Гамлет XVIII века
- -
- 100%
- +
– Да что такое? Что случилось? – стала опрашивать Курослепова, хлопотливо возясь с ридикюлем, где у нее было сложено никогда не покидавшее ее вязанье.
– Впрочем, ничего особенного, так, – сказала Лидия Алексеевна, стараясь проявить терпение и быть любезной, – не можется!
Она знала, что нужно лишь подождать, и Марья Львовна без расспросов сама расскажет все, что знает.
– Ну, полноте! – протянула Курослепова. – Посмотрите, день-то какой! У меня сегодня девка Малашка прибегает со двора и так это ухмыляется. Я ее спрашиваю: «Что ты?» – а она говорит: «Да ничего, барыня, солнце хорошо светит?» Мне это очень понравилось… Ну, Лидия Алексеевна, бал вчерашний, я вам скажу!.. По правде сказать, роскошь огромная, но вкуса мало. Впрочем, я другого и не ожидала… Приезжаю я вчера…
И она стала подробно описывать дворец и всех бывших на балу, стараясь быть ядовитой и насмешливой, но все-таки, видимо, не без удовольствия переживая в рассказе свои впечатления. Она все видела, всех заметила, обо всем спешила передать, и по тону ее видно было, что самое интересное она приберегает к концу.
Лидия Алексеевна не перебивала ее и слушала терпеливо, тем более что по приезде Марьи Львовны на другой же день после бала и по ее словоохотливости поняла, что та явилась неспроста.
– Представьте себе, – рассказывала Марья Львовна, переходя, наконец, к «интересному», – Лопухина вела себя до откровенности неприлично. Она ходила за государем, не отставая, и мачеха разодела ее… совсем оголила. Стыдно глядеть было… Лопухин получает назначение в Петербург, и он переезжают туда. Это решено уже. Вот вам главная новость, хотя, впрочем, не новая, а старая. Так и ждала, что это будет, но теперь в этом уже сомневаться нельзя… Поздравляю. Надо, однако, отдать справедливость: и красива же она…
Марья Львовна, говоря это, не подозревала, что делает гнусность, распространяя скверную клевету, родившуюся из недостойной сплетни, которою, правда, желали воспользоваться люди, не брезгующие ничем для достижения своих целей.
Вот что было на самом деле.
Когда в предыдущем году император Павел Петрович приехал в Москву для коронования, ему в числе прочих сенаторов представлялся и Петр Васильевич Лопухин, муж Екатерины Николаевны и отец красавицы Анны. На этом общем представлении государь расспрашивал каждого о его прошедшей службе и, узнав, что Лопухин был прежде наместником в Ярославле, приказал ему не уезжать из дворца. Когда же представление кончилось, император, получивший в тот день прошение по делу, разбиравшемуся в Ярославле, передал это прошение Лопухину и велел ему сделать затем личный доклад по этому делу, Лопухин прямо из дворца отправился в сенат, навел нужные справки, сообразил со своими собственными воспоминаниями и, проработав всю ночь, успел на следующий день явиться в шесть часов утра во дворец с готовым докладом. Павел Петрович остался в восторге и от быстрого исполнения своей воли, и от самого доклада. Он стал поручать Лопухину во время пребывания своего в Москве другие дела, и каждый раз Лопухин с тою же полнотою и аккуратностью представлял ему наутро требуемую работу. В изъявление своего удовольствия император пожаловал дочь Лопухина, Анну Петровну, в фрейлины.
Это назначение последовало, когда Павел Петрович не имел случая видеть Анну Петровну. Однако этого было достаточно, чтобы создалась сплетня, совершенно ложная и гнусная, хотя и вполне соответствовавшая распущенным нравам того времени.
Эту сплетню стала поддерживать недомолвками и намеками сама Екатерина Николаевна Лопухина, мачеха Анны, женщина, о которой даже родной сын впоследствии никогда не говорил, потому что дурного говорить он не хотел про мать, а хорошего ничего не мог сказать про нее.
Мало-помалу с Екатериной Николаевной случилось то же, что со лживым муллой, рассказывавшим всем у городских ворот заведомую ложь, что на площади раздают плов, и пошедшего за народом, когда тот повалил на площадь за пловом: Лопухина поверила в выдумку, которую сама же распространяла.
Ко второму приезду императора Павла в Москву создался уже целый план, как устранить от государя так называемую «партию императрицы» Марии Феодоровны, то есть вполне безупречную, бывшую только в истинно дружеских отношениях с самой государыней фрейлину Нелидову и братьев Куракиных, беспристрастие, честность и правдивость которых мешали многим.
Главными руководителями плана были Безбородко и бывшая его любовница Екатерина Николаевна Лопухина, а исполнителем должен был явиться Иван Павлович Кутайсов, пожалованный при воцарении Павла из его камердинеров в гардеробмейстеры.
Кутайсов, ввиду последовавшей тогда щедрой раздачи орденов и имений, остался недоволен и вздумал просить еще орден Св. Анны второго класса. Павел I не на шутку разгневался, прогнал его, а затем, выйдя к императрице, у которой застал Нелидову, объявил им, что Кутайсов уволен за свое бесстыдство. Старания Марии Феодоровны успокоить своего супруга были напрасны. Только после обеда Нелидовой удалось испросить прощение Кутайсову. Последний в порыве благодарности бросился к ногам императрицы, но год спустя великодушным его заступницам пришлось ознакомиться с мерою признательности гардеробмейстера.
Средством для исполнения плана должна была служить красавица Анна Петровна. Ее мнения мачеха не спрашивала и о ней самой не заботилась.
На балу государь спросил у Безбородко про Лопухину, тот сказал свое слово, принятое Павлом Петровичем за лесть в форме шутки; начало делу, как думали, было положено, и на другой же день Марья Львовна и подобные ей разносили якобы достоверную весть.
– А ваш-то сокол, – продолжала рассказывать Марья Львовна Радович, – как же! Видела его! Возле самой Екатерины Николаевны увивался…
– Какой сокол? – переспросила Лидия Алексеевна.
– Да сынок ваш, Денис Иванович.
– Он, вы говорите, увивался за Лопухиной?
– Сама видела.
– Вот как!..
– Да! – кивнув головой, протянула Марья Львовна и застучала спицами.
Весь ее запас был выложен, и теперь она в торжествующем молчании смотрела, какое впечатление произвела на Радович.
– Марья Львовна, – вдруг деловито заговорила та, – я все забываю спросить у вас: теперь у вас, наверно, много расходов с этими выездами по балам… может быть, вам деньги нужны? Я могу ссудить, если хотите.
В этом предложении не было ничего ни нового, ни странного. Марья Львовна хотя имела недурное состояние, но благодаря тому, что вечно помогала всем, лезшим ей в родню, часто сидела без денег и брала взаймы у Лидии Алексеевны. Она всегда аккуратно рассчитывалась, но до сих пор ей приходилось самой обращаться к Радович и просить, что не всегда бывало приятно, сама же Лидия Алексеевна в первый раз предложила ей денег.
Марья Львовна просияла.
– Лидия Алексеевна, голубушка! Признаюсь, я к вам и приехала сегодня насчет денег, но спросить не решалась! Может, вы сами не располагаете?
– Ничего, располагаю.
– Ведь я вам должна еще.
– Пустяки! Сосчитаемся!.. Сколько вам нужно?
– Да рублей двести.
– Хорошо. Заезжайте послезавтра, деньги готовы будут. Но только вот что: услуга за услугу… Узнайте мне, пожалуйста, каким образом сын мой получил вчера пригласительный билет на бал. Мне это интересно, потому что он сам не знает. Вдруг ему вчера принесли билет, а каким образом – нам неизвестно…
– Ну, что ж, это – дело нетрудное, – сказала Марья Львовна, – я с удовольствием…
Узнать о чем угодно ей действительно не было трудно, благодаря тому, что в ее распоряжении находился целый полк племянников и родственников, сновавших всюду и повсюду бывавших.
«А врут все про нее, будто она нехорошая, – думала Марья Львовна, глядя на Радович. – На самом деле она очень милая. Ведь вот денег сама предложила…».
Курослепова по своему добродушию не поняла, что, в сущности, Лидия Алексеевна заключила с ней маленький торг и что она дает ей деньги взаймы за нужные ей сведения. Правда, она не могла знать, насколько эти сведения нужны были и важны для Радович.
Расстались они на том, что Марья Львовна узнает все к завтрашнему дню и приедет, а Лидия Алексеевна приготовит двести рублей…
Проводив гостью, Радович снова заходила по комнатам. Она дошла до своей спальни, повернулась и снова шаг за шагом проследовала до гостиной. Тут она взялась за тесьму звонка, спускавшуюся широкой полосой по стене от потолка, и дернула.
Не успела она сделать поворот и ступить несколько шагов, как бледный Степка показался в дверях.
– Денис Иванович вернулись?
– Вернулись, – ответил Степка, – к себе наверх прошли.
Он говорил, а сам творил молитву, чтобы разговор с барыней прошел благополучно.
– Послать ко мне Якова да доложить Зиновию Яковлевичу, что я прошу их ко мне.
Сорокапятилетний Степка исчез быстрее, чем явился.
Лидия Алексеевна перешла в зал и остановилась у окна, глядя в сад. Дворецкий вошел.
– Изволили спрашивать? – довольно смело проговорил он, прежде чем она обернулась к нему.
– Денис Иванович приехал?
– Приехали.
– Со своим кучером ездили?
– С Митрофаном.
– Где были?
– У Лопухиных. Часа два там пробыли и вернулись прямо домой, – без запинки доложил дворецкий, успевший уже собрать эти сведения, заранее зная, что они потребуются барыне.
– У Лопухиных? – вырвалось у Лидии Алексеевны, и она круто повернулась к дворецкому, глянув на него во все глаза.
Он спокойно стоял пред ней.
Радович как будто опомнилась и тут только поняла, что дворецкому никак не может быть известно, почему вдруг Денис Иванович, никуда, кроме сената, не ездивший, отправился к Лопухиным и просидел у них два часа?
– Я просила к себе Зиновия Яковлевича; скажите им, что я у себя буду! – и Лидия Алексеевна направилась к себе в спальню, села у своего столика, опустила голову, сжала руки и задумалась.
Зиновий Яковлевич Корницкий был управляющий, заведовавший ее делами уже тридцать шесть лет, с тех самых пор, как она с мужем переехала из Петербурга в имение. Поступил он к Радович двадцатилетним, красивым молодым человеком. Статный, видный, ловкий, дворянин по крови (отдаленного польского происхождения), он не был простым управляющим: почти сразу занял он при Лидии Алексеевне место, гораздо более близкое, и сумел удержаться на нем. Он числился на государственной службе по благотворительным учреждениям, куда за него Лидия Алексеевна вносила иногда очень крупные пожертвования, и получал за это чины и ордена.
Он вошел в спальню Лидии Алексеевны не торопясь и вразвалку, прямо неся свое стройное, холеное тело и высоко закинув гордую голову в пудреном парике с косичкой, с покатым прямым лбом, римским носом и бритым подбородком. Его видная фигура, особенно осанистая от той равномерно-распределенной полноты, какая может быть у пятидесятишестилетнего не стареющего мужчины, красиво обрисовывалась ловко сшитой на старый екатерининский лад одеждой. На нем были белый атласный камзол, кружевное жабо и манжеты, шелковое лиловое исподнее платье, шелковые лиловые же чулки, лаковые башмаки с бронзовыми фигурными пряжками и поверх камзола что-то вроде короткого лилового бархатного шлафрока с широкими, закидными, как у священников, рукавами на белой атласной подкладке.
Он вошел, поздоровался с Лидией Алексеевной, сел против нее в кресло, раскинувшись в нем, и положил ногу на ногу. Сразу в этой уверенной, покойной позе он стал похож на известный портрет начальника благотворительных учреждений при Екатерине, Ивана Ивановича Бецкого, при котором служил и которому, видимо, подражал.
– Я очень взволнована, – начала Лидия Алексеевна.
Зиновий Яковлевич внимательно рассматривал бриллианты колец, передвигая их на своих тонких пальцах.
– Что случилось? – спросил он.
– Да Денис меня беспокоит…
– Ах, это! – небрежно уронил Корницкий и опять занялся кольцами.
Он произнес эти слова с таким выражением, как будто хотел сказать: «Я уже знаю обо всем, но, право, все это не важно и беспокоиться тут нечего».
– Да ты, верно, не знаешь всего, – стала возражать Лидия Алексеевна, – ведь он со мной так говорил вчера, как никогда не осмеливался; вчера на балу за Лопухиной Екатериной увивался, а сегодня поехал к ней и сидел два часа…
– Все это я знаю, – по-прежнему спокойно протянул Зиновий Яковлевич.
– Я думаю, тут начались чьи-нибудь шашни против меня. Сам он едва ли осмелился бы, – сказала Лидия Алексеевна. – Теперь опять этот билет на бал. Через кого Денис получил его? Я просила Марью Львовну Курослепову разузнать…
– Хорошо, – одобрил Корницкий.
– Ведь он тих, тих, а вдруг прорвется и погонит меня из дома… Каково это будет мне, матери?
– Всё может случиться, – согласился Зиновий Яковлевич… – Что ж, по закону он имеет полное право! Все состояние принадлежит ему.
Вместо того чтобы утешить, Корницкий, словно нарочно, еще больше раззадоривал Лидию Алексеевну.
– Право, право! – раздраженно заговорила она. – Главный закон тот, что сын должен слушаться матери; это – божеский закон, а все остальные люди выдумали…
– Они же и применяют их!.. И если Денис Иванович захочет…
– Так и вправду выгонит меня?! – подхватила, сверкнув глазами, Лидия Алексеевна.
– И вас, и меня, и всех, кого захочет, – подтвердил Зиновий Яковлевич. – Мне уж он объявил три месяца тому назад открытую войну… Вы не обратили на это внимания?
Действительно, три месяца тому назад Денис Иванович перестал вдруг разговаривать с Корницким и начал избегать его.
– Я думала, что это – просто обыкновенная его блажь, что это он так, сам от себя, – стала оправдываться Радович, – а теперь вижу, что кто-то занялся им. Надо принять меры, и я их приму…
– Что ж вы сделаете?
– Найду, не знаю!.. Нельзя же допустить, чтобы дети шли против родителей! В крайнем случае я сама к государю поеду.
– Государь, разумеется, все может, – вставил Зиновий Яковлевич.
– И поеду, – повторила Лидия Алексеевна, все более и более раздражаясь. – Государь сам был, говорят, примерным сыном, он должен понять и образумить мальчишку… Если это – штуки Екатерины Лопухиной, – посмотрим еще, кто кого… Посмотрим!..
Лидия Алексеевна встала и заходила по комнате. Мысль обратиться к самому государю и просить у него управы на строптивого, каким теперь представляла себе Радович сына, пришла ей в голову еще сегодня с утра, и с утра она носилась с нею.
– Вот еще что, – обратилась она к Корницкому. – Приготовь к послезавтрашнему дню двести рублей. Марья Львовна взаймы просит.
– Слушаю! – сказал он.
– Да еще убери ты от меня эту глупую рожу, Степку; видеть его не могу! Препоганый! Какой он лакей? Отошли его в деревню, пусть там огороды копает…
Зиновий Яковлевич и на это сказал только:
– Слушаю!..
IX
Денис Иванович, вчера еще на балу решивший, что ехать к Лопухиной ему сегодня незачем, отправился, как обыкновенно, в сенат и занялся там делами. Однако около часа, в обед, сенатор Дрейер призвал его к себе, и довольно вскользь упомянув о пряниках, так, больше для порядка, очень серьезно спросил, не забыл ли коллежский секретарь Радович, что Екатерина Николаевна Лопухина приказала ему явиться сегодня к себе! Вышло так, что Дрейер прибывал к себе Дениса Ивановича не столько по делу о пряниках, сколько для того, чтобы напомнить ему о визите к Лопухиной. Это равнялось уже почти приказанию по службе, и Денис Иванович увидел, что – хочешь не хочешь – ехать нужно.
Екатерина Николаевна с падчерицей вернулась с парада, произведенного Павлом Петровичем московским войскам, и только что пообедали, когда приехал к ним Денис Иванович. Он застал у Лопухиных Оплаксину с племянницей. Сам Лопухин был в сенате.
Радович, в сущности, так и не понял, зачем призвала его к себе Екатерина Николаевна, хотя провел у нее два часа. Она была очень рассеянна и как будто даже взволнована, но встретила Дениса Ивановича очень любезно, однако в разговоры с ним не вступала, а сказала, чтобы он шел с барышнями в сад.
Радович решил, что ей, вероятно, теперь некогда, а потом она призовет его и поговорит, по-видимому, по какому-нибудь делу, потому что, с какой стати ей было иначе звать его так к себе? Он пошел с барышнями, то есть с красавицей Анной и Валерией, племянницей Оплаксиной, в сад, и там они стали играть в бильбокэ, потом в серсо. Сначала Денис Иванович играл только, чтобы доставить барышням удовольствие, и все ждал, что его позовет сейчас Екатерина Николаевна, но вскоре увлекся игрой и забыл об этом.
Анна играла довольно невнимательно, Валерия же, напротив, – с большим удовольствием и такою горячностью, какую трудно было ожидать от нее, обыкновенно безучастно вперявшей взор в небо. Тут откуда взялись у нее развязность, грация и даже смех.
Она, по-видимому, так искренне принимала к сердцу удачу и неудачу, что Денису Ивановичу было приятно подавать именно ей кольцо серсо, а не Анне. Последняя к тому же смущала его своею величественною, холодною красотою. Да и знал он ее гораздо меньше Валерии, которая с теткой бывала у них. Только никогда Денис Иванович не замечал у Валерии живости, какая явилась у нее вдруг теперь. Правда, до сих пор он видал ее исключительно в обществе тетки и старших.
Из сада перешли в большой прохладный зал и тут стали играть на китайском бильярде. Денис Иванович и этим делом занялся с воодушевлением, почти ребяческим. Играл он очень плохо, но так весело смеялся своим неудачам, что увлек своею веселостью даже неприступную Анну.
Наконец в дверях зала показалась с Лопухиной Оплаксина, собиравшаяся уезжать.
– Да, да, далеко Петру до Куликова поля! – рассудительно говорила Анна Петровна, заканчивая разговор и прощаясь.
У ее племянницы сейчас же потухло оживление, и она, тоже прощаясь, низко присела пред Екатериной Николаевной.
Лопухина, простившись с Оплаксиными, простилась и с Денисом Ивановичем, сказав ему, чтобы он завтра тоже приезжал. Значит, оставаться дольше ему было нечего, и он ушел в полном недоумении. Выходило, что он был у Лопухиных лишь ради того, чтобы играть с барышнями в бильбокэ, серсо и на китайском бильярде.
Однако хотя это могло показаться очень глупо, но Денис Иванович не жалел потерянного времени. Он провел его очень недурно и был доволен, и вместе с тем удивлялся, как он не замечал прежде, какова на самом деле племянница Оплаксиной.
«Вот тебе и “старое диво”!» – думал он, вспоминая, как ловила она кольца и как смеялась, когда его шарик не попадал на большую цифру в бильярде.
Вернувшись домой, он переоделся, сам вычистил свой мундир, повесил его в шкаф и сел у растворенной двери на свою вышку с книгой в руках. И, чем дольше сидел он, тем сильнее охватывало его чувство никогда не испытанного им до сих пор довольства и наслаждения жизнью. Он читал и не вдумывался, и сейчас же забывал прочитанное, и был далеко от дома, от отношений к матери, к Зиновию Яковлевичу и ко всему, что обыкновенно не давало ему покоя и точило его постоянно и неотступно. И вместе с тем он не грезил, не думал ни о чем, не заставлял насильно работать свое воображение, чтобы забыться и отрешиться от окружавшей его действительности.
На лестнице к нему наверх послышались шаги, чьи-то чужие. Это не Васька шел. Денис Иванович очнулся, встал и обернулся к двери.
В дверях показался лакей Степка и повалился ему в ноги.
– Что ты, что с тобой? – испугался Денис Иванович.
– Барин, батюшка, заступитесь вы за меня! – завопил Степка громким голосом.
– Да полно, встань, встань ты! Встань и расскажи толком! – повторил Денис Иванович, силясь поднять с пола лакея.
Степка поднялся, но, не вставая с колен, сложил руки и, смотря на Дениса Ивановича снизу вверх, в молитвенной позе продолжал исступленно просить его:
– Заступитесь, батюшка! За что же с человеком поступать так, ежели он ни душой, ни телом не виноват?
– Да ты встань, – настаивал Денис Иванович, но так как Степка не вставал, то он сам опустился на одно колено пред ним и проговорил: – Ну, вот так и будем стоять, коли хочешь, друг пред другом.
Степка, никак не ожидавший этого, оторопел и вскочил как ужаленный.
– Барин, да что же это? – задрожал он всем телом.
– Ты успокойся, – внушительно приказал ему Денис Иванович и положил ему руку на плечо – Ну, говори толком, что случилось?
У Степки судорога сжимала горло, и рыдания душили его, но он силился выговорить сквозь них:
– Меня в деревню ссылают… огороды копать… А ни за что… Я ни душой, ни телом… ни даже выговора не получил, а Зиновий Яклич велит вдруг…
– Тебя в деревню ссылают?
– Да, огороды копать, а у меня тут жена и дочь… Пропадут они без меня тут, да и там, в деревне, дворовому житья нет… Что ж, коли бы за дело… а тут, как пред Богом, ни в чем не виноват…
Степку обидело, возмутило и привело в неистовство главным образом не само наказание, хотя оно было ужасно для дворового, которого, как сосланного и подвергшегося опале, действительно сживали со света и вымещали на нем всю злобу деревни к дармоедам-дворовым вообще, как будто они были виноваты, что господа их взяли к себе в хоромы. Его возмутила несправедливость наказания, свалившегося на него ни за что, и он пришел в такое отчаяние, что решился искать заступничества у молодого барина. Прежде никому это и в голову не пришло бы, но теперь, после вчерашней истории с мундиром, появилась уже заметная брешь в крепости самовластия Лидии Алексеевны, и, как вода в проточенной плотине, устремились помыслы радовичских дворовых к этой бреши.
Денис Иванович никогда не входил в отношения матери и управляющего к слугам и крепостным. Сами крепостные никогда не обращались к нему, а Лидия Алексеевна или Зиновий Яковлевич и подавно; и Денис Иванович вполне был уверен, что все там у них идет, как быть должно, то есть очень хорошо. Вероятно, он и прежде сделал бы все возможное для человека, обратившегося к его заступничеству, но дело было в том, что не имелось веры к нему, что его не считали способным выказать свою волю. И теперь только крайнее отчаяние, почти исступление заставило прибегнуть к нему Степку. И, к радости своей, тот увидел, что не ошибся, сделав это.
– Да ты, верно, натворил что-нибудь? – спросил Денис Иванович.
– Видит бог, ничего, то есть ничем не виноват!
Степка произнес это с убеждением и искренностью.
– Ну, хорошо, ступай за мной!
Денис Иванович спустился по лестнице. Степка за ним.
Внизу уже было известно, что он пошел «жаловаться» молодому барину. Яков Михеевич, дворецкий, несколько взволнованный, ждал; возле него был Адриан, считавшийся самым смелым; еще двое лакеев смотрели в щелку двери, остальная дворня разбежалась и попряталась по углам.
– За что ссылают Степку в деревню? – тихо спросил Денис Иванович у дворецкого.
– Так приказано, – недовольно ответил тот, пробуя, не оробеет ли барин пред его внушительным тоном.
Денис Иванович не оробел:
– Я тебя спрашиваю, что сделал Степка, а не о том, что приказано, – проговорил он.
– Спросите у Зиновия Яклича, – начал было Яков Михеевич, но не договорил, так как неожиданно Денис Иванович покраснел и, перебивая его, крикнул:
– Как ты смеешь отвечать мне так? Ты не смеешь! Я тебя в третий раз спрашиваю, за что ссылают Степку?
– Не могу знать, – пробурчал Яков.
– Не можешь знать? Значит, ни за что! Ведь Степка все время на твоих глазах был?
– Был…
– Провинился он чем-нибудь?
– Не могу знать.
– Хорошо! Скажешь Зиновию Яковлевичу, что я беру Степку к себе наверх, в свое услужение; а ты, – обернулся Денис Иванович к Степке, – сейчас же перейдешь ко мне и ни в какую деревню не поедешь…
И, распорядившись таким образом, он отправился к себе наверх и снова сел с книгой у отворенных дверей на вышку.
Было уже совсем под вечер, и видневшаяся поверх деревьев сада верхушка церковки заалела в розовых лучах заката, когда Васька принес чай, а за ним показался Степка. На этот раз он был тих, сосредоточен и бледен как полотно, глаза у него расширились, дышал он порывисто и тяжело…
– Что с тобой, чего ты еще? – невольно вырвалось у Дениса Ивановича при одном взгляде на Степку.
Тот развел руками, хотел ответить, но задохнулся и не мог выговорить сразу.
– Меня… драть хотят, – произнес он наконец, – на конюшню велели прийти…
– Дра-ать? – протянул Денис Иванович. – За что?
– За то, что я к вам пошел. Говорят, выдерут и в деревню все равно сошлют…
– Ты врешь! – почти крикнул Денис Иванович, опять краснея. – Не может быть, не может этого быть! Если так, я сейчас к матушке пойду…
И, вскочив с места, он быстро направился к лестнице.
Степка поглядел ему вслед и, не ожидая ничего хорошего для себя от разговора Дениса Ивановича с матерью, безнадежно проговорил:
– Пропала моя головушка!
Внизу Яков, дворецкий, попробовал было загородить дорогу Денису Ивановичу со словами: «Велено сказать, что нездоровы, и не пропускать!» – но тот отстранил его, и дворецкий взялся только за виски и закачал головою.