Дети луны, дети солнца

– Поспешила бы, – отзывается воин, поднимая свою секиру. Луннорожденный проводит большим пальцем по лезвию, проверяя, хорошо ли заточено. – Ганнар-конунг стяги созвал, гости сегодня прибыть должны.

Смотрит она на носки своих сапог, хмурится. Хочет конунг взять с собой дочь в этот набег, и мысль о долгом плаванье волнует и тяготит. Не смогла Ренэйст полюбить море после того, как воды озера сомкнулись над головой Хэльварда. Двенадцать зим прошло, а все чудится ей лицо брата и страх душит. Но манят чужие земли, моряки с детства кормят волчат байками о том, что над теми берегами сияет Солнце. Как тут не пожелать покинуть родные места?

– Уж больно ты спокоен, – говорит она, – не боишься, что свататься ко мне будут?

– А чего мне бояться? – пожимает плечами Хакон. – Любого что на кулаках, что на мечах одолею. А если конунг не позволит, то взвалю тебя на плечо – и увезу.

– Куда же ты меня повезешь?

– Домой.

Ответить ей нечего, на том и расходятся. Она не оглядывается, но знает, что и он не смотрит ей в спину.

На ходу прячет она руки в теплые рукавицы, отделанные изнутри овечьей шерстью, и направляется в сторону дома. Спешит оказаться подле теплого очага, согреться, а после встречать гостей, прибывших в Чертог Зимы со всех краев их земель. Жилище конунга находится позади Великого Чертога – дома, в котором проходят все важнейшие собрания, – расположенное ближе к лесу, отгороженному стеной. Проходя вдоль нее, останавливается Ренэйст, поворачивает голову, зубами прихватив нижнюю губу. Взгляд сам ищет, да не находит.

Злосчастную прореху заделали двенадцать зим назад.

Отгоняет от себя темные, тяжелые мысли и поднимает взгляд к небу. После гибели богов снегопад – редкое явление. Нет больше ветров, несущих по небу темные корабли, полные белой смерти. Не часто достигают тучи этих берегов, а если случится такое, то медленно падает снег, накрывая жилища луннорожденных колючим одеялом. Говорят, в былые времена ветер играл со снегом, как кошка с мышью, бросал снежинки из стороны в сторону, превращая снегопады в настоящие метели. Худо приходилось тому, кто оказался в пути во время бурана, но ей остается лишь представлять, каково это.

Продолжает Ренэйст свой путь, слышит, как хрустит снег под ногами, и смотрит на то, как облачка пара, что выдыхает носом, поднимаются вверх, превращая ее в крылатого змея из детских сказок. Коротко улыбнуться заставляет эта мысль, словно бы в один миг стала дочь вождя ребенком, но не стоит забывать о том, кем она является сейчас.

Над крышей виднеется струйка дыма, уносящаяся ввысь. Со стороны дом напоминает сугроб, в коем заметна дверь из темного дерева, и прежде, чем войти, стучит Ренэйст сапогами друг об друга, стряхивая с каблуков налипший на них снег. Внутри тепло, и воздух такой плотный, что глаза слезятся. Йорунн, свою мать, видит северянка подле огня. Настолько увлечена она своей работой, что не замечает возвращения дочери. Снимая с себя полушубок из волчьей шерсти, Ренэйст любуется ею, видит, как порхают над гобеленом тонкие пальцы, накладывают новые ровные стежки на полотно. Лежат на ее плечах тяжелые светлые косы, перехваченные на лбу золотым обручем, а в свете очага заметны глубокие тени, что пролегли под ее глазами. Много зим назад большой мунд заплатил Ганнар-конунг, чтобы красавица принадлежала ему, а теперь вынужден видеть лишь тень былой любви.

Смерть Хэльварда подкосила ее больше, чем мужа. Долго лила она горькие слезы, умоляя сохранить ей Витарра, не отправлять сына воспитываться на островах, с глаз конунга долой. Ганнар не желал видеть его, винил в том, что случилось в ту ночь, а Йорунн не могла пережить потери еще одного сына.

В ту ночь любовь к супруге угасла в нем.

Чуть поодаль от очага видит она Сварога. Еще мальчишкой привез его из набега ее дед, Леннеконунг, да так и прожил солнцерожденный среди них всю свою жизнь. Руки его работают с тканью, да только не с гобеленом, а огромным полосатым парусом, бо́льшая часть которого лежит у него в ногах. Нет от паруса смысла, ведь и ветров больше нет, чтобы вдыхать в него жизнь, оттого хранят его как дань прошлому.

Многое, что осталось в их мире – лишь дань. Только вот никто не смеет задать вопрос о том, кому же она предназначена.

Старик замечает ее первым. Поднимает на Рен взгляд выцветших глаз, кривит губы в усмешке, обнажая редкие зубы. Перестает шить, складывает руки на парусе да говорит так громко, что кюне пора заметить, что не одни они больше в конунговом доме.

– Хорош у тебя нос, красавица.

Ренэйст цокает на него языком. Сварог возвращается к своему ремеслу, покачав головой. Закидывает в рот сухой хлеб, смоченный в молоке, и продолжает шить, напевая что-то на своем языке. Многие рабы, привезенные сюда, знают язык луннорожденных, да только и свой забывать не хотят. Словно бы это что-то изменит, словно бы что-то вернет.

Йорунн наконец замечает свою дочь. Бескровные губы ее трогает улыбка, а в потухших глазах мимолетно вспыхивает живой огонек. Тянет к Ренэйст узкую ладонь, и шагает луннорожденная к матери, позволив той увлечь себя на скамью. Бедром она прищемляет юбку материнского платья, но кюна даже и не обращает на это внимания. Опускает Рена голову, прячет от Йорунн свое лицо; тревожиться будет мать, винить Хакона, если увидит.

– Ох, бедняжка! – восклицает она, сжимая пальцы дочери в ладони. – Совсем околела!

– Не околела.

Двигает она гобелен, что едва не падает на пол, и кладет голову на материнские колени. Заботливые руки начинают гладить светлые волосы, и, окутанная ее теплом, Рен закрывает глаза. Тяжко ей видеть мать такой подавленной, только не зацветет она больше, не порадуется. Белолунная знает, что и сейчас ее глазам вернулась прежняя печаль. Лицо кюны полнится грустью, а единственное, что может вернуть ей радость, покоится на дне Зеркала Вар.

Мечтает она, что вот-вот заскрипит снаружи снег, откроется дверь и войдет в жаркий дом Хэльвард, и будет он в самом зените двадцать четвертой своей зимы. Только не быть этому. Не открыть ему двери, не войти в дом. Лежит ее брат в холодной воде, да там и останется.

– Ну-ка, – велит Йорунн, – вставай. Садись у огня, обогрейся. Не пристало дочери конунга ходить, подобно льдине. Руна! Принеси питья горячего!

Опускается Ренэйст на пол и вытягивает ноги к огню, радуясь, что матушка так и не заметила все еще красный после удара нос. Улавливает движение в одном из углов дома, устремляет взгляд в ту сторону, удивляясь тому, как сразу не заметила. С лавки встает девушка, примерно одной с ней зимы, откладывает в сторону свое рукоделие. Проходит мимо, опустив низко голову и положив ладони на живот.

Руна носит в чреве дитя Ганнара Покорителя.

Не может она понять, как мать мирится с этим. Старается, но не может. Конечно, среди луннорожденных мужчин обычным делом считается зачать ребенка от рабыни или наложницы, а после принять его в род, особенно если рождается мальчик, только сама Белолунная ни за что не простит подобного унижения. Оттого таит она обиду на отца, смотрит зло на Руну, да и на мать, что терпит подобное, злится.

Йорунн молчит. Садится на лавке позади дочери, кладет на колени костяной гребень и начинает расплетать косы. В волосах Ренэйст много бус – серебряных, деревянных и сделанных из костей. Их кюна складывает рядом, чтобы позже вплести в новую прическу. Вот струятся по спине длинные волосы, белые, словно молоко, скользит сквозь пряди гребень, заставляя серебром переливаться в свете очага. Тихо мурлычет что-то Йорунн, трещит огонь, хрустит сухарями старый Сварог, шуршит юбкой подходящая ближе Руна. Останавливается она по другую сторону, держит в руках ковш с питьем, который вешает на крюк, закрепленный над пламенем, и помешивает его содержимое деревянной ложкой. Стоит, не поднимая взгляда, а дочь конунга вглядывается в ее лицо, хмуря брови.

– Где Витарр?

Гребень замирает лишь на мгновение, но Ренэйст успевает почувствовать, как дрогнули руки матери.

Разговоры о Витарре никогда не начинаются при конунге, не желающем слышать даже его имя. Но Покорителя здесь нет, потому Рен может не бояться его гнева. Мать молчит, только вновь скользит гребень сквозь ее волосы. Не торопит ее Ренэйст, ждет, когда сама заговорит.

– Не знаю, волчонок, где бродит твой брат. – Слова эти звучат с горечью, от которой на душе тоскливо становится. – Ушел раньше, чем я глаза открыла.

Витарру позволено жить в доме конунга, только сам он, став старше, спешит уйти как можно раньше и вернуться как можно позже. Знает, что не рады ему здесь, и ни материнская любовь, ни поддержка сестры не делают для него теплее домашний очаг. Один взгляд конунга, полный презрения – и Витарр вспоминает, где отныне его место. Правда кроется в том, что нигде ему нет места. Должно быть, даже на порог Великого Чертога не пустят его по прибытии гостей. Ренэйст знает – брат жалеет о том, что не позволила мать сослать его на Три Сестры, где царствует Исгердярл. Быть может, жизнь на островах, вдали от родного Чертога Зимы, была бы легче.

Косы ложатся ровно, и тихо стучат в них друг об друга бусины, неразлучные ее спутницы. Каждая – память, прикосновение родных рук, сокровище, ведущее в детство, и милее они ей, чем драгоценные обручи и тяжелые самоцветы. Одну, вырезанную из дерева дрожащей рукой, преподнес в ночь рождения сестры в качестве дара Хэльвард, другую привез из набега Хакон, вручая вместе со своим сердцем. У каждой своя история, у каждой свое место в тонком полотне волос. Но Йорунн этого мало, она венчает голову дочери серебряным обручем, украшенным лунными камнями, слезами небесного светила. Любимое украшение, один из первых даров супруга отдает кюна сейчас своей дочери, улыбаясь ей тоскливо и нежно.