Всем выйти из кадра!

Но Матвея историчка узнала сразу. Подошла, уставилась на свободное место рядом с ним и говорит с ехидной улыбочкой:

– Мэтт, я вижу, на месте. А Деймон где? Неужели опаздывает? Вы, похоже, за время моего отсутствия изменили своим привычкам и ходите теперь по одному. Или его на съёмки в Голливуд срочно вызвали?

Пустое сиденье рядом с самого утра представлялось Матвею чёрной дырой, в которую провалился Димон. Глупость, конечно, но он по-настоящему чувствовал, как оттуда тянуло холодом и морозило правую руку и щёку. Мёрзло даже ухо. Может, потому, что перед первым сентября мама отправила его в парикмахерскую и там неприятная тётка с холодными руками изуродовала его, как бог черепаху (такое определение стрижке дал Илья, и Матвей в кои-то веки искренне согласился со старшим братом).

За три часа он почти привык к тому, что некого тихонько пихнуть ногой, если стоящий у доски ляпнул глупость. Что не с кем сверить ответ уравнения. Что никто посреди урока не сунет ему в руку шоколадную ириску. Интересно, а в Канаде они есть – эти липкие, выковыривающие пломбы конфеты, которые Матвей не любил, но ел, потому что Димону они нравились?

На словах исторички про Голливуд все заржали, и только Ольга, обернувшись со своей парты, посмотрела на Матвея с сочувствием. А он, не поднимая головы, попросил разрешения выйти.

Он был уверен, что никто ничего не заметил, но на перемене, проходя по коридору, услышал сказанное полушёпотом «Тётя Мотя». Один голос, потом ещё один, и опять: уже почти мужские и ломкие, хрипло-петушиные. Громче всех прозвучал совсем писклявый голосок, будто в толпу подростков затесался первоклассник. Принадлежал он Серёге Ячному, которого ещё вчера Матвей считал нормальным пацаном.

Ячный всю жизнь, с первого класса, был самым хлипким и тощим. Он, кажется, совсем не рос, выглядел сейчас лет на двенадцать, не больше, и уже три года носил одну и ту же синюю куртку (если только родители не накупили ему одинаковой одежды на всю оставшуюся жизнь).

Услышав голос Ячного, Матвей в первую секунду даже посочувствовал ему: такому маленькому и жалкому, наверное, ничего не остаётся, как прибиться к кому-нибудь. Иначе – слишком страшно. Но Ячный почти без паузы повторил: «Тётя Мотя, Тётя Мотя! Платочек дать, слёзки вытереть?» Стоящие рядом пацаны загоготали, и уверенный низкий голос (через буханье сердца в горле, в ушах, во всём теле Матвей его сначала не узнал) одобрительно сказал: «Смотрите-ка, Ячный у нас нормальным челом становится. Возьмём его? Приходи вечером на Крышку, Серёга».

Пустырь за гаражами, где вечно кто-то тусил, называли Крышкой всю Матвееву жизнь, задолго до того, как рядом с ним появились крытые зелёным пластиком машиноместа. Может, потому, что посреди пустыря торчал бетонный колодец с неподъёмным чугунным люком. Если смотреть на конструкцию издалека, она была похожа на горлышко огромной бутылки, зарытой в землю. Матвей с Димоном на Крышку не ходили – незачем было. Да их и не звали, по правде говоря.

«Тётя Мотя!» – снова пискнул Ячный, и Матвей развернулся к нему, сам не зная зачем. Можно было, конечно, вмазать ему с размаху, впечатать в стену, вбить кулаком в рот ненавистные звуки. Драться Матвей не любил, но считал, что умеет. К тому же справиться с Ячным, который был на голову ниже и килограммов на пятнадцать легче, не стоило вообще ничего. Ткни его пальцем – он и загнётся. Только что это изменит?

Весь класс давным-давно был в курсе, что он ненавидит проклятую «Мотю» до трясучки и злых слёз. Так обращаться к себе он позволял только родителям и брату, да и то от безысходности. Как им запретишь?!

Димону он тоже разрешил. Потому что Димон был почти братом, а может, даже лучше. Но ни разу, ни разу, ни разу тот не назвал Матвея Мотей! И остальных отучил: пару раз цыкнул на одного, дал подзатыльник другому, погрозил кулаком третьему. И постепенно дурацкое прозвище все забыли – так думал Матвей до того самого дня, первого школьного дня без лучшего друга.

– Ну что, Палеев, будешь Ячного бить? Докажешь, что ты мужик, а не Тётя Мотя? – уверенный голос, как можно было сразу догадаться, принадлежал Максу Раскатову, самому высокому и сильному в классе. Учился Макс так себе, не лучше Матвея, но вёл себя как самый умный. – Вот, кстати, будет вам обоим испытание: Палеев пусть двинет Ячному, Ячный даст сдачи, а мы посмотрим. Выдержишь, Тётя Мотя, – тоже можешь вечером прийти на Крышку. Так и быть, подберём тебя, раз дружбан твой тебя кинул.

Матвей стоял перед Ячным, смотрел ему прямо в лицо. Серёга, вопреки ожиданиям, глаза не опустил, но его зрачки метались туда-сюда, как испуганные крысы в клетке. Подумав немного, Ячный сжал кулаки, выставил их перед грудью, будто собирался боксировать. Это было смешно, и Матвей рассмеялся: и над Ячным, и над собой, таким же ничтожным, ни на что не годным без кого-то сильного рядом. Оказывается, его не трогали только из-за Димона. А теперь его нет – ни в этой школе, ни в этом городе, ни в стране. Ни в убогой Матвеевой жизни.

– Ну что, Палеев? Давай уже, а то звонок скоро.

Кажется, вокруг них собрались все. Стояли, смотрели. Одни скалились, как акулы, другие спокойно ждали развязки.

– Оставьте его в покое! – пробравшись через толпу, рядом с Матвеем возникла Ольга. – Матвей, они тебе что-то сделали? Пойдём отсюда, а?

– О! У Тёти Моти новая защитница объявилась! – Раскатов оживился. – Серьёзно, Палеев? Спрячешься за спину девчонки? Хотя она ничего…

– Да пошёл ты! – выкрикнул Матвей в лицо Максу. – И ты отстань, чего лезешь, куда не просят!

Он буром прошёл через толпу и, не оглядываясь, направился к выходу. Ольга осталась где-то сзади и ничего не сказала, а Макс крикнул в спину:

– Палеев, надумаешь Ячному в морду дать – приходи на Крышку!

Ничего этого Матвей Димону не рассказал. И в школе он больше не появлялся: не потому, что боялся Макса, а просто не шли туда ноги. Утром, когда все собирались на работу, тоже изображал активность: вставал-умывался-одевался, иногда даже выходил из дома, но потом возвращался, ложился на свою кровать и спал. Когда звякал телефон, просыпался, отвечал Димону.

У друга, кажется, всё было хорошо. В школу в этом году пришло много новичков, в том числе русских. Учиться было легко: «Я даже не ожидал, что почти всё буду понимать!» По выходным они с родителями осматривали город, и Димка слал гигабайты фоток и видео, которые Матвей поначалу скидывал в родительский комп, а потом стал удалять сразу после просмотра. Интересно, рассказал Димон кому-нибудь из новых приятелей про него, Матвея? Про лучшего друга, который остался за океаном и жизнь которого развалилась на такие мелкие кусочки, что вряд ли когда-нибудь соберётся в единое целое?

Безнаказанно прогуливать уроки удалось всего три недели. Он так и не понял, почему в школе его не хватились раньше. Видимо, никому не пришло в голову, что Палеев на такое способен. Но потом классная забеспокоилась, не слишком ли долго Матвей болеет, и позвонила маме; та, в свою очередь, потребовала, чтобы папа пораньше пришёл с работы – «для важного семейного разговора». Как назло, Илья в тот день тоже явился домой не к полуночи, а прямо к ужину.

Мама, как настоящий разведчик, молчала до последнего. Разогрела еду, всех покормила, налила чаю. Но когда Матвей, с трудом осилив половину привычной порции и традиционно отказавшись от пряников, собрался идти к себе («уроки надо делать»), мама его остановила:

– Мотя, останься, пожалуйста, нам надо кое-что обсудить.

Все разговоры родителей с непослушными детьми похожи друг на друга. Матвей понял это давно и даже вычислил три обязательных этапа разборок.

Первый: всё тайное становится явным, и мы всё знаем.

Второй: да как ты мог, мы для тебя стараемся, а ты скотина неблагодарная (Матвея, правда, так никогда не называли, но смысл от этого не менялся).

Третий: мы готовы тебя простить, если ты пообещаешь, что больше так не будешь.

И в тот раз накатанная схема не подвела. На первом этапе солировал папа – в своей обычной витающей манере. Он пускался в рассуждения о шиле, которого в мешке не утаишь, рассказывал о таинственных преступлениях, которые были раскрыты благодаря единственной ошибке вора или убийцы. Закончил же тем, что начал успокаивать Матвея: дескать, теперь тебе должно стать легче, потому что не нужно ничего скрывать.

Тут не выдержала мама и приступила ко второму этапу. Она не кричала, а только сокрушалась. Упоминала цистерны супов и тонны котлет, которые наварила и нажарила Матвею за его жизнь. Рассказывала, какие гладкие были у него пяточки и какой смешной хохолок, когда он родился. И как долго он не выговаривал звук «р», так что мама в бурю и мороз водила его к платному логопеду, вместо того чтобы купить себе новые сапоги.

Когда мама устала рассказывать о своих подвигах в деле воспитания Матвея, вступил Илья. Свою речь он начал со слов «ну, по крайней мере, ты должен был выспаться». После заверил, что понимает Матвея, как никто другой, потому что один раз тоже прогулял целый урок (мама в ужасе расширила глаза, а папа улыбнулся). Но теперь, сказал Илья, нужно всё вернуть в нормальное русло. И если завтра Матвей пойдёт в школу, то никакого наказания не последует. Илья посмотрел на родителей, мама снова расширила глаза, а папа пожал плечами, и брат поправился: «Никакого серьёзного наказания. Гильотины у нас всё равно нет, а покупать её, боюсь, обойдётся слишком дорого».

Наконец все выговорились и ожидающе уставились на Матвея.

А ему было безразлично. Папины утешения, мамины переживания и шуточки Ильи его не трогали, не возмущали и не расстраивали. Он всё решил ещё первого сентября: в школу он не вернётся. Так он им и сказал – и добавил: «Можете меня даже убить. Мне всё равно». А потом ушёл в свою комнату и лёг, накрывшись одеялом с головой.

Когда он проснулся, за окном была непроглядная чернота. Телефон, лежащий рядом, моргал зелёным: наверное, Димка прислал очередную порцию рассказов о своей интересной жизни. Открывать мессенджер Матвей не стал: боялся, что со злости швырнёт телефон в стену. Нет, он был рад за друга и убеждал себя в этом каждый раз, когда видел на экране его лицо, знакомое до последней веснушки и шрама на краешке правой брови. Но от мысли, что без него Димон счастлив и вполне доволен жизнью, Матвея скручивало судорогой.

Очень хотелось пить. Он потихоньку встал и босиком, чтобы никого не разбудить, пошёл на кухню. Дверь туда была закрыта, из-под неё пробивался свет и слышались голоса.

– Ну кто знал, что он такой нежный? – голос Ильи. – Ну уехал Дима, так это было известно заранее. И уехал же, не умер!

– Тихо ты, разбудишь! – мама говорит шёпотом, но получается громче, чем у брата. – Мотя всегда такой был. Помните, как он плакал над мультиком про оловянного солдатика? А как жалел бездомных котят, когда мы ездили на море? Засовывал в карманы колбасу и сыр, я потом еле отстирала – все шорты жирные. А с водой там проблемы были, помните? Не очень-то постираешь.

– Таня, не отвлекайся, – в папином голосе слышна улыбка. – Все знают, как тебе тяжело, но сейчас речь о Матвее. Я вот хочу сказать: он ведь очень умный у нас. Я думаю, его проблемы с учёбой – какое-то недоразумение. Просто он пока не нашёл себе дело по душе.