкновенная. Воняет как… Как ей и положено вонять. Приступов не было где-то неделю. Он соскучился? Одна надежда, что они на улице, да ещё ветерок дует. Отбирать кисточку уже бесполезно, он почти докрасил. Скамеечка получилась красивая, спору нет. Но так как садиться на неё сейчас явно не стоит, Сашка устраивается на пеньке, который обычно служит им столом. В хорошую погоду она накрывает на нём полдник. Всеволоду Алексеевичу на улице любая еда в два раза вкуснее.
– А ты чего с волшебной говорилкой? – Он замечает планшет в её руках.
– Да вообще-то шла показать вам одну вещь. Точнее, дать послушать.
Сашка нажимает на экран «волшебной говорилки», с которой у Всеволода Алексеевича сложные отношения. Ему трудно попадать по мелким изображениям, да и в целом Интернет он недолюбливает, предпочитая старый добрый телевизор. Правда, со спутниковым вещанием и полным пакетом спортивных каналов. Сашка прибавляет громкость. Из динамика доносится до боли знакомый голос:
«Ты моя судьба, Катылхан. Ты мой край родной, Катылхан. Сердце моё всегда с тобой, Катылхан». Шедевр… И в плане музыки, и в плане, прости господи, поэзии.
– Это что? – Всеволод Алексеевич распрямляется, упирая руки в бока – краска с кисточки капает ему на ботинки.
– Это песня «Катылхан – моя судьба», – ехидно поясняет Сашка. – Сегодня в Интернете выложили.
– Откуда такое счастье откопали?
– Скорее к вам вопрос. Может, в том самом Катылхане и откопали. Это, кстати, где?
– Понятия не имею.
– Да ладно! А поёте так, как будто там половину жизни прожили. Лучшую половину, начиная с детства.
– Саша, ты с ума сошла? Я родился в Москве.
Совсем иронии не понимает, да? Сашка встаёт, пристраивает поющий про Катылхан планшет на пенёк, подходит к нему, осторожно забирает кисточку, кидает в ведро.
– Я в курсе, Всеволод Алексеевич. Поверьте, уж я точно в курсе. Мне просто всегда было интересно. У вас есть песня про Ростов-на-Дону, про Набережные Челны, про каждую деревню Подмосковья. Про Москву не говорю, это ваш город, там на целый альбом наберётся. Но остальное? Даже про Николаев есть. Теперь вот Катылхан нашёлся. А сколько ещё найдётся?
– Саша, это была моя работа. Я должен за неё оправдываться, что ли? Мне приносили, а чаще присылали ноты и слова, переводили гонорар, я записывал им песню и отсылал запись. Они потом ставили её на своих городских праздниках и радовались. Это всё ваши Интернеты, пропади они совсем! Сами раскапываете, что не надо, потом возмущаетесь.
Обиделся. Но Сашка не испытывает угрызений совести. Так его заводить можно. Отчитывать за скамейку и отбирать краску нельзя. А поспорить про творчество – святое дело.
– Я не возмущаюсь, Всеволод Алексеевич. Мне любопытно. Как у вас так получалось? Искренно, проникновенно! Вы правда в том Катылхане были?
– Никогда в жизни. Хотя… В советское время мы так колесили, что я мог и не запомнить.
– Однако запись сделана относительно недавно.
Она хорошо различает оттенки его голоса по годам. К его неудовольствию. Он предпочитает думать, что пел всю жизнь одинаково хорошо. Ага, и в одной тональности, и в двадцать, и в шестьдесят. Сказочник.
– Саш, ну какая разница, Катылхан, Самара или Мичуринск? Или Москва. Это всё песни о нашей Родине. Поёшь про Катылхан, а представляешь Марьину Рощу, в которой вырос. Родные дворы, в которых коленки об заборы обдирал, друзей, которых уже в живых нет никого. И поёшь. И все нужные оттенки в голосе сами появляются. В том и заключается суть профессии. А вовсе не в том, какую ноту ты вытягиваешь и насколько чисто. Молодые этого и не понимают, кстати. Копируют внешнее, нотки выпевают. А содержания ноль. Эмоционального содержания.
По молодому поколению проехался, понимает Сашка. Недавно по телевизору увидели, как какой-то хлыщ поёт его песню. Мальчик всё перенял: и репертуар, и манеру зачёсывать волосы назад, укладывая их гелем, и даже характерный жест рукой. Главного не понял – содержания того, о чём поёт. Сашка тогда возмутилась, мол, авторские права, как они могли передать кому-то песню Туманова. На что Всеволод Алексеевич резонно заметил, что не пропадать же хорошей песне, если сам Туманов больше не поёт. Ну передали, и что? Ну орёт её со сцены молодой и здоровый. Толку-то? Не видел этот мальчик салюта над Москвой девятого мая сорок пятого года. Не получал хлеб по карточкам. Не стоял над могилой матери в пять лет. Не выдаст он всех тех эмоций, которые через край хлестали у Туманова. Сколько бы октав ни вытягивал.
– Так что, Сашенька, и для заказных песен талант требуется, – сообщает Всеволод Алексеевич.
И, очевидно устав стоять, плюхается на скамейку. Свежевыкрашенную.
***
День не ладился с самого утра. С того момента, когда выяснилось, что он рабочий.
– Нужна ваша консультация, Александра Николаевна. Да, я знаю, что вы завтра выходите. Но поймите, племянница Сан Саныча. Как кто это? Глава нашего фонда ОМС.
Сашка молчит. Прижимает телефон плечом к уху, потому что руки заняты – она варит амарантовую кашу на завтрак. Всеволод Алексеевич явится на кухню с минуты на минуту, она уже слышала его шаги по комнате и плеск воды из ванной.
– Вы же понимаете, какой это человек? В его руках всё финансирование медицины в городе. А у его племянницы нехорошие анализы.
А ещё Сашка знает таких «племянниц» высокопоставленных дядечек. Можно биться об заклад, племяшке лет двадцать, она блондинка с осиной талией, пухлыми губками и оттопыренной попой. Пережрала каких-нибудь таблеток для похудения или просто ничего не жрёт пару месяцев. И пытающийся спастись любой ценой организм потихоньку перерабатывает запасы вколотой в смазливое личико гиалуронки. Ну и травит сам себя. Сашка таких случаев знает десятки, – распространённый в Москве недуг. Синдром маленького головного мозга называется.
– Я вас очень прошу, придите хотя бы на час.
– А завтра?
– А завтра по расписанию.
Сашка скрипит зубами. Нет, до больницы не так уж далеко, два квартала. Но ведь не уложится она в час, даже если племянница удовлетворится беглым осмотром и обычной консультацией, а не захочет рассказать всю историю жизни доктору и пройти полное обследование прямо сегодня. Вот только Сашка хорошо знает, стоит переступить порог отделения, и на тебя свалится ещё куча проблем, больных, недописанных карт и нерешённых вопросов. Заведующая спит и видит, как бы положить конец вольной жизни доктора Тамариной, ей специалистов не хватает, и нагружает врача-фрилансера по полной программе. Мол, дело твоё, приходи на полдня три раза в неделю. Но как ты будешь при этом выкручиваться – твои проблемы.
– Хорошо, я скоро буду.
– Где ты скоро будешь?
Сашка от неожиданности едва не роняет телефон прямо в кастрюльку. Опять он подкрался!
– На работу вызывают, Всеволод Алексеевич. Я ненадолго.
Мрачно на неё смотрит, но молчит. Сашка и так знает всё, что он хочет сказать. К этому разговору они возвращались уже миллион раз. Он не понимает, зачем ей работать. Он готов оплачивать все их расходы. Однажды он даже предложил платить ей зарплату. В конце концов, сказал он, она почти круглосуточно работает при нём врачом и сиделкой. Получил по морде. Натурально. Сашка как-то разом забыла и про разницу в возрасте, и что перед ней персональное божество, к которому в другой ситуации она боится лишний раз прикоснуться, и просто что старших бить нехорошо. Съездила ему по щеке со всей дури. Как он смеялся. Потом оба извинялись. Но проблема осталась.
Сашка ставит перед ним тарелку горячей каши. Сверху красиво нарезанная клубника. Первая в этом году. Сашка старается покупать как можно больше фруктов и ягод из тех, что ему можно, заменяя ими сладости, которых ему всегда не хватает.
– Кушайте.
– Не хочу.
Даже не смотрит на тарелку. Машинально прихлёбывает чай. И так каждый раз. Каждый чёртов день, когда ей надо идти на работу. Сашка прекрасно знает, что он манипулятор. Что это не очень здоровая история. Он хочет, чтобы она постоянно была рядом, и добивается этого эмоциональным насилием. Знает, что работа для неё – способ не потерять квалификацию и, что ещё важнее, независимость. Пусть иллюзорную. Но ещё она знает, что за его актёрством есть вполне реальный страх одиночества. И беспомощности. Когда она где-то поблизости, он живёт: копается в саду, смотрит телевизор, что-то бесконечно чинит или мастерит, спорит с ней о чём угодно. А когда она уходит, он просто ждёт её возвращения. Для него время останавливается. Время, которого и так не слишком много.
Сашка быстро собирается. Перед тем как уйти, ещё раз заглядывает на кухню. Он так и сидит перед полной тарелкой. Если он пропустит завтрак, сахар может резко упасть, а это опасно. Вдвойне опасно, если он остаётся один. Сашка открывает настенный шкаф и достаёт пачку печенья для диабетиков. Кладёт перед ним:
– Хотя бы чай попейте. Телефон при вас? Я буду звонить.
Кивает, глядя мимо. Засранец.
На работу она практически бежит. Не потому, что опаздывает. Напротив, стоило бы идти помедленнее. Пусть не думает «племяшка» большого дяди, что ради неё доктор летит, роняя тапочки. Хорошо бы её заставить подождать. Но Сашка просто не может находиться дома и выносить этот взгляд побитой собаки. Ну чёрт возьми, всё же было хорошо. Ночью нормально спали, каждый в своей комнате. Она надеялась на такой же хороший день. Как с ним иногда сложно, даже сейчас, когда он практически беззубый. Не в прямом смысле. В прямом он сияет вполне голливудской, полностью искусственной, но отлично сделанной улыбкой. Но если он так насилует душу и мозг, почти не имея рычагов воздействия, страшно представить, что он творил в расцвете сил. Иногда Сашке хочется Зарину пожалеть. А всех, кто был до и во время Зарины, особенно.
«Племяшка» уже ждёт её в кабинете. У доктора Тамариной райские условия: собственный кабинет. Заведующая неоднократно подчёркивала, как в их больнице любят и ценят квалифицированных московских специалистов. Ещё и относительно молодых. М-да уж, особенно её любит коллектив. Обожает просто. Дай волю, сожрали бы и не подавились. Сашка иллюзий не питает. Впрочем, и дружбу ни с кем не пытается заводить, не для того она здесь.
Заведующая тоже тут. Она кабинет и открыла. Чуть не за руку подводит «племяшку» к запыхавшейся Сашке.
– Знакомьтесь, пожалуйста. Это доктор Тамарина, чудесный специалист. А это Виктория Платонова. Вот её история. Ну дальше вы сами?
Сашка кивает, забирая тощую папку. Когда они уже на электронные карты перейдут? Каменный век, честное слово. Папка картонная, с завязочками. На хозяйку папки Сашка и не смотрит. Что на неё смотреть? Ну ошиблась немножко, не блондинка. Брюнетка. А всё остальное как и предполагалось. Тонкая талия, высокие каблуки, набитые брови, нарощенные ногти.
– На что жалуетесь?
Сашка задаёт традиционный вопрос, а сама поворачивается к кофемашине. Ещё одна неслыханная роскошь и объект всеобщей зависти. Причём кофемашина её собственная, из дома принесённая. Дешёвая, капсульная. Стоит чуть дороже обычного электрочайника. Если не считать стоимость капсул, конечно. Как чайник Сашка её и использует обычно, от кофе ей быстрее плохо становится, чем хорошо. Но в коллективе все решили, что для москвички невиданный агрегат поставили за казённые деньги. Тот факт, что Сашка охотно угощает кофе всех заглядывающих в кабинет коллег, дела не меняет.
Пока кофемашина, урча, готовит ей средней паршивости какао, Сашка слушает стандартный список жалоб. Вполглаза просматривает выписки и результаты анализов.
– И голова постоянно кружится. А перед «этими днями», которые теперь ещё и задерживаются на неделю, а то и две, просто невыносимо…
– Всё правильно…
Сашка делает глоток горячей жидкости, лезет в ящик стола, достаёт оттуда шоколадку, притащенную кем-то из пациентов, ломает на куски и подталкивает к «племяшке»:
– Угощайтесь. Хотите кофе?
– Что? Погодите! Вот так сразу? А вдруг мне нельзя? А вдруг у меня диабет? – возмущается она.
– С чего бы? – усмехается Сашка. – У меня в руках расшифровка свеженького анализа вашей крови. Кушайте шоколадку, вам даже полезно. А у вас, Виктория… э-э-э… Владимировна. Так вот, Виктория Владимировна, у вас тестостерон зашкаливает. Знаете, что это? Мужской гормон. У нас, девочек, он тоже присутствует, но в малой степени. Это в норме. А у вас он, простите, как у половозрелого мужика в период активной половой охоты. Так что ничего удивительного, что вам «не очень». И «эти дни» не спешат наступать, как им положено. Ваш организм в тихом шоке от такого диссонанса.
– Но как? Почему?! – Теперь шок у обладательницы неправильного организма. – Вы хотите сказать, что я мужик?! Я?! Вы с ума сошли?!
– Я хочу сказать, что вашему… кхм… сексуальному партнёру нужно сменить стимуляторы. Судя по всему, он пачками глотает препарат, стимулирующий выработку тестостерона у не очень молодых мужчин. И вы, в некотором смысле, тоже этот препарат глотаете… А вам он на пользу не идёт. Либо меняйте членоподнимающее лекарство, я могу дать рекомендации, либо меняйте постельный сценарий.
У девчонки краска заливает даже уши. Надо же. Спать с папиками за их деньги они не стесняются. А тут краснеют, как гимназистки. Сашка отпивает из кружки и пишет назначения, не особо обращая внимание на душевные терзания гостьи. Ну что? Ну не умеет она словесные кружева плести, ковриком тут стелиться тоже не станет. Весь её запас дипломатии и политкорректности уходит на одного товарища. Остальным достаётся суровая правда жизни и фирменный врачебный цинизм.
А до девчонки тем временем доходит, что именно ей сказали.
– Послушайте, как вы со мной разговариваете?!
– Как доктор с пациенткой, – флегматично отзывается Сашка, присаживаясь на край стола.
– Нет, подождите! Вы меня сейчас обвинили в том, что я – мужик!!! И в том, что я занимаюсь… Боже! Да как вы смеете!
– Вам не кажется, что это взаимоисключающие обвинения? – хмыкает Сашка. – И я ни в чём вас не обвиняю. Я предлагаю решение проблемы.
– Нет, вы заявили, что я не женщина! – с убийственной логикой настаивает «племяшка». – Вы на себя бы посмотрели! Если кто из нас и мужик, то это вы! Я хочу другого доктора! И вообще я буду жаловаться!
Сашка пожимает плечами, спрыгивает со стола и подходит к двери, распахивая её:
– Пожалуйста. Кабинет заведующей последний по коридору.
Мелькает мысль, что будет даже весело, если девчонка правда накатает жалобу. Да не заведующей, а сразу своему «дядюшке». И Сашку уволят. Все проблемы решатся одним махом. Как следует обдумать эту мысль Сашка не успевает, потому что мобильник голосом Шарля Азнавура начинает петь про вечную любовь. Да, на Сашкином телефоне в качестве звонка стоит что угодно, но только не Туманов. И звонок самого Туманова поёт голосом Азнавура. И в тайных смыслах, заложенных в выбор мелодий, сам чёрт сломает не только ногу, но и хвост. В трёх местах.
– Да, Всеволод Алексеевич.
– Сашенька, ты… скоро? Я… как-то неважно…
– Я сейчас буду.
Она всё понимает по голосу, по паузам между словами. И несётся домой, не разбирая дороги, не сняв халат, хотя выходить на улицу в белом халате, даже (тем более!) на перекур, строжайше запрещено. Кабинет остаётся открытым, равно как и рот заведующей, которую Сашка едва не сбивает с ног.
Она боялась этого с самого начала. Что когда-нибудь понадобится ему именно в те часы, когда будет на работе. Но днём он, как правило, чувствовал себя нормально, все неприятности происходили ночью, а ночные дежурства она никогда не брала.
Сашка оказывается дома через каких-то пять минут. И сразу видит, а точнее, слышит, что всё не так уж страшно, как она успела себе напридумывать. Он стоит на кухне, опираясь на спинку стула. Свистит, конечно. То есть дышит часто, мелко и со свистом. Но это только начало приступа, который ещё может и не развиться. Он вовремя почувствовал его приближение и вовремя позвонил. У человека богатый опыт самодиагностики, к сожалению.
Сашка как-то сразу успокаивается. Всё под контролем, с таким они справлялись десятки раз. Начинает привычно шнырять по кухне: чайник на плиту, его усадить, сказать что-то ободряющее, и вообще разговаривать, не молчать. Но и ответов, понятное дело, не требовать, он сейчас не слишком разговорчив. В специальном шкафчике на этот случай всегда лежит уже набранный шприц и пачка спиртовых салфеток.
– Дайте мне руку. Всё хорошо, Всеволод Алексеевич. Сейчас задышим нормально. Это вот ваша лавочка, будь она неладна. Просила же не дышать краской.
Мотает головой в знак протеста, но ответить не может, кашель его душит. Глазами сверкает, возмущён до глубины души. Ну да, она неправа. Лавочка была вчера. Так это не работает, спустя почти сутки.
Попасть ему в вену – тот ещё квест. Но зря она, что ли, столько лет в военном госпитале практиковалась? Труднее морально, смотреть, как доверчиво он закатывает рукав и протягивает ей руку. Знать, что он безоговорочно доверяет, что надеется на неё целиком и полностью. Иногда Сашке кажется, что он считает её каким-то всесильным волшебником. И это чертовски пугает, потому что всё, что в её распоряжении – стандартный алгоритм лечения и знание конкретно этого пациента. А, ну и огромная эмпатия, от которой вреда больше, чем пользы, ибо ещё чуть-чуть, и она начнёт задыхаться вместе с ним.