- -
- 100%
- +
– Тили-тили тесто, что ли? – сказал Ильдар.
– Ромео!
– Почему нет? Ты совершеннолетняя, Лен? – спросила Альфия.
– Да, ладно, вам, – сказал Лёнчик. – Мы в армию уйдём, а девчонки останутся. Слабо их напоследок цветами завалить?
Конечно, если берут на «слабо», кто отступится? Все как один повытаскивали тюльпаны и дождём высыпали на упивающихся восхищением девчонок. Ильдар за «фотик» взялся, бегал вокруг, щёлкал «Зенитом». Смех, прикольчики, благодарные женские аплодисменты, а Ленка опять думала – почему Лёнчик?
С собой тюльпанов не привезли. Доползли затемно уставшие, она сразу домой пошла, а пацаны на улице остались, препирались о чём-то. Спать хотелось до ужаса и Ленка не стала встревать в их разборки. Вполуха услышала, как Саня сказал:
– Самый мудрый?
– Да. И тебе никто не мешал, – ответил Лёнчик.
– Нечестно, – сказал Серый. – Уговор дороже денег.
– Я ничего не нарушил, но я вам сказал….
Что он там сказал, она не разобрала.
Перед проводами вчетвером поехали в «Уголок». Место для Ташкента знаковое, лучшие «цыплята табака» и самое вкусное мороженое с сиропом и орешками. Центр города, народ сюда тянулся со всех концов: погулять по жёлтым дорожкам Сквера в тени буйно разросшихся чинар, покатать детей на качелях-каруселях. Дальше пешком пройтись полюбоваться на изогнутую гостиницу «Узбекистан» в восточном стиле, на закуску «Уголок».
Отстояли очередь. Блондинистая кассирша с причёской как у Карлсона, густо накрашенными зелёными тенями и толстым слоем морковной помады на губах звучно тренькнула кассой и прихлопнула пухлой ладонью чек.
– Катта рахмат21, апа, – с серьёзным видом сказал Лёнчик.
Быстрый взгляд из-под нахмуренных бровей и сразу оранжево разъехалась улыбка.
– Какая я тебе апа? – кассирша блеснула золотыми зубами. – А вы чего лысые? В армию?
– Ну, да.
– А девчонка? Одна на всех?
– Ага.
– Да уж, не позавидуешь ни вам, ни ей. Ну, служите, солдатики. Возвращайтесь.
– Спасибо.
Чужой человек с ходу определил какой расклад, и без того не лучшее настроение испоганилось окончательно. Рядком облокотились на бетонный парапет, зависли друг над другом по ступенькам на второй этаж. Ждали заказ и сумрачно глазели на весенний ликующий Ташкент. Зелень ещё нежно-изумрудная, без пыльного налёта, в небе синь расплескалась, красотища! Мимо кафе прошли две женщины-узбечки в национальных платьях, что-то горячо обсуждая на родном языке. Струится прохладный хан-атлас, всеми цветами радуги переливается сказочной птицей Симург.
– Лен, а помнишь что обещала? – спросил Серый.
– Что? – она повернулась. Мальчишки подстриглись наголо по собственной инициативе, не дожидаясь массового армейского бритья. Какой-то бравадой веяло от синеватых голов. У Лёнчика лысина темнее, уши по бокам торчат ещё смешнее, чем в детстве, а глаза-шоколадки серьёзные. Он вытянулся за последний год, почти сравнялся с Саней, оба далеко за метр семьдесят. Резко повзрослел, лицо удлинилось, скулы крутые, щёки впалые, но на губах вечная ухмылка гуляет.
– На Чирчике, забыла?
– Нет. Куда я денусь?
Пацаны с облегчением усмехнулись, а Саня сказал, кривясь самой сексуальной в мире улыбкой:
– Коленочки у Леночки, идём, что ль?
Засмеялись и пошли есть вкуснейших в Ташкенте цыплят табака с фирменным томатным соусом. А по мороженому? Да, запросто, дважды.
Ленка пригорюнилась. Насыщенный романтикой месяц, а она маялась. Бродила по дому неприкаянно и места себе не находила. Экзамены её не беспокоили, оценки в аттестат известны, четвёрка только по физике, остальные пятёрки. Думала о другом. Сказать уверенно «люблю» язык не поворачивался, она не очень-то и понимала что это такое. Но, вросшая в пацанов, разрывалась на части. Никакие заумные мысли и рассуждения не донимали. Раскладывать по полочкам чувства, характеристики, плюсы-минусы тогда не умели. Даже в голову бы не пришло взять бумажку и записать – Лёнчик весёлый и преданный, но обормот, Серый умный и внимательный, но иногда злой как чёрт, даже страшновато, Саня добродушный красавчик, с ним всегда интересно, но тюлень ленивый. Это сейчас набери в интернете «как выбрать мужа» и вывалится целый список советов и рекомендаций. Не доверяешь бесплатным инструкциям? Пожалуйста, от тысячи рублей в час и дипломированный психолог вскроет твоё ну о-очень глубинное подсознание, докопается до того, чего ты отродясь о себе не знал. Растянет эту резину на несколько недель и сумм и даст чёткие указания. Интересно только одно – а куда подевалось сердце? Махонькое, с кулачок размером. По большому счёту, это просто кусок мяса, но почему оно то ноет, то колет, то бьётся сладко и учащённо, то глухо и болезненно? Что делать, если ты одна, а их трое? Кто тут советчик, кроме сердца? Вот оно и насоветовало незамысловато – нужны все. И от этого не спалось, не елось, не гулялось.
Свадьбы-похороны, выпускные-проводы – для махалли события общие. Не гостями за стол, но обязательно ходили в школу посмотреть на внезапно повзрослевших мотыльков-девчонок в разноцветных платьях. В армию парень уходит – соседи на улицу выйдут доброго пути и лёгкой службы пожелают. На невесту поглазеть тоже со всех окрестных домов высыпали, ну а похороны это похороны, здесь сам Бог велел, и христианский и мусульманский.
Саня и Лёнчик уходили вместе, Серый на две недели позже, но проводы решили делать сразу тройные. Друзья одни и те же, какой смысл растягивать? Столы накрыли в Санином дворе. Родственники, соседи, молодёжь, детвора, около шестидесяти человек. Между участками огорода за виноградником поставили учак22 с большим казаном. Рядом табуретка, на ней чашка с мытым рисом. Зирвак23 для плова бурлит, запах его пряно-мясной перемешивается с древесным дымом и стелется по округе, вызывая кроме аппетита шутливую перепалку:
– Когда теперь пловешник поедим, а, пацаны? – сказал Саня.
– Серый за две недели ещё обожрётся.
– А тебя завидки берут? Я самый маленький.
– Длинный ты, а не маленький, – снова Лёнчик.
Ленка с девчонками помогала накрывать на столы и прислушивалась. Поглядывала на мальчишек и тоской разъедало сердце. Послезавтра не будет двоих, потом и Серого, а что дальше? Как это рассосётся, образуется? Она же не дура, как подросли, постоянно на себе их взгляды ловила. Боковым зрением видела, как они за спиной кулаки друг другу показывают да перемигиваются. Поначалу льстило и радовалась, потом запаниковала – что делать-то?
– Ле-ен, – позвал Саня. – Иди сюда.
– Чего?
– Иди, говорю. Без тебя не будем.
Ленка нарочито медленно раскладывала вилки, поправляла салфетки и открытой спиной над ситцевым сарафанчиком чувствовала три пары глаз. Почему-то побаивалась идти, не хотела, чтобы смотрели на неё с этой грубоватой нежностью.
– Ленк, силком тащить, что ли? – нетерпеливо сказал Лёнчик.
Она закинула на плечо кухонное полотенце и направилась к пацанам, шлёпая сланцами по грунтовой дорожке. Шла как под прицелом, пялились они на неё бесцеремонно. Высокая вишня у забора обсыпала их пятнышками тени от листьев, от чего лица казались рябыми. Все в джинсах и светлых футболках, стоят по росту такие смешные: лысые, лопоухие и пятнистые. Может, это и спасло, не позволило зареветь в голос.
– Чего?
– Рис надо забросить, – ответил Саня.
– Ну, бросай, а я что?
– Не-е, давай, как положено, не увиливай, – добавил Серый и привычно поджал губы.
Она улыбнулась и сказала:
– Никак нельзя без этого?
– Никак, – встрял Лёнчик. – Шавля, а не плов получится.
Узбекский обряд они дурашливо исполняли всякий раз, когда назревали какие-то важные дела. Религия здесь ни при чём, никаких издевательств над национальными традициями в этом не проскальзывало, молодости свойственно находить смешное во всём. Лёнчик напевно бубнил, остальные заунывно гундосили.
Встали вокруг учака, улыбаются, руки к лицу сложили. Лёнчик затянул:
– Бисмил-ло-о рахмон рахи-им!
Подхватили в нос:
– У-ну-а-йа, у-ну-а-йи….
Дальше всегда шла тарабарщина. Язык Лёнькин виртуозно выписывал пируэты, складывая на мусульманский манер ал-ля-хи – мал-ля-хи. Шутейно сосредоточенный Лёнчик и собственное гнусавое нытьё обычно приводили к веселью, почему сейчас были серьёзными? Неизвестно. Смотрели как лопаются пузырьки в казане, как утробно пыхтит ярко-оранжевый маслянистый зирвак, и старательно выводили:
– Бисмил-ло-о рахмон рахи-им!
– У-ну-а-йа, У-ну-а-йи….
Никто из них даже представить не мог, что помимо личных драм, будет трагедия огромной страны и миллионов людей. А Узбекистан внезапно забудет о восточном гостеприимстве, о вековом совместном проживании многонационального народа и укажет на дверь детям своим. Чёрной краской напишет на бетонных заборах: «Русские в Рязань, татары в Казань, а корейцев сделаем рабами». Можно сколько угодно говорить о социально-экономических проблемах в целом по стране, но это было. Кому-то понадобилось разжигать межнациональную вражду и делали это умело. Резня в восемьдесят девятом сначала в Фергане, а совсем скоро разгоревшиеся пожары рядом под Ташкентом породили страх – а, вдруг, и нас?
И плыло над уютным русским двором посреди узбекской махалли тягучее, как патока, муторное пение:
– Бисмил-ло-о рахмон рахи-им!
– У-ну-а-йа, У-ну-а-йи….
«Во имя Аллаха, милостивого и милосердного»!
«Отче наш, сущий на небесах!
Да святится имя Твое;…. Спаси и сохрани»!
– Не плачь девчонка, пройдут дожди, – во весь голос взревел Саня, Белка испуганно гавкнула. Он взял чашку с рисом, поставил её на голову и помаршировал с ней вокруг учака.
– Солдат вернётся, ты только жди! – ухнули ещё двое новобранцев, топая следом и широко размахивая руками.
Собака крутилась между пацанами, Ленка смеялась, отхаживала их полотенцем и приговаривала:
– Дурачки! Вот дурачки!
Глава седьмая
Ленка с лёгкостью поступила в Барнауле на экономический факультет Алтайского политехнического института. Почему Барнаул? Да потому, так решила и всё. Сама поехала с одноклассницей Риммой, сама подала документы и заселилась в общагу. Вступительные экзамены сдала на пятёрки, а Римма завалила, но возвращаться не захотела и пошла в Барнаульский кооперативный техникум.
Бойкую пацанку Ленку выбрали старостой группы. Она успевала учиться, носилась с разноцветными талонами на продукты, выдавала их под роспись, что-то организовывала, в общем, студенческая круговерть затянула. По единодушному мнению нескольких поколений людей время самое счастливое, беззаботное и запоминающееся. Влюблялись и женились, как правило, именно в эти годы. Почему после окончания института девчонкам задавали вопрос «А что, до сих пор не замужем?», непонятно. Как будто они засиделись в девках и теперь если и сгодятся кому, могут считать – жизнь удалась. Неразобранные вековухи двадцати двух – двадцати трёх лет от роду отвечали уклончиво:
– Нет достойных.
На самом деле их не было никаких – ни достойных, ни не достойных. Отчего-то среди детей, рождённых в конце шестидесятых – начале семидесятых, девочек оказалось значительно больше. Запрограммированные на жизненный алгоритм «свадьба – воспроизводство – воспитание детей – внуков – счастливая старость», многие оказывались невостребованными. Пункт «карьера» тогда в женской повестке отсутствовал и для исконно девчачьих факультетов проблема из проблем.
В этом плане Ленке повезло. Три письма с обратным адресом «Полевая почта, в/ч», трогательными надписями на конвертах «Шире шаг, почтальон. Лети с приветом, вернись с ответом», она хранила и перечитывала тысячу раз. Начало и конец как под копирку: «Здравствуй, Лена! С армейским приветом Саша (Лёня, Сергей). В первых строках моего письма…. Жду ответа как соловей лета. Саша (Лёня, Сергей)». В середине про жизнь в учебке: присяги, караулы, зубрёжка, окапывание, стрельбы. У Сани заканчивающейся пастой накарябано: «27 раз подтянулся, лучше всех, даже Круглый 25. Чмошника одного с ним откепали. Не думай, мы по очереди». У Лёньки каракулями без запятых: «Кормят на убой будут на шашлык резать. Чуть не забыл. Мурлу одному насовали. Бывают же гады. Сначала Саня. А эта (чиркушки по матерному слову на букву «С») тварь не понимает. Я добавил». Она читала, улыбалась и представляла, как пацаны навешивают с оттяжечкой бестолковому сослуживцу. Невероятно, но оба попали в воздушно-десантные войска, и не куда-нибудь, а в Чирчик, городок под Ташкентом. Радовались, дома, практически. Фотку прислали: стоят в обнимку, панамами прикрытые. Ухмыляются, одна нога согнута в колене, носком ботинка в землю упирается. Шалопаи! У Серого строчки ровные, буквы округлые с правильным наклоном: «Задал вопрос на политзанятиях. Вместо ответа получил два наряда вне очереди и чаще стал отжиматься. Всё равно не понимаю».
Больше писем не было. Ленка переживала, бегала на переговорный пункт звонить родителям, спрашивала про мальчишек, но ответ один и тот же – служат, что с ними сделается? После первой сессии приехала домой на каникулы, сходила ко всем. Тётя Люся, Санина мать, усадила пить чай, расспросила о студенческом житье-бытье, а потом со вздохом сказала:
– Под Джалалабадом оба. Сашка писать не любит, на пол странички нацарапает – всё хорошо. Жив-здоров, мама, не волнуйся. Ты же знаешь, Лена, ему верить…. Не служба, курорт. Три письма всего было, и у Нади столько же. Волнуемся, конечно.
В открытую про Афганистан ещё не говорили, но земля слухом полнится, из махалли трое ребят постарше эту школу прошли. Как не волноваться, когда всё шито-крыто? Ленка и сказала сначала тёть Люсе, а потом и осунувшейся тёть Наде:
– Не переживайте так. Вернётся, куда денется? Привет передайте.
У Серёги отец дверь открыл.
– Здрасьте, дядь Петь.
– Здравствуй.
– Спросить про Серёжу хотела.
– Чего спрашивать? Служит он, служит.
– А где?
– В Приморском крае.
– А-а…. Что-то не пишет.
– Когда ему писать? Это армия, – резко ответил дядь Петя и закрыл дверь. Успела заметить – за его спиной привидением маячила тётя Лариса.
Ленка на пацанов обиделась, могли бы и ей пол странички накатать. «Тоже мне, вояки! Ну и ладно, подумаешь. Вот придут, уж я их встречу, всех троих! Упрашивать ещё будут! Не плачь, девчонка? А я и не плачу».
Первым вернулся Лёнчик. В августе. Она снова приехала на каникулы и скоро уезжать, а он и вернулся. Точнее, его вернули. Длинная запаянная капсула, а внутри Лёнчик. Сверху распластанная тётя Надя. Ладони слепо шарят по серому металлу, чёрной косынкой лоб обрисован. Зарёванная Маринка, приклеенная к материному плечу, и отец напротив. Старый-престарый, в одну ночь бороздами перепахано лицо, на коленях кулаки, а суставы белые. На них Ленка и смотрела остановившимся взглядом. И тихий вой на весь дом.
Тянется на кладбище махалля. Молчит, шаркает за грузовиком. Вдоль дороги люди выходят, стоят и тоже молчат. Общие беды.
Саня
Глава восьмая
В военкомате оба написали «Прошу направить меня для прохождения службы в ВДВ». Здоровье показали отменное: ни кривой носовой перегородки, ни скрытой «свинки», зрение орлиное. Выросшие на улице, с малолетства бегали, прыгали, плавали, дрались как дышали и получили высшую категорию А1, заведомо элитные войска: ВДВ, морская пехота. На сборном пункте пока ждали, ещё помахаться успели от нечего делать. Рядом старший лейтенант остановился, сигарету мнёт, лицо загорелое, подбородок с ямочкой, рот змейкой изогнут, глаза некрупные, но тёмные и какие-то шалые. Из-под фуражки кудрями коричневый чуб выпадает. Женщины таких любят, термоядерная смесь мужественности, самоуверенности и смазливости. Саня с Лёнчиком прекратили выпендриваться. Старлей прилепил сигарету в уголок рта, зажигалкой чиркнул и затянулся глубоко, со вкусом. Пыхнул в их сторону клубом дыма и сказал:
– Чего остановились, каратисты? Продолжайте.
– Цирк, что ли? – ухмыльнулся Саня, а Лёнчик добавил: – Не нанимались.
– Фамилия?
– Мальчиш Кибальчиш я, – задорно ответил Лёнчик, мозгов-то не было. Почему-то казалось, если присяги ещё не приняли, то как со школьным военруком разговаривать можно.
– Башкой у меня стены крушить будешь, – не повышая голоса, разлил ядовитый мёд старлей, замкомроты Багульник, и целых полгода гонял как сидоровых коз. Только и ловил момент погнобить повеселее. Как на грех, на глаза ему попадались с завидной регулярностью. Устав и у Сани и у Лёнчика от зубов не просто отскакивал, рикошетил шрапнелью, обменянный на отжимание в положении «на костях» (на кулаках), так эффективнее всего запоминается. Багульник не гнушался и простенькими «вспышками», особенно возле скамейки. Встанет напротив, ноги расставит, бросит твою панаму-афганку и ехидно так:
– Вспышка с фронта!
Скамейка сзади подпирает, ты носом в асфальт, пока вползаешь под лавку, панама упала – всё, не успел. Ядерное оружие массового поражения настигло и поразило, а старлей обязательно скажет: «Торчишь, рядовой Черкасов (Николаев), как геморрой из жопы. Руки-ноги оторвёт – ничего, жить можно, а без головы никак». И так до тех пор, пока рыбкой скользить не будешь и во время не уложишься. «Вспышка! Отставить! Вспышка! Отставить»! Сам кривится глумливо и напевает под нос:
– Где-то багульник на сопках цветёт
Кедры вонзаются в небо….
Радости армейской жизни и цену голубым беретам познали с первых дней. Парень был из Воронежа, его сразу Пыхом прозвали за то, что спал и пыхтел на всю казарму «пых, пых». Помимо того, что сами накосячили на призывном пункте, он ещё и помог попасть в любимчики комвзвода Ковалёву. Пых этот и крепкий вроде, и хвастался, что целенаправленно готовился в десантники, но сдулся быстро. Первые три дня новобранцев не трогали, всё смахивало на пионерлагерь для очень взрослых пацанов. На четвёртый день первый раз утром побежали кросс пять километров, задыхались, но как-то доползли, а он в хвосте, чуть ли не пёхом.
– Спецназ своих не бросает, ещё два.
Пацаны, матерясь сквозь зубы, Пыха в середину затолкали. Лёнчик его пинками да кулаками подгонял, Саня и Мурат из Башкирии подмышками подхватывали, когда мешком оседал. После этого забега у всех язык на плечо, сами в мыле, а Лёньке команда – загрузить щебёнку из большой кучи в вещмешок и три круга по территории (один заход метров шестьсот).
– За что? – он возмутился вслух. Уже знали: лучший рот – закрытый рот, но держать его в таком положении пока не научились.
– Ещё три. Поясняю – за «ЭН-О», неуставные отношения, товарища бить нельзя, – заокал лейтенант Ковалёв, типичный выходец из средней полосы России. Гхэкающий говор, округлые звуки и лицом Иван Иваныч Иванов. – Вопросы есть?
– Никак нет.
– Бехо-омарш! Остальным, вольно! Перекур пятнадцать минут.
Саня ошалел от такого издевательства, тупо смотрел, как Лёнчик с яростью гребёт щебёнку, взваливает на спину вещмешок и бежит по кругу утомлённой савраской.
– Рядовой Николаев, болтаешься как хавно в проруби! Прибавить!
Лёнчик выпрямился и побежал быстрее, что-то беззвучно шепча.
– С-сука! – едва слышно выдавил Саня и тут же голос: – Рядовой Черкасов!
– Я!
– Три круха по тому же маршруту! Бехо-омарш!
– Есть!
Саня сразу не сообразил и рванул вперёд, но сзади окрик:
– Куда? Грузись сначала, куча слева.
Он заталкивал щебёнку в вещмешок и сыпал отборные маты по-русски и по-узбекски. Потом бежал следом за Лёнчиком как вьючный верблюд, горячий пот струился по лицу, солёно затекал в рот, нестерпимо жгло от пояса до лопаток. Подошвы об асфальт ухают, в глазах круги синие-пресиние, щебёнка за спиной грохочет, вонзается острыми углами. Ворочал ногами и думал: «Мля-я-а…. Куда попали»?!
В этот же вечер и узнали куда. Перед отбоем спины друг у друга глянули – одуреть! Пацаны вокруг стоят, присвистывают, матерятся – кожа в лоскуты. Кто-то спросил:
– А почему спецназ? ВДВ вроде?
– Потому, – отрезал сержант Жумагулов, командир отделения казах. – Глупый вопрос не задавать!
После отбоя Саня дотянулся через проход между кроватями до Лёнчика, оба внизу спали, и зашептал:
– Понял, Круглый? Мы в секретных войсках.
– Да понял я, понял. Ссышь?
– Не-а, а ты?
Лёнчик хмыкнул:
– Дурак, что ли.
– Пацаны, я с вами, если что, – сверху голова свесилась, Мурат – Башкир. Он и стал третьим до самого конца.
Саня отвалился на кровать. На спине лежать не мог, только на боку, но с гордостью огладил грудь с первой порослью, почувствовал упругость мышц. Уже герой – видела бы Ленка! Тешил себя воображением: он идёт по махалле в парадной форме, белым ремнём перетянутый, голубой берет лихо набок заломлен, полоски клинышком разбегаются в разные стороны, справа и слева рядами ордена и медали от самого пуза. На руке Ленка висит счастливая, дождалась! А Серый с Лёнчиком где? Да фиг его знает! С этим и уснул.
После присяги их проинформировали и проинструктировали: действительно, от ВДВ только форма, они избранные, элита из элит. Это не только честь, которую ещё заслужить надо, но и каторжный труд. А дальше начались запреты: ни говорить об этом, ни в письмах писать нельзя, упоминать фамилии сослуживцев тоже, о видах вооружения тем более. Рот зашить всем. Фотографироваться в спецобмундировании, а также на фоне спецтехники, запрещено. Письма от близких хранить не более двух дней, затем или сжигать, или назад отправлять обратным письмом.
Дорога из Чирчика прямая «за речку». Ташкентские это знали, как и знали родные Чимганские горы, так близко и бело поднимающиеся сразу за частью. Туда закинут, обратно все ли вернутся? Могучий вопрос.
Всем взводом от Пыха интуитивно отстранились, но на кроссах предусмотрительно засовывали в середину. Каждый считал своим долгом незаметно предупредить без слов, играя желваками – только попробуй! Он гнилой оказался, здоровый, а вата ватой, ещё и на стрельбах хуже всех себя показывал. Косой как Краморов, зато расплачивались всей ротой, то бег со щёбенкой, то под счёт отжимались до потери сознания, то «джампики» прыгали или гусиным шагом шаркали километр вприсядочку. А это и хорошо, мускулы качаются и качаются.
Когда в третий раз из-за него спины содрали, Саня не выдержал, навтыкал ему втихаря и пригрозил:
– Только вякни где-нибудь!
Отдать должное лейтенанту, он и Пыху спуску не давал. Загонит на турник, тот раз пять подтянется и висит бурдюком.
– Не можешь – научим, не хочешь – заставим! Упор лёжа при-инять!
В тот раз по Чимгану скакали в полном обмундировании, с камнями за спиной и сухпаем. Сначала марш-бросок на десять километров, потом в вертушку погрузили и в горы. Попрыгали метров с полутора на плато и вверх, как архары. Архаровцами и кликал взводный.
– Ну, что, архаровцы, сдохли? Курдюки подобрали и вперёд!
А какой, нафиг, вперёд? За спиной уже с десяток км по ущелью да по вертикальному склону, по нему только ползком и можно. И ползли под расплавленным солнцем как налипшие на занавеску мухи. Пекло за сорок, на зубах пыль скрипит, рот не закрывается, в носу жар печной. И пить, пить, пить…. Всё время пить охота, а уже нечего. Не жрали и не лезло, так сухой паёк назад и притащили. Тренировки дома с «грушей» теперь казались детскими танцами. А Пых вырубился и встать не мог. Кому тащить первыми? Конечно, Лёнчику и Сане, любимчики же. Усталость смертная, сами еле ноги передвигали, ремнями дохлого Пыха к себе прицепили и тянули в гору. Тут команда «Замаскироваться»! Попадали за валун, непослушными руками нагребали камни, выкладывали заградительное сооружение в целях ввести возможного наблюдателя в заблуждение и обезопасить себя, а Пых трупом лежит. Лёнчик пнул его, тот голову поднял, глазами хлопает.
– Чё уставился? Маскируйся или тут похороню.
Пых судорожно кивнул и торопливо начал камни собирать.
– Понимает иногда, – сказал Саня, измученно лёг на бок и подложил руку под голову. Так валялся бы и валялся целый год. Смотрел на пламенеющее закатное небо, слушал чвиканье редких птиц и ничего больше не надо, даже повыделываться перед Ленкой охота пропала.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Кишлак – селение в Средней Азии
2
Кельмонда – иди сюда (узб).
3
Хозир келяман – сейчас, иду (узб).
4
Хайр – до свидания (узб).