Заметки на собственной шкуре

Обратная сторона медали

Есть такой кинорежиссер Юрий Мамин. Мы все восторгались его фильмами в годы перестройки: «Окно в Париж», «Фонтан», «Бакенбарды». Помните? А есть у него еще один фильм. Фильм – редкость! Фильм – раритет! Фильм – уникум! Фильм уникален тем, что впервые, пожалуй, в истории нашего кино отчетливо и остро показал изнанку такой профессии, как клубный работник. И фильм этот называется «Праздник Нептуна». Про то, как в сельском Доме культуры перепутали дату мероприятия для иностранцев и что из этого получилось. Тем, кто этот фильм не видел, я завидую, потому что после этого моего рассказа они обязательно захотят посмотреть фильм Юрия Мамина и получат полтора часа истинного наслаждения. А я его уже получил когда-то. Когда смотрел и утирал слезы от смеха.

Я к чему это вспомнил? А вот к чему. У любой профессии есть невидимая миру сторона. Как говорится, обратная сторона Луны. Например. Выпивал я как-то впервые с цирковыми. Весь вечер они в промежутках между тостами занимались своим ремеслом. Жонглер Степа кидал кольца, надоел своим мельканием хуже горькой редьки. Выпьет. Крякнет. Закусит – и за кольца свои дурацкие. Фокусник Семеныч всё время чего-то клеил и занюхивал водяру своим вонючим клеем. Девушка-каучук Наташка извивалась на соседнем столике со стаканом в руках, мешая нам, мужикам, сосредоточиться. Силовик Жора часа три «крестился» двухпудовыми гирями, не отходя от стола. И только мы с клоуном Кешей, как люди, выпили, закусили, поговорили. И понял я тогда, почему эти трудяги с такой легкостью выполняют свои трюки.

И в сельских домах культуры есть своя изнанка, та самая кухня, о которой не принято говорить. Да и профессия «клубный работник» до сих пор считается вроде как несерьезной. Хотя как сказать, друзья мои. А я вот и скажу. И покажу, как сумею. На примере всего лишь одного мероприятия. Возьмем, скажем, праздник «Проводы зимы». Деревня. Воскресное утро. Солнце. Тепло. Вы пришли на праздник к местному клубу часам к 11.00. Всё вроде нарядное кругом. Помост, на котором поют для вас артисты. Буфет. Столб с призами. Костер. Всё изумительно для вас, не правда ли? Вы посмотрели концертную программу. Перекусили в импровизированном буфете. Потянули канат. Взяли с ходу зимний городок. Покатали ребятишек на лошадке. Выпили с друзьями. Может, даже и, раздевшись до трусов, слазали на столб и сняли с него приз. Сапоги или там, скажем, мясорубку. И, довольные собой, под ручку с красавицей-женой отправились догуливать праздник дома. Всем спасибо, все свободны!

А теперь, как сказал классик, невидимые миру слезы. Проводы зимы на селе в советское время, как правило, проводились в начале марта. Если совпадет этот с праздник по календарю с Масленицей, то хорошо. А не совпадет? Да и так ладно. Был бы повод. За неделю начинается беготня. Сценарий. Репетиции. Это всё само собой, но ведь необходимо подготовить место действия. Расчистить от снега площадку. Соорудить помост для артистов. Приготовить дрова для костра. Привезти столы для буфета. Дел полно, если честно. И всё это висит тяжелым грузом на шее директора клуба, в простонародье завклуб. С музыканта-худрука какой спрос? Этот очкарик играет на всех инструментах, кроме молотка и ножовки. Правда, дело свое он знает, не придерешься, но… Лишь бы трезвый был, главное. На него и дунуть боишься. Вдруг заболеет или запьет, не дай бог! Где другого найдешь? И бегает завклуб в гордом одиночестве, матерясь, из одного конца деревни в другой весь в мыле и пене, хоть попоной накрывай, чтоб не простудился раньше времени.

Первое. Идет завклуб к парторгу совхоза. Затем они оба-двух идут к директору этого совхоза. Вылавливают его с утра, а это надо встать ни свет ни заря. Прийти в контору раньше всех и сесть в приемной с одной мыслью: лишь бы Петр Иванович появился хоть на минуту. А если удалось его подловить, то подгадать под его хорошее настроение. Не дай бог он не в духе или с похмелюги. Боже упаси! Хорошо. Поймали. Подгадали. Обьяснили, для чего им нужен бульдозер. Понял директор с четвертого раза. Позвонил на МТМ. Отматерил кого следует. Когда нужен трактор? В четверг. В четверг будет. Ждите. Еще что? Да ничего, Петр Иваныч, вы что? Боком-боком из кабинета. Слава богу, сами живы.

Теперь что? Второе. Нужно сколотить помост. Опять эта сладкая парочка, завклуб и парторг, ловят с утра пораньше директора совхоза насчет пиломатериала и других прочих гвоздей. Опять он понимает с четвертого раза. Опять звонит. Опять материт кого следует. Когда вам нужно? Завтра. Будет завтра. Что еще? Всё-всё-всё. Боже сохрани, Петр Иваныч, мы и так зачастили. Теперь машина, столы привезти для буфета. Тут я сам, открещивается завклуб. Кольке-соседу чекушку дам, на коне привезет. Нет, чекушки мало будет. Надо же еще и дров на костер. Бутылку налью тещиного самогона, будет у меня на подхвате весь праздник.

Третье. Остались когти. Х-х-хто-о-о-о? Когти. Монтерские. А это-то на хрена? Парторг вообще не в теме. А на чем я на столб полезу призы-подарки вешать? Петуха, сапоги да спасательный круг надувной. Когти надо искать где-то. «Свои-то еще не отрасли до такой степени, – первый раз улыбнулся за день завклуб. – Пойду связистов ловить». Носится по деревне завклуб с утра до вечера. То связистов ловит. То плотников караулит, чтоб не разбежались и не перепились. Помост не ждет, три дня осталось. Главное, чтобы за день управились. На ночь доски оставь, ага. Растащат по дворам за милую душу. Пошел проверил худрука. Трезвый! Поди ж ты! Поют чего-то. Всё нормально? Нормально, Михалыч! Ну, я побёг! Трактор площадку расчистил. Главное, чтобы к воскресенью ее опять не задуло. С буфетом договорился. Марь Иванна, методист, завтра призы закупит. Что еще? Подушки соломой набить для бума этого дурацкого. Ну, люди! Друг друга по башке подушками на морозе колотить – редкое удовольствие. Канат достать, проверить, не изгрызли его за зиму мыши в кладовке…

Четвертое. Провода прокинуть до помоста для озвучки. Где же у меня проводка? Водка, водка, водка – родным эхом отзывается в голове знакомое слово. Да, кстати! Не забыть водки купить для артистов. Чтобы бабульки на морозе спеть могли. Молодежь-то себе сама купит, не стоит беспокоиться. А вот бабулькам еще и закуску надо соорудить. Галька, жена, опять ворчать будет. А куда деваться? Можно и побегать пару-тройку раз за год. Много ли таких праздников в клубе? Новый год да Седьмое ноября. Да Первомай еще. Ну и смотр, будь он неладен. Чего ж не работать? Всё не кайлом махать. Значит, водки купить. А то выйдет, как в прошлом году. Так все позамерзали, сам чуть в больницу не загремел. Доверил купить водку этому кочегару Ханаю. Денег дал, как путному. Смотри, Ромка, четыре бутылки – и не больше! Сдачу принесешь. Понял? Понял, Михалыч! Взял деньги Ромка Ханай и исчез вместе с деньгами и водкой до среды. Чучело гороховое! Кстати, о чучеле. Надо ж тряпку с соломой да краску – морду ей, зиме этой, нарисовать. Сам нарисую в этот раз. А то в прошлом году худрук-очкарик нарисовал, обормот. Вылитая главбухша наша получилась. Всей деревней ржали на костре. А его хоть убивай! «Я не зна-а-аю, – ныл в кабинете потом, – как так вы-ы-ышло. Я не хоте-е-ел, Михалыч!» Не хотел он! Полгода я грехи отмаливал: ни копейки на клуб не выписывала – обиделась. Шторы в фойе на свои кровные к смотру покупал. Галька чуть не убила, когда узнала…

Осмотрелся завклуб вокруг себя. Всё ли готово? Перечитал еще раз список свой. Помост. Трактор. Когти. Чучело. Призы. Всё вроде. Ничего не забыл. Надо еще музыканту хвоста накрутить, чтобы не расслаблялся. Всё готово. Лишь бы погода завтра не подвела.

Нет! Не хочу я быть синоптиком! И не уговаривайте. Лучше сразу удавите. Это ж сколько проклятий каждый день сыплется на их головы со всех уголков страны! В одном месте они людям пообещали солнечные дни на сенокос, а пошел дождь. В другом наоборот. Человеку пообещали дождь – он и нажрался с утра. А в небе ни облачка. Куда его, скотину такую, на покос?! А кто виноват? А синоптик и виноват! Вот и завклуб Михалыч начал материться в воскресенье еще часа в четыре утра, когда услыхал за окном звуки метели. А когда вышел на крыльцо, уже и материться смысла не было. К метели добавились градусов тридцать мороза! Вот тебе и проводили зиму. А ведь обещали вчера по радио. Клялись. Минус пять будет, вот увидите. И ветер будет совсем-совсем слабый, мамой клянусь! Вот тебе и минус пять.

И побежал Михалыч чуть свет по деревне к трактористу. Еле достучался. «И в выходной покоя никакого, твою мать», – ворчали из-за двери в темноте. Кого черт принес? Да понимаешь, Митрич. А чего мне понимать?! Башка после вчерашнего раскалывается, да ты тут еще. Чего опять? Дак это. Разгрести бы у клуба. Метет нелегкая, чтоб ей. Знаешь что, Михалыч? Знаю. Вот и принес. Тещина. На орехах. Градусов сто. С гаком!

Вот так начался праздник проводов зимы для завклуба Василия Михалыча и всех его подчиненных, от худрука до кочегара. Пока бульдозер разгребал нанесенный за ночь снег, сам Михалыч, вооружившись монтерскими когтями, залез на высоченный столб и развесил там призы, от кирзовых сапог и до надувного матраца. Ветер при морозе в минус тридцать. Не знаю, как там на станции «Северный полюс-13», но в Сибири это тоже хорошего мало. Какой, к черту, праздник? Работники, конечно, пришли все до одного. Они на работе, куда денутся. А зрителей как ты затащишь? Пришли певуньи-бабушки из вокальной группы. Этим лишь бы петь. Хоть на Северном полюсе, хоть на Южном. Отдал им Михалыч припасенное средство от мороза. Молодые музыканты сами по себе разогреваются в углу. Прошла, дефилируя, королева бала – огромаднейшая Марь Ванна Ханаева. «Я не красива – я чертовски мила!» – прокричала она свой жизненный девиз куда-то в метель и пургу, подтвердив тем самым легкое подозрение Михалыча насчет средства от мороза. Ей-то зачем? Она ж не поет. Ох, Михалыч! Не торопи события, дружище!..

А в клубе тепло. И выходить не хочется. Пришел, отплевываясь и отряхиваясь, верный боец парторг. Тоже никуда ему не деться. Партия сказала: надо! Ох и мороз! Тридцать два! Чего делать будем? А чего делать? Провожать зиму будем. Столько сил потрачено! Призы куплены. На столбе уже висят. Чучело зимы приготовлено. Вон и канистра с бензином стоит, воняет. Водка уже наполовину выпита. Я их что, этих бабуль, зря поил, что ли? Собрал завклуб свое войско для последнего наставления. Все в сборе? Вперед робко шагнул худрук: Митрофановны нету, Василь Михалыч. Приболела, говорят. Замена нужна. Две ее песни надо заменить, а некем. Та-а-ак. Началось! Ты мне предлагаешь спеть, что ли? Так я тебе выдам, ты знаешь. Обоих нас с тобой после моего пения попрут к чертовой матери отседова. Может, Марь Иванна? Она как-то пробовала. А Марь Иванна, услыхав эти слова… У нее аж дух захватило! Стоит вся такая, как купчиха на картине художника Кустодиева. Или прям как девочка с персиками. Только вместо персиков кулаки пудовые сжимает. Словно всю жизнь ждала она этого звездного часа. А чего? Я могу! И по ее нетвердому голосу стало ясно, что она «могет». Помните, я тогда на крестинах у Кошкиных? Помним, Марь Иванна. Вся деревня помнит. Рады бы забыть. Иди гримируйся-наряжайся. Споешь свою «Субботею». Ту, что у Кошкиных тогда. Только без матюгов! Может, и не побьют на этот раз.

А тут и буфетчица заскочила погреться. Хоть бы кто один пирожок купил. Четыре стола нагрузила, идиотка! А народ-то хоть есть там? Бабушки-певуньи уже топчутся в нетерпении у выхода. Ага. Полно! Целых восемь человек. Да ребятишек штук десять. Ахшланг! И какой идиот в такую погоду праздники устраивает? Глянула грозно в угол, а там стоят парторг с завклубом, помалкивают. С ноги на ногу переминаются. Глаза в пол. Вроде как бы ни при чем.

Ну чего? Начинаем? Вышли артисты из теплого клуба. Взобрались на помост. Мама родная! Ветер с ног сдувает. Где-то в снежной пелене прямо перед помостом стоит стайка зрителей-челюскинцев, сбившаяся в кучу, чтобы не замерзнуть окончательно. Ну чего? Поехали? И поддатые бабульки-певуньи выдали для начала «Ох, снег-снежок!» и «Виновата ли я», а потом, соответственно, «Ой, мороз-мороз» и лихую «Три белых коня» с визгом-свистом, притопом-приплясом. Вроде как стало веселей. А тут еще и Кошкин-старший завернул «Выйду на улицу». Да так он выдал эту песню, что малочисленные зрители кинулись в пляс – то ли от азарта, то ли от безысходности, то ли для сугрева. И, видя такое дело, поменял худрук тут же программу всего праздника. Прямо на ходу поменял. Сделав как бы антракт: опять же для сугрева в теплом клубном кабинете приняли очередную дозу спиртного. А зрителям в это время было предложено попытать счастья в лазании на праздничный подарочный столб.

Много чего видела сибирская земля-матушка. И нашествие Батыя. И освоение ее, Сибири, Ермаком. И бесконечные замерзающие колонны декабристов. Но… Но чтобы… Но чтобы в метель и в пургу, в тридцатиградусный мороз, сибирский мужик в одних трусах в светлом уме и при памяти полез на какой-то столб за надувным матрасом!.. А когда, встреченный, как герой-папанинец, этот мужик, хлебнув тут же из фляжки, полез уже за сапогами непонятно какого размера, то… То, казалось, сама погода смилостивилась, и выглянуло солнышко. Сначала робко-робко. А потом уже заиграло всеми своими цветами на перламутровом снегу. И под общий эмоциональный всплеск на помосте появилась Марь Иванна!

«У нас но-о-о-онче суббо-о-оте-э-эя-а-а-а-а-а». Вот с таким же примерно гулом взлетал Ил-62 в моем детсте с нашего аэродрома каждые шесть часов что днем, что ночью. «Э-э-э-э-эххх!» Рявкнула громободобным басом. Наверное, вот таким же вот басом в романе «Двенадцать стульев» Воробьяниновская теща раскачивала чугунную люстру. А Марь Иванна раскачивала этим басом невидимую чугуняку над толпой зрителей, испуганно шарахнувшихся куда-то в сторону. «А на за-а-автра воскре-е-е-есенье-э-э-э-э». Казалось, что ее голос, усиленный динамиками, был слышен не только по всей деревне, но и в знаменитом фестивальном итальянском Сан-Ремо. «Э-э-э-э-эххх!» Зрителей не спасали от этого ужаса даже завязанные шапки-ушанки. Перепуганные ребятишки забились от страха под помост. А Марь Иванна, огромная в своем пальто, как мультяшная Черная Гора, засунув от холода руки в карманы, накренившись вперед, как идущий в последний бой красноармеец, раскачиваясь на ветру, как средневековый баобаб, в огромных серых ромки-ханаевских кочегарских валенках с галошами, подпоясанная разноцветным кушаком толщиной чуть поменьше каната, в торчащей по сторонам своими ушами мужской шапке-ушанке и… Апофеозом всего этого великолепия был красный кокошник. Привязанный к подбородку Марь Иванны синей изолентой. (Кто хоть однажды видел это, тот не забудет никогда!)

«Ба-а-арыня ты моя-а-а-а. Сударыня ты моя-а-а-а». Опасаясь за аппарутуру, худрук кинулся сломя голову к микшерному пульту. Выдернул из гнезда микрофонный шнур от греха подальше. Но Марь Иванну уже было не остановить. Она и без микрофона перекрывала все звуки в радиусе двести километров. «Ко мне нонче друг Вань-ю-ю-юша приходил». И, не дожидаясь, зачем «друг Вань-ю-юша» приходил к Марь Иванне, музыканты побросали инструменты и бросились в пляс, сотрясая доски неструганого хлипкого помоста! «Ба-ры-ня ты мо-я! Су-да-ры-ня ты мо-я!» А народ, глядя на это дело, ломая ноги, поднялся на переполненный эмоциями помост. Окружив Марь Ванну и музыкантов, устроил такой грандиознейший хоровод, что знаменитый танец с саблями и бразильский карнавал потеряли свой престиж раз и навсегда. «Ба-ры-ня ты мо-я! Су-да-ры-ня ты мо-я!»

А потом сжигали чучело уходящей зимы, подозрительно похожее на завклубовскую тещу, спаивающую своим самогоном всю деревню уже которое десятилетие. А потом раскупили у обалдевшей от торгашеского счастья буфетчицы все ее замерзшие пирожки. А потом допили вместе с артистами остатки водки. А потом… А потом с баяном и весельем пошли в припляску по деревенским улицам навстречу завтрашнему дню. «Ба-ры-ня ты мо-я! Су-да-ры-ня ты мо-я!» Сквозь пургу и метель. Сквозь ненастья и невзгоды. Навстречу завтрашнему счастью. Навстречу очередному празднику.

Прошли годы. Жив, слава богу, и здоров завклуб Василий Михалыч. И клуб всё так же стоит на том же месте. И даже всё те же бабульки поют до сих пор на всеобщих праздниках всё те же песни. Значит, есть и сегодня праздники. Значит, жизнь продолжается! А это главное.

Р. S. А фильм «Праздник Нептуна» вы все-таки посмотрите. Не пожалеете, уверяю вас!

Прорвемся, опера!

Каждый уважающий себя артист, а я имею наглость тоже причислять себя к этой славной когорте, имеет в своем загашнике массу невероятных историй, случившихся с ним на скользком, но увлекательном творческом пути. Знаменитый Роман Карцев рассказывал, как на одном из концертов в Ленинграде во время известной миниатюры «Авас» про тупого доцента, на сцену из зала поднялся поддатый зритель и заорал, засучив рукава, на Виктора Ильченко: «Ты щас у меня всё поймешь. Я те щас всё обьясню. Ты щас у меня поймешь, кто Горидзе, а кто Авас». И кинулся на артиста с кулаками. Сначала зрители подумали, что это подставное лицо. Засмеялись. Зааплодировали. Но вскоре, поняв в чем дело, кинулись разнимать уже буквально дерущихс яна сцене популярного артиста и ярого поклонника Мельпомены. Пришлось сделать незапланированный антракт и успокаивать Витю Ильченко коньяком, завершил Роман Андреевич свой рассказ.

Народный артист СССР Сергей Юрский рассказывал, как однажды на новогоднем детском утреннике (опять же в Питере) вышел огромный Дед Мороз на огромных ходулях и крикнул в толпу детей: «Здравствуй, добрый мой народ». И тут же детский голос из толпы в ответ: «Здравствуй, ж..а, Новый год». И всё! Карьера артиста – Деда Мороза была угроблена раз и навсегда, потому что, когда он потом уже у себя в БДТ выходил на сцену в образе Лопахина или Ивана Грозного, из-за кулис нет-нет да и произносили: «Здравствуй, ж..а, Новый год». И пришлось уехать этому талантливому парню куда-то чуть ли не на Курилы.

Что касается нас, грешных. В середине девяностых был у нас маленький мобильный дружный театр миниатюр и пародий. Мотались мы по городам и весям с веселой пародийной программой. Села, города, курорты. Но особо любимыми и желанными мы были на всевозможных пьянках и банкетах, которые потом стали называться столь модным и красивым словом «корпоратив». Другими словами, пьянка всем коллективом в честь профессионального праздника. Открою небольшой секрет: каждый режиссер в своей программе обязательно на таких мероприятиях имеет какой-то ход для расположения к себе зрителя. У нас это был трюк, называемый «бомж». Как это выглядело? Начинается концерт. Выходит ведущий. Красивый и неотразимый наш франт и щеголь Владислав. И торжественным, хорошо поставленным голосом произносит: «Добрый вечер, дорогие друзья!» Идет вступительный монолог. Владик своим обаянием старается настроить публику на соответственный лад. Все слушают. Ведущий говорит обычные в таких случаях слова: «Разрешите мне от имени нашего коллектива поздравить вас…» И где-то на третьей минуте в зал входит бомж. Треники. Сланцы. Жеваная майка. Кепка из газеты. В пакете гремят пустые бутылки. Плюс грим, конечно. Вид еще тот. И… А вот тут уже всё зависит от состава публики. Если мы работаем для медиков, то бомж начинает искать в зале начальника санэпидстанции, называя его по фамилии, имени и отчеству (данные мы узнаем заранее). В зале оживление, смех. Типа, а зачем он вам? Бомж достает из пакета банки с анализами. «Передайте Николаю Ивановичу по рядам. Я с утра его ищу. Говорят, что сюда куда-то ушел. Пьянка тут у них где-то. Вот моча в этой банке. А в этой…» Что творится в зале – не передать. Смех. Хохот до слез. До колик. Бедному Николаю Иванычу передают эти банки под общую бурную овацию. Бомж уходит. И всё! Публика наша. Успех концерту гарантирован! И когда минут через десять на сцене появляется в костюме-тройке с гитарой только что бывший бомжом наш артист Гоша Шестеркин, в зале творится что-то ну просто невероятное. И концерт проходит при взаимной радости и взаимном вдохновении артистов и зрителей. Каждый выход Гоши сопровождается бурной овацией.

Так было всегда. Менялась только тема. Если это были строители, то наш Гоша-бомж доставал из какого-нибудь мешка пару кирпичей и вручал их сидящему в зале известному всем прорабу. Если это были работники почты, то уже в ход пускали посылку с какой-нибудь крупой. Короче, вариант был беспроигрышный. И вот концерт ко Дню милиции. Полный зал народу, называемого тогда еще милицией. Ведущий начинает. На третьей минуте в зале появляется наш Гоша-бомж. И начинает, как обычно, у публики выспрашивать нужного ему человека. На этот раз жертвой был избран начальник местного ИВС, изолятора временного содержания. По-старому КПЗ. Звучит имя, фамилия. Смешок. Ропот. Всё как всегда. Гоша достает из пакета пачку чая, пачку сигарет и просит начальника ИВС Василия Степановича: «Слышь, братан. Ну че тебе, в падлу? Передай Лехе. Он у тебя на пятнадцать суток закрыт. Без курева и без чая. Скажи, от меня». Хохот. Встает Василий Степанович. И уходит с Гошей-бомжом из зала. Смех, оживление. Ведущий говорит свой текст. Проходит первый номер. Владик готовится обьявить ставший уже привычным выход Гоши Шестеркина. А Гоши нет. Влетает за кулисы вся взлохмаченная и очумевшая наша директриса Люба. Кричит благим матом: «Гошу арестовали!» Как арестовали?! Очень просто. Вон уже в воронок поволокли. В наручниках. А концерт идет. Что делать?! Вышел Димка с незапланированным монологом выручать программу, а мы бежим на улицу.

Гоша уже в воронке, через решетку что-то орет. Мы к начальнику, дескать, это наш артист. Начальник уперся. «Да какой он артист? Вы на него посмотрите! Таких артистов у меня полный подвал». А концерт идет. Димка, наверное, на пузе уже пляшет. Развлекает публику, пока мы тут Гошу выручаем. Шофер воронка подошел: «Товарищ майор, че-то от бомжа этого шибко дорогим одеколоном пахнет». Притащили Гошу. А ну-ка дыхни. Как будто наш артист мог выпить дорогой одеколон. Дыхнул Гоша. И спасло нас всех только то, что Гоша и в самом деле не успел хряпнуть перед концертом. Начальник посмотрел на меня. На Любу. «Говорили же мне, уходи на пенсию. Нет, не послушал умных людей, идиот». Плюнул смачно и пошел куда-то вдаль, как Горький по Руси.

И вот совсем измочаленный наш спасатель программы Димка облегченно и радостно обьявил: «Встречайте – Георгий Шестеркин!» И когда на сцену с гитарой и в изумительном костюме выскочил только что арестованный бомж, в зале повисла гробовая тишина. В этой звенящей тишине Гоша исполнил пару песен и ушел под звук собственных каблуков. И только уже где-то на третьем или четвертом Гошином выходе до нашей доблестной милиции стало что-то доходить, и Гоша все-таки удостоился жидких и жалостливых хлопков. А потом была уже сама, собственно, пьянка. Корпоратив то есть. Уже через час в ближайшем ресторане. И когда совсем не бомж, а великолепный певец Георгий Шестеркин лихо исполнил с эстрады захватывающий хит тех времен «Прорвемся, опера!», то первым к нему бросился именно Василий Степанович, тот самый начальник ИВС. Долго нашего Гогу обнимал. Хлопал по плечам. И, в конце концов, увел к себе за столик. Практически арестовал бывшего бомжа на целый вечер. И выпускал Гошу «из-под ареста» только для того, чтобы тот в очередной, двадцатый по счету, раз исполнил бессмертный хит, а сам он мог вместе с Гошей крикнуть в зал последнюю строчку: «Прорвемся, опера!»

P. S. Этот рассказ я посвящаю моим друзьям и коллегам. Володе, у которого я учился профессиональному отношению к делу. Леше, который поддерживал меня в самый страшный период моей жизни. Людмиле – красота этой женщины спасала весь наш маленький мужской актерский мир. И, конечно, благодарен я обладателю «Золотой маски России» Олегу. Я горжусь тем, что мне выпала честь быть его другом. Спасибо вам, ребята, за все! Спасибо.