- -
- 100%
- +
У меня нет какой-то ненависти ко всем людям и тем более ко всем живым. Среди них есть достойные и великие. А то, что сейчас бродит по кладбищу, нарушая все мыслимые запреты и границы, это попросту отбросы общества. Диковинная свора скоморохов, лишённых интеллекта и манер, всякого уважения к усопшим, без страха к запретным территориям, как моё заброшенное и труднодоступное для таких вторженцев кладбище.
Однако они всё равно пришли. Вторглись по-хамски, с таким гоготом, с такой вульгарностью и наглостью, которые я попросту не собираюсь терпеть. Им надо напомнить, отчего их род издревле обходил стороной такие места. Шурша конечностями по влажной от ночной хладной росы траве, я двигаюсь ползком меж каменистых плит загробных. Я чую зов проголодавшейся утробы. И стелется густой туман, придя с холмов…
Всё как в великих стихах прекрасного поэта. Кто смеет нарушать природную ночную тишину? Зачем приходят они и разрывают гладь нашего мира своими воплями, этим звоном бутылок, причмокиваниями, треском и шелестом одежды. То прячут бесполезные тела под лоскутами ткани, то обнажают в лунном свете средь могил.
Мне нет покоя, так пусть не будет и им тоже. Бродя средь плит, я наблюдаю, обхожу кругами, выцеливаю расплывчатые улыбками уродливые людские лица. Эти смешные маски из кожи. Такие разные и такие похожие. Мне никогда не понять их, как им не понять величия обитателей сумрака. Ведь нет им дела ни до блуждающей нежити, до демонов и духов, как нет в их пустых головах мыслей о великих богах, младых и старых.
Проклятье и беда их не в том, что они глупы и лишены познаний, а в том, что к этим откровениям они даже не тянутся! Взгляните! Взгляните на их руки, сжимающие эти плоские штуковины, порождающие искусственный свет. Их бог – это техника, средства общения, бесконечная вереница искусственных символов…
Но этот свет их не спасёт. Решительные, отважные, они думают, что могут без спроса и без страха являться сюда! Идёмте же, я сделаю из вас кормёжку для своих! Превращу ваше стадо в себе подобных, и, быть может, вы тоже станете одним из нас, примкнув к милости великого кладбища под чутким присмотром матери-ночи.
Уже готов к искусному прыжку… Однако более прыткая тень меня опередила. К компании смеющихся подростков метнулось нечто в капюшоне и плаще. Из темноты, из мрака, что меж каменистых плит, некто стремглав достиг своей коварной цели.
Не я один следил за этими незваными гостями, здесь был кто-то ещё, но я не чувствовал его. Его запах, похоже, смешался с этой шпаной, ведь сейчас я осознал, что он один из них. Такой же мешок тёплой живой плоти с костям внутри.
Он наносил им крепкие удары своим большим массивным лезвием, умерщвляя одного за другим. Пластика его движений и ловкость быстрых прыжков могла бы сравниться даже с лучшими из моих собратьев. Я видел, как хлестала человеческая кровь в лунном свете. Кровь девственниц и кровь распутниц, вся одинаково красная, с рубиновыми переливами, густая и тёмная, в таком невероятном количестве, в каком я этого не видел здесь с допотопных ритуалов далёких предков человека.
Огромная лужа, словно алое озеро, отражало сейчас лик Луны. Ну? Кто теперь ухмыляется? Подкравшись ближе, я даже видел в крае растёкшейся алой жижи своё отражение. Столь не похож я на них, и они никогда не примут таких, как я. Зато мы здесь все радушно принимаем их, ушедших на иную сторону жизни.
В ней отражались и узорчатые монументы, и статуи печальных скромных ангелов, и памятники древним поэтам, оставившим свой след в диковиной культуре. И помпезные грациозные склепы, каждый из которых являлся здесь несомненным произведением искусства. Чёрный мрамор, декоративные розы, дивные барельефы фигур и символов, одни с клонами, другие с броскими фасадами и все одинаково мрачные, как поздняя осень в дождливый или грозовой день… Пиршество смерти, сошедшей сюда под аплодисменты вороньих крыльев.
Заворожённый, я любовался, как уходит жизнь из всё ещё открытых глаз. Как холодеет кожа, теряя свой мерзостный румянец и превращаясь в столь приятную для лунного света белизну. Невероятная красота! Триумф могущества смерти над бренностью и хрупкостью человеческого тела!
Фигура в плаще не давала никому уйти. Его кинжал блестел в лунном сиянии, такой искусный, массивный, напоминавший собой старинное украшение. Резной ритуальный предмет, будто бы в руках жестокого жреца. И он спешил. Он знал, что такое количество крови уж точно привлечёт сюда упырей, а потому поторапливался совершить своё таинство.
Крепкие мужские руки стаскивали тела вместе, однако я всё ещё не видел лица из-под капюшона. Не то, что бы в этом было какое-то сильное значение, но мне было любопытно, кто и зачем сейчас устраивает здесь подобное. Как бы это странно ни звучало, средь могил практически не бродит духов умерших. Мало кто умирает прямо здесь, на кладбище, вот как эта компания умолкших. Люди отчего-то думают, что такие места кишат призраками, но, это не так. Обычно тут только мы. И, заверяю, мы столь же материальны и осязаемы, как и живые. И представляем притом куда большую и куда более серьёзную угрозу, нежели какие-то привидения.
Однако в наши дни люди не боятся даже этих блуждающих суеверий о духах и призраках. Осмеливаются бродить по некрополям даже в ночное время. Оставляют грязь, устраивают оргии, ломают статуи, надгробные камни, и лишь гогочут, словно только и ждут от нас возмездия.
Кто же этот незнакомец, всё это совершивший за меня? Мои когти так норовили резать плотную живую кожу, руки буквально чесались от вожделенного желания разрывать их плоть и мышечные ткани, отделяя конечности от тела. Мои зубы скрипели и скрежетали в предвкушении, что я буду вгрызаться в живое горло, лакая языками тёплую кровь. Где это всё? Где мои удовольствия? Почему они свои получили, а я нет?!
Как посмел он отобрать у меня эти милые игрушки, лишить столь сладостного наслаждения собственной местью! Презренное создание, убивающее себе подобных… Возник из ниоткуда, покусился на мой триумф! Я жаждал питаться страхом и смотреть, как жизнь покидает их глядящие на меня глаза, хотел отражаться в них, запечатлеть последние мгновения, ловить последний вздох, видеть всю боль и переполняющий их изнутри ужас! То, как души покидают тела… А этот нахальный тип попросту отнял это у меня, рассёк своим лезвием мои планы и надменно растоптал мои великолепные фантазии и надежды!
Меня переполняла ярость. Я хотел, я просто жаждал быть орудием для тёмных богов, нести им в царство смерти новых странников, а вместо меня это сделал какой-то выскочка! Наглец! Хам! Он ничем не лучше этого сброда. По какому праву же тогда он это делает? Не без любопытства следил я за дальнейшими действиями загадочной фигуры.
С учётом обуви, видневшейся то и дело из-под плаща, рост его не достигал и двух метров. Обычный и мало чем примечательный человек. Телосложение крепкое, сильное, люди зовут это «спортивным», но я уже давным-давно забыл истоки значения этого слова.
От рук виднелись только кисти, и было заметно, как за запястьем начинают виться плотные чёрные волоски. Не слишком частые и густые, чтобы обозвать это мехом или шерстью, но мужчина был явно из тех, кого природа не обделила обильной растительностью ворсистых завитков на теле. Пусть я не вижу, но уверен, что грудь и спина, как кожа рук и ног, у него весьма покрыта ими.
И он был, безусловно, раза в два, как минимум, старше только что забитого им молодняка. Я взглянул на них: эти юнцы, едва перевалившие за двадцать, вышедшие в то, что зовётся «взрослой жизнью», и максимально к этой жизни не готовые. Бесцельные, бездумные, им и вправду нечего делать в мире живых.
Маньяк оттащил их тела к ближайшему перекрёстку кладбищенских дорог, куда особо хорошо изливался свет полной Луны с чёрных, усеянных мелкой россыпью сверкающих далёких звёзд, небес. Едва он приволок их все, как достал нож поменьше, уже не выглядящий церемониальным артефактом, и принялся разрезать их одежды, отбрасывая лоскуты порванной ткани прочь, словно ненужную шелуху.
Я же молча бродил вокруг и наблюдал. То подкрадывался ближе, то влезал на надгробья, чтобы лучше что-то рассмотреть. Однако старался не шуметь, не привлекать к себе излишнее внимание, всегда скрываясь от его взора где-то в тени. Мне хотелось узнать его цели, а не вспугнуть, оказавшись замеченным.
Самое удивительное, что, закончив с одеждой, он не остановился. Маленькое складное лезвие принялось делать надрезы на уже мёртвой коже. Тип в капюшоне чертил ножом разные символы на изувеченных им же телах. Я знал их все. Здесь были и древние руны, и колдовские знаки, сакральные обозначения и надписи на давно, казалось мне, забытых людьми языках.
Он кропотливо вырезал всё это на коже мертвецов. Они, конечно же, никак не реагировали. Не дёргались, не пытались его остановить. Уже ничего не чувствовали. Однако же я всё равно ощущал их присутствие в этом месте, скапливающееся потихоньку в вихрь настоящей загробной ярости. Это должно было отпугнуть ползучих упырей, учуявших реки крови, дабы сюда никто не сунулся.
Закончив с резьбой по коже, человек снял с пояса некий футляр, отчасти напоминавший цилиндр. Двустворчатое узкое хранилище содержало в себе кисть из красного дерева с животным ворсом. Схватив её своими мощными пальцами, он обмакнул кончик в глубокую ножевую рану над грудиной одной из мёртвых девушек, после чего принялся очерчивать большой ритуальный круг.
Моё любопытство возгоралось бок о бок с нетерпимостью убиенных, но мы по-прежнему всё также молча и безучастно наблюдали за происходящим. Человек брал всё в свои руки. Рисовал на траве, земле и подножной плитке мощённых дорог особые обозначения, чаще всего являвшиеся символами сторон света и знаками сверкающих высоко над нами созвездий и планет.
Затем он взялся и за тела, уложил их по разные стороны, попытался даже принять им некие позы, фиксируя положение всё ещё вполне подвижных конечностей у постепенно коченеющих трупов. Убийца это делал с таким стальным хладнокровием, будто бы это вовсе не представители его же вида, ещё недавно бывшие живыми и весёлыми, а какие-то вещи, жертвенный скот. Безделушки, средства к достижению его загадочной цели. Он отрицал себя в них, будто бы считая себя выше. Естественно, он обладал знаниями куда большими, однако посмел, как и они, ворваться сюда ночью безо всякого уважения, и учинять здесь всё, что ему вздумается!
А думалось ему окунать кисти в ножевые ранения, оставленные тем, ещё первым и крупным кинжалом, и чертить многолучевую звезду, зависящую от количества убиенных им жертв и положения ночных светыл. Блистательная точность ровных линий и идеальная геометрия выдавала в нём не только человека опытного в таких вещах, но и проявляющего недюжинную выдержку и силу, дабы начертить это всё сейчас столь безупречно.
Меня же эти навыки отнюдь не восхищали. Скорее забавляло, с каким рвением это создание умерщвляло своих и теперь проводит некий старинный церемониал. Мужчина кланялся на все стороны света, отчего мне то и дело приходилось скрываться средь могил в непроглядной для него черноте, однако трупам подобной почести он не оказывал.
Не имевший ни малейшего почтения к тем, кого убил, он, по сути, ничем от них не отличался и даже тоже притащил на кладбище вино. Под его распахнувшимся плащом был пояс со всем необходимым: мешочки, футляры, разная мелкая утварь, в том числе и фляга, которую он сейчас схватил и заливал в заранее приготовленную чашу.
С кисточки смахнув туда три крупные капли крови, он отставил забродившее «зелье» и принялся копошиться по дальнейшим ингредиентам. Различные сушёные травы, индийские пряности, африканский нюхательный табак, горная соль, тростниковый сахар, различные маленькие пузырьки и флакончики с порошками и чем-то мелким, истолчённым, словно прах.
Из иного, более мелкого футляра, он достал начищенную серебряную ложку, которую согласно размерам и пропорциям принято было бы обозвать «чайной» в контексте столовых приборов, и начал против часовой стрелки перемешивать смесь, медленно шепча слова заклинания:
– Иа! Машмашти! Какамму! Селах!
Рлех Тсах Анам Изидах,
Нмоллан Хатапасар Злем Сот.
Ннимг Хар Таг Нейзарнт,
Лааасверру Умкрхаам Асссголла Зимп Сот.
Тлаа Кан Ваабинотон Злем Зейнт,
Тлайан Энтнаонайа Погор Заман Зейнт Зейнт.
Читал он древнее заклинание, чьего смысла его разум даже не смог бы вообразить. Его губы шептали на мёртвых языках, испуская мощные вибрации, тонко скользящие меж миров и меж пластов окружающей реальности, но смысла сказано он явно не знал. Зато повторял, как заученное стихотворение, шепча на незнакомом языке:
– Тлайан Эойонотрар Хманхаллуэ Туэонг Зимп Сот.
Йир Зтат Гыла Хлал Ктао Лхаэм,
Йиг Нглхар Йим Нлан Зарг Млаа Тне.
Человеческая фигура уселась в центре начерченной звезды, лицом на запад, если это имело бы здесь некое сакральное значение. Он медитировал, явно прикрыв глаза, хоть я всё ещё не мог рассмотреть целиком его лицо из-под капюшона. Только кончик широкого носа и оформленные подковой чёрных усов губы, заклинающие старинное зелье.
Медитативно водил он серебряной ложечкой в этой жиже, совершая движения по кругу. Со временем этот ритм менялся, когда он переходил на более низкий тембр, читая последующие строки. Иногда доводил до волнительного водоворота, иногда замедлялся, а металлическим изделием водил совсем у стенок, по окружности позолоченной чаши.
– Блебсахта Волх Нлаа Нлан.
Ннимг Хар Таг Нэйзарнт!
Йир Зтат Гыла Хлал Ктао Лхаем,
Йиг Нглхар Йим Нлан Зарг Млаа Тне
Его дыхание было медленным и глубоким, транс медитации постепенно заканчивался, однако вокруг ровным счётом ничего не менялось. Изувеченные трупы всё также валялись в ритуальном кругу, полная белёсая Луна отражалась в сосуде с алой жидкостью на винной основе, тихий ветер шевелил листву деревьев, сдувал пыль с могильных плит и заигрывал с его нарядом. Не только с его, лоскуты искромсанной и изодранной ножом одежды убитых молодых людей ветер уже давным-давно разбросал здесь всюду, придаваясь шалостям средь пустырей, склепов и захоронений.
Мужчина под плащом одет оказался в чёрную рубашку с поблёскивающими, вероятно даже серебряными, застёжками и запонками. На шее у него был аметистовый крупный кулон на сверкающей цепочке. Испив настоявшееся зелье единым большим глотком, стараясь не думать о мерзостном вкусе того, что только что саморучно приготовил, он оставил чашу перед собой, где на дне в красных каплях остались лишь размокшие листья и травы – все твёрдые и крупные компоненты, отдавшие свои силы в жидкую смесь.
Вскоре его пальцы снова сжали ритуальный крупный нож, которым и были произведены все эти убийства. Он, прикрыв глаза, сжал его за рукоять пальцами обеих рук, выставив лезвием от себя. Тыльной стороной этой диковинной красивой рукояти, он коснулся своего лба, произнеся громогласно «Ате», и медленно вёл вниз по прямой линии, скользя по носу и губам, по подбородку, по горлу, вниз, между рёбер, остановившись всего на пару сантиметров ниже пупка. Сосредоточившись там, он тем же тембром продрожал голосом «Малкут!».
Тыльная сторона рукояти в этом месте долго не задержалась. Она поползла обратно той же дорогой, но на груди мужчины, в месте солнечного сплетения, пальцы потащили кинжал уже перпендикулярно, ровно к плечу, остановившись недолго до края.
– Ве-Геб-У-Ла! – раздался его голос в той же манере, а руки потащили ровной прямой линии рукоять кинжала тыльной стороной теперь к противоположному мужскому плечу, застыв нам на симметричной точке.
– Ве-Гед-Ю-Ра! – сказал он, а пальцы повезли кинжал обратно, но теперь замерли по центру груди. Как раз в той точке, где обе прочерченные невидимые линии составляли иллюзорный крест.
– Лэй-О-Ла-Им! – наиболее громко и наиболее низким голосом проговорил этот мужчина каббалистическим названиями, лишь сейчас открыв свои глаза.
Я их не видел, но ощущал всем своим сосредоточенным телом шорох тонких ресниц, разомкнувшихся после некой прелюдии и настройки на дальнейший ритуал. Мужские сильные руки, по-прежнему сжимающие рукоять драгоценного кинжала, выпрямились и выставили его вперёд, а потом принялись рисовать пятилучевую звезду остриём вниз.
Когда движение кончика ножа в воздухе завершило невидимый рисунок пентаграммы, с особой точностью мужчина очертил ещё и окружность строго по периметру начерченных в воздухе углов.
– Адонай! Элохим! Йод-Хе-Вав-Хе! Хашем! Тетраграмматон! – сказал этот человек, уже не слишком занижая голос, тоном спокойным, близким к своему нормальному тембру, надо полагать.
Он медленно развернулся в бок, на другую сторону света, и проделал ещё раз абсолютно тоже самое, с таким же начертанием звезды, с таким же текстом, а затем двинулся дальше. Так продолжалось, пока он с четырёх сторон не окружил себя этими начерченными в воздухе лучевыми символами.
Неспешно его руки приподнялись выше, над головой, держа кинжал остриём вверх. Кончиком лезвия он сначала начертил равносторонний треугольник, замерев и опять читая часть ритуального заклятья:
– Эхье-Ашер-Эхье, – слетело с его губ, после того, как он опять закрыл глаза, вероятно, для лучшей визуализации происходящего.
Вскоре кинжал, зажатый его пальцами, очертил ещё один треугольник внутри первого и как бы перевёрнутый. Из обеих фигур сложилась ещё одна звезда, но уже другая, не похожая на предыдущие.
– Сияют пентаграммы вокруг меня, сверкает звезда шестиконечная надо мной! Амон! – звучал он громогласно медным насыщенным тоном, что меня изрядно разъярило.
Не смей звать солнце сюда в ночной сумрак! Слово «Амон» и все его вариации «амен», «аминь», не следует произносить во время церемоний после заката, как и упоминать отошедших прочь солнечных божеств. Можно взывать к духам света, это не возбраняется, если есть Луна или видны звёзды, но произносить дневные солярные заклинания в густой темноте – это очень чревато.
– Мер Сиди! Мер Курра! Мер Урулу! Мер Марту! – вибрировал колдун. – Зи Дингир Киа Канпа! Утук Хул, Та Ардата! Кутулу, Та Атталакла! Азаг-Тот, Та Калла! Иа Ану! Иа Энлиль! Иа Ннги! Сабао!
Заклятье четырёх врат. Обычно читается после куда более развёрнутого обращения к разным сторонам света, а не тех кратких фраз, что он произносил, чертя свои пентаграммы. Никакого свойства защиты эти упрощённые штуки не дадут, однако же, какие врата хочет открыть этот безумец? Какое отношение его воззвания к Амону имеют к теперь потревоженным запретным именам Азатота и Кутхулху?
Человек этот едва ли ведал, что делал, и, тем не менее, продолжал к моему удивлению действовать дальше. Уже открыв глаза, он совершал руками манипуляции, принимал различные позы» и раскладывал ритуальные предметы.
Кинжал был помещён возле чаши, а с пояса он снял ещё две вещи. Крупную округлую монету, довольно древнюю, но при этом явно подвергшуюся процедуре, что эти жалкие смертные заумно именуют «реставрацией», дабы она сейчас хорошо смотрелась и блестела. А также некий маленький жезл помимо неё. Резная тростинка сантиметров пятнадцать, со специфическим навершием и с откручивающимся колпачком снизу, в основании рукояти.
Под колпачком этот жезл был довольно остро заточен, и благодаря такому строению, колдун водрузил предмет в землю. Воткнул его неподалёку от остальных. Затем из узкого прямоугольного кармашка был вынут спичечный коробок, будто бы это отделение кожаного пояса было прямо-таки создано чётко под его размеры. Чиркнув спичкой, мужчина зажёг навершие жезла, которое как раз и предназначалось, судя по всему, для этой цели, было сделано из чего-то горючего, пахучего и медленно тлеющего.
Эти объекты перед ним, несомненно, служили обозначением четырёх стихий. Жезл Огня, Монета Земли, Чаша Воды и Кинжал Воздуха. Всё рукотворное, красивое, такое изысканное, однако бесцельное в производимом ритуале. Этот господин явно сейчас не собирается обращаться к стихийным духам, вызывать элементалей и молить богов четырёх элементов о чём-либо, как и представителей маленьких народцев.
Мужчина же, принялся делать пальцами символические жесты, именуемые мудрами, и, прикрыв опять глаза, начал читать и вовсе инвокацию Древних. Его рот взывал сейчас к силами далеко за гранью материальной реальности, существующим вне пространства и времени. К тем, кто сотворил демиургов, после создававших миры и планеты. К обители первородного хаоса, в которых нет ни чувств, ни морали, ни эмоций, развившихся в мире куда позже.
Он взывал к прародителям тех, кто породил затем известных богов. К отцам самих демиургов, для кого они сами были и остаются богами. К первородным, к изначальным, к самым Старшим из Древних Богов.
– Иа! Иа! Зи Азаг! Иа! Иа! Зи Азкак!
Иа! Иа! Эгх'яггихн! Зу Кур! Йа!
Нгхэ! Йатх Йаттхарлрл! Нгхэ! Эггалахамош! Нгхэ!
Следующим действием непрошенного сюда рокочущего на весь запущенный некрополь колдуна было снятие с пояса самого крупного из мешочков. Под плетёной тканью оказались свечи в количестве семи штук. Все разных цветов, от чёрного до белого. Он взял маленький ножичек, которым делал надрезы на коже своих жертв, заточил снизу воск или, вероятнее всего, парафин. После чего вонзал свечи в землю вокруг себя, выбирая строгий порядок цветов и их соотношение.
Разобравшись так с ними и тщательно всё перепроверив, осматриваясь на используемые предметы, он ещё раз взялся за коробок и вспыхивающими спичками начал по очереди, в одном только ему ведомом порядке зажигать эти самые свечи.
Поначалу язычки их пламени слегка подрагивали под лёгкими дуновениями здешнего вечерка, но затем забились вверх ровными фигурками, сверкая и переливаясь, хотя здесь и без них было достаточно светло от Луны. Ещё одна загадочная глупость от этого чародея-недоучки.
Фигура в капюшоне то и дело осматривалась, проверяла пояс и его кармашки, что-то убирала, что-то доставала крепкими пальцами своих рук, завершая все должные, невесть по каким абсурдным предписаниям приготовления. Для чего это всё – пока было не ясно, но это лишь раззадоривало моё любопытство. И я смотрел на непрошенного гостя, который спокойно сидел в кровавой звезде, облажённый со всех сторон нагими израненными трупами и полыхающими цветными свечками.
После чего он принялся молиться Древним уже на своём языке. То ли по памяти, читая некий хорошо заученный текст с основами молитв к богам изначального Хаоса, не то прямо сейчас его выдавливая из самого сердца, импровизируя и общаясь с космическими силами на своём, земном и современном языке:
– Здесь они возлежат, Великие Старшие!
Оковы пали, врата раскрыты!
Толпы стихли и люди молчат.
Старшие Боги Земли,
Древние Боги Вселенной!
Оные не произносят приговоры.
Оные не решают вопросов.
О, Древние!
Боги Ночи!
Творцы Изначально Хаоса!
Те, кто сплёл весь мир своими конечностями,
Кто соткал полотно реальностей,
Реальность за реальностью,
Свет во тьме и тьму во свете!
Абот! Азатот! Йог-Сотот!
Иа! Иа! Иа!
О, Великие! Древние, Старшие!
Сет-Йиг! Уроборос!
Ниннгхизхидда, привратник!
Дух Глубин и Страж Врат.
Кутулу, Царь Бездны!
Кудесник и властелин!
Йог-Сотот, Всесодержащий!
Ты есть Ключ и Врата!
О, Затаившийся на пороге!
Иа Шаб-Ниггурат!
Магна Матер!
Чёрная Коза Лесов,
С Легионом Младых!
Я взываю к вам, Древние!
Владыки Запретных Троп и Путей,
Пред которыми склоняются все существа,
Услышьте мой зов!
Тьма Ночи – ваша обитель,
Смерть – ваше дыханье,
Все в вашей власти!
Иа Хастур!
О великий! Ты владыка ветров севера,
Повелитель смерчей и ураганов,
Погонщик ливней и гроз, отец разрушений.
Иа Ньярлатхотеп!
Посланник Древних на Землю,
Несущий знания и силу!
Вы есть Величие этого мира!
Земля познала Вас раньше,
Познает и впредь,
Оборот колеса закончится
И да будут открыты Врата Хаоса!
Да пребудет Глас ваш со мной!
Древние снова воцарятся на Земле!
Вечносияющая Звезда Севера!
Сириус! Драконис! Каприкорнус!
О Великие Древние,
Присутствуйте и примите
Сию жертву, предложенную мной.
Да будет оная достойна Самих Древних!
Иа Машмашти! Какамму! Селах!
Взывал он к ним, разводя руки ладонями вверх и водя вокруг, словно с пафосом и гордыней указывая на устроенную им резню. На целую компанию окровавленных, обнажённых и истерзанных трупов, валявшихся особо выставленными позами в лужках крови. Это была жертва, чтобы тело колдуна использовать, как проводник. Чтобы могучие древние силы дали ему достаточно энергии на свершение задуманного.
Пальцы мужчины опять складывались в знаки-мудры, чертя звёздные и планетарные символы. Он разучивал всё это долго и упорно, лишь после тщательной и трудоёмкой практики можно было бы достичь такого результата. После воззвания к Древним Богам Хаоса он зачем-то принялся использовать все эти ритуальные предметы – поднимал чашу, читая молитвы воды к Ундинам, поднимал зажженный скипетр, восхваляя мощь Саламандр, проделал тоже самое с кинжалом и монетой, упоминая Гмурров и Альвоф, однако смысл на кладбище среди ночи обращаться к стихийным сущностям посреди кровавого ритуала оставался по-прежнему не столько загадкой, сколько абсолютной глупостью, противоречащей самим канонам мироустройства.