- -
- 100%
- +
Вопли старухи пилили грудь Чжао Ханя, как заржавевшее лезвие. "Голова моего сына все еще висит на зубцах Пинчэна…" Ее молочные глаза отражали его официальные одежды, мандариновый квадрат с облачным узором на его рукавах, истрепанный песчаными бурями, но все еще ярко украшенный. Воспоминание настигло его – скелетная рука его матери на смертном одре, все еще сжимающая лекарство, предназначенное для детей из трущоб Лояна, с последним вздохом.
"Старая мать". Его колени ударились о гравийную дорогу, разгоняя зимних ворон, клюющих мерзлую землю. "Если Чжао Хань не раскроет правду о пожаре, пусть эта желтая земля заберет мою официальную печать, пусть северные ветры разорвут эти служебные одежды!" Прежде чем эхо затихло, юбки Чжао Сюэ уже собрались в пыль, когда она опустилась на колени рядом с ним, серебряная заколка-бабочка дрожала в ее растрепанных ветром волосах, как мотылек со сломанным крылом.
Проклятия толпы оборвались, как лопнувшие струны лютни. Камни глухо падали на землю, рукава вытирали лица. Оставался только неумолимый ветер, обострявший боль в коленях Чжао – более ощутимую, чем любые придворные интриги, напоминая ему, что человек, стоящий на коленях, не заместитель директора, а смертный, едящий императорский рис, такой же, как эти люди, борющиеся за выживание.
После вечности, бородатый мужчина шагнул вперед, мозолистые руки подняли Чжао Ханя. Его голос надломился: "Господин, мы… не вас проклинаем. Эти годы войны…" Его большой палец коснулся обугленного стебля пшеницы, все еще зажатого в руке старухи. "Когда волки и драконы сражаются, муравьев под ними топчут."
Чжао Хань сжал огрубевшие от работы руки мужчины, его голос был серьезным, как храмовые колокола. "Этот скромный чиновник понимает. Когда это дело завершится, я лично подам прошение Императору о налоговых льготах и политике восстановления. Я прошу только вашего доверия."
Когда толпа рассеялась, как осенние листья перед ветром, Чжао вернулся в свою карету со свинцовыми конечностями. Пейзаж проносился мимо его окна – скелетообразные деревья, цепляющиеся за оловянное небо, столбы дыма, окрашивающие северные горизонты. Он знал, что впереди дорога таит не только тайну огня; она требовала восстановления разорванных нитей между троном и народом.
Колеса кареты скрипели, как старые ученые. Большой палец Чжао провел по недавно приобретенной печати заместителя директора на поясе, ее ледяной нефрит прокусывал парчу. Где-то за этими обледенелыми полями ждали опаленные огнем ворота Пинчэна, а также ответы, которые могли гореть ярче самого пламени.
Карета резко подпрыгнула у окраины Пинчэна. Когда Чжао Хань отдернул занавеску кареты, едкий запах гари и гнилой земли ударил по его чувствам. Его зрачки сузились – некогда внушительные городские стены теперь стояли как сломанные ребра, дым, питаемый углями, вился из каменных щелей, как гной из гниющей раны титана. Над руинами обугленные остатки знамени Вэй развевались на осеннем ветру, как скорбные призраки.
"Мой господин, городские ворота." Хриплый голос капитана стражи прервал тишину, когда он указал на искривленную железную решетку. То, что должно было быть внушительным барьером, теперь напоминало металлолом, изгрызенный колоссальными челюстями, его скрученные остатки были втиснуты по диагонали в разрушающиеся валы. Когда их карета медленно проезжала, колеса хрустели по обломкам – скрежещущие стоны черепичных осколков и сломанных кирпичей поднимались, как предсмертный плач умирающего города под их весом.
Колеса кареты остановились, когда Чжао Сюэ крепче сжала рукав отца. Сквозь дрейфующий пепел, скелетообразные остатки торговых лавок и домов торчали, как почерневшие зубы, их обугленные балки все еще удерживали очаги пламени. Угли танцевали макабрический вальс с ветром, рождая новые огни там, где они касались мертвых.
"Отец…" Шепот Чжао Сюэ замер, когда ее взгляд упал на наполовину зарытую фигуру – обугленные конечности, свернувшиеся эмбрионом под обрушившейся черепицей. Ее ногти впились в шелковый рукав Чжао Ханя, пуская кровь, которую никто не заметил.
"Магистрат Чжао! Магистрат Чжао!" Из дыма появилась фигура, покрытая грязью, его некогда зеленые чиновничьи одежды теперь были цвета траура. Исполняющий обязанности магистрата Чжан Хэн споткнулся о обломки, его старые колени подогнулись, пока Чжао Хань не поймал его. "Этот скромный чиновник вел записи… схемы пожара… они не имеют смысла…"
Чжао Хань поддержал дрожащего мужчину, его ладонь оказалась испачкана пеплом и чем-то более темным. Позади них уцелевшая сторожевая башня застонала, когда пламя поглотило ее последний опорный луч. Где-то в руинах обугленная кукла ребенка смотрела в небо пуговичными глазами, ее фарфоровое лицо было расколото в постоянном крике.
"Магистрат Чжан, оставьте формальности." Взгляд Чжао Ханя скользнул по тлеющим руинам. "Что здесь на самом деле произошло?"
В смехе Чжан Хэна была горечь полыни. "Три дня и три ночи бушевал ад. Девять из десяти домов погибли. Зернохранилища, сокровищницы – все в пепел."Его испачканные чернилами пальцы дрожали. "Но хуже пламени…" Он наклонился ближе, понизив голос до шепота: "Говорят, это божественное возмездие. Наказание Будды."
Спина Чжао Ханя напряглась. "Наказание Будды? Объясни."
"Все храмы уцелели нетронутыми." Старый чиновник указал на далекие золотые крыши, сияющие сквозь дым. "Пока простолюдины голодают в пепле, храмовые дворы задыхаются от дыма благовоний. Люди верят, что мы оскорбили небеса." Его слезящиеся глаза впились в Чжао. "Но я видел огненные узоры – пламя двигалось против ветра. Это не было деянием бога."
Мучительный вопль женщины прорезал дымный воздух. Горло Чжао Ханя сжалось, когда он опустился на колени рядом с ней, его официальные сапоги утопали в пепле, который все еще излучал остаточное тепло. Ребенок на ее руках лежал с восковым лицом, крошечные пальчики свернулись, как обугленные бутоны роз.
"Старшая сестра", начал он, но покрытая грязью рука женщины с удивительной силой сжала его запястье.
"Скажи нам, какой грех мы совершили!" Ее потрескавшиеся губы дрожали, глаза отражали адское свечение все еще тлеющих руин. "Почему Будда наказывает голодных, пока храмовые амбары переполнены?"
Чжан Хэн сделал неудачное движение, чтобы вмешаться. Чжао Сюэ молча предложил их последний бурдюк с водой, но тонкая, как ветка, рука женщины отмахнулась от него, и этот жест заставил угли закружиться, как проклятые души.
Северные ветры несли искры по выжженной земле – метель багровых снежинок. Чжао Хань смотрел на веки мертвого ребенка, нежные, как рисовая бумага, и не находил ответов в пепле.
Чжао Хань встретил опустошенный взгляд женщины, вина и ярость бурлили, как расплавленное железо, в его груди. Вина за то, что как имперский чиновник, он не смог оказать своевременную помощь; ярость за то, что кто-то использовал суеверия, чтобы манипулировать сердцами, пока люди голодали.
"Сестра", поклялся он, сжимая крошечную ручку ребенка, уже окоченевшую в смерти, "этот огонь был не небесным наказанием, а рукотворным актом злобы. Я вытащу правду на свет". Пепел закружился вокруг его клятвы. "Помощь зерном прибудет в течение нескольких дней. Вы переживете это".
В глазах женщины вспыхнул огонек надежды, прежде чем погаснуть. "Господин", прохрипела она, ее голос трещал, как сухой пергамент, "вы действительно собираетесь спасти нас? У нас даже нет крова…" Ее слова растворились в едком воздухе, поглощенные хором хныканья, доносившегося из руин вокруг них.
Взгляд Чжао Ханя скользнул по опустошению. Сквозь зазубренные зубы разрушенных стен он увидел их – призрачные фигуры в рваных лохмотьях, их плоть прилипла к костям, как расплавленный воск. Некоторые сидели на корточках в затененных углублениях, дрожа, как будто сама земля могла поглотить их. Другие копались в обломках скелетными пальцами, выискивая личинки жуков или полусгнившие корни. Запах отчаяния висел гуще пыли – живое существо, которое обволакивало язык и жгло легкие.
"Магистрат Чжан", Чжао Хань поднялся на ноги, пепел хрустел под его сапогами. Молодой чиновник, круживший у его локтя, вздрогнул, как воробей. "Соберите всех трудоспособных. Проведите перепись выживших. Отметьте любое строение, у которого еще есть крыша". Его рука в перчатке рассекла сернистый воздух в сторону разрушающихся городских ворот. "И отправьте гонцов в соседние префектуры – нам нужны поставки зерна, сколько они смогут выделить".
Пауза. Затем, тише: "Теперь покажите мне храм".
Горло Чжан Хэна дернулось. "Как прикажете, господин Чжао. Хотя…" Его взгляд метнулся к южному кварталу, где дым клубился, как мстительные духи. "Беженцы превратили святилище Будды в крысиное гнездо. Даже наши охранники не осмеливаются туда заходить после наступления темноты".
Невысказанное предупреждение повисло между ними – как храмовые балки теперь несли петли вместо молитвенных флагов, как отчаяние вырезало клыки в некогда благочестивых устах. Большой палец Чжао коснулся рукояти из акульей кожи на его поясе. "Тем более", сказал он, "чтобы увидеть, каких демонов они призвали".
Чжао Хань повел группу к храму, пепельно-серые следы отмечали их путь через руины. По пути изможденные крестьяне стояли на коленях, прижав лбы к потрескавшейся земле, сжимая сморщенные хурмы или горсти диких хризантем – подношения, более подходящие для могилы нищего, чем для святого места. Их потрескавшиеся губы шевелились в безмолвных мантрах, как будто одно лишь благочестие могло превратить увядшие лепестки в рисовые лепешки.
Киноварные ворота храма возвышались, как свежепролитая кровь, на фоне обугленного пейзажа, золотые черепичные крыши сияли непристойной роскошью. Изнутри доносилась наркотическая сладость сандалового благовония, его струйки обвивались вокруг резонирующего гула бронзового колокола – жестокая пародия на мир.Чжао остановился под десятиметровой статуей Майтрейи, чье позолоченное брюхо сотрясалось от безмолвного смеха. Глаза Будды, инкрустированные лазуритом, казалось, следили за ним. Что тебя питает? – подумал он, поглаживая большим пальцем кинжал, спрятанный в рукаве. Их молитвы или их отчаяние?
Они углубились в монастырь, пробираясь сквозь море верующих, толпившихся перед главным залом, локти летали, когда прихожане толкались, чтобы возложить благовония. Чжао Хань проложил себе путь сквозь толпу, его взгляд следователя осматривал архитектуру комплекса. Его внимание привлек методичный план храма – никаких соломенных карнизов или сараев, прижатых к стенам, центральные строения стояли изолированно, как шахматные фигуры. Удивительно, как все потенциальные источники топлива были убраны по периметру. Совпадение… или расчетливый замысел?
Магистрат Чжао, позвольте представить аббата Факуна. Чжан Хэн указал на пожилого монаха, чьи шафрановые одеяния, казалось, светились на фоне закопченного города за воротами.
Пожилой священнослужитель сложил натруженные ладони в приветствии. "Мир вам, магистрат. Наше скромное святилище удостоено вашей чести."
Чжао повторил жест, не отрывая взгляда. "Один вопрос тревожит меня, Достопочтенный. Когда пламя поглотило три городских квартала…" Его жест охватил нетронутые позолоченные крыши вокруг них. "Как монастырь остался невредимым?"
"Все явления возникают из причины и следствия." Голос аббата звучал с размеренным ритмом храмовых колоколов. "Возможно, Милосердный укрывает то, что остается чистым в этот век упадка." Его рукав задел резьбу лотоса, когда он говорил, кончики пальцев задержались на лепестках, не тронутых дымом.
Чжао Хань холодно усмехнулся. "Карма? Преподобный Мастер, знаете ли вы, что за стенами этого храма сотни людей умирают от голода и холода? Какие грехи они могли совершить, чтобы заслужить такие страдания?"
Аббат Факун долго молчал, прежде чем ответить, его голос был спокойным, но усталым. "Все страдания в этом мире проистекают из жадности, ненависти и заблуждения. Только через искреннюю преданность учениям Будды можно обрести освобождение."
Чжао Хань отказался от дальнейших споров и повернулся, чтобы уйти. Он знал, что от старого монаха мало полезной информации. Однако в глубине души он был уверен – этот храм, несомненно, был связан с великим пожаром еще невидимыми способами.
Выйдя из монастыря, он обнаружил, что над Пинчэном сгущаются сумерки. Умирающее солнце окрасило небо в кроваво-красный цвет, окутав разрушенный город мрачным багровым сиянием. Стоя на вершине городских стен, Чжао Хань осматривал выжженную землю внизу, его решимость закалялась, как сталь.
Несмотря на предстоящие препятствия, он раскроет правду – справедливость для жителей Пинчэна восторжествует. Даже если это будет означать противостояние могущественным. Даже если это будет стоить ему жизни.
Пронизывающий ветер нес мелкий пепел над разрушенными стенами, когда Чжао Хань брел по выжженной земле, каждый шаг был подобен хождению по разбитому хребту Пинчэна. Возле обрушившегося угла улицы группа детей сбилась под тем, что осталось от карниза крыши. Их скелетообразные тела были едва прикрыты рваными мешковинными одеяниями, но они сжимали грубо вырезанные деревянные фигурки Будды, бормоча молитвы потрескавшимися губами. Когда Чжао Хань приблизился, они разбежались, как испуганные зайцы, оставив лишь обрывки песнопений "Амитабха", висящие в пепельном ветре.
"Ваша честь, сюда." Голос Чжан Хэна раздался сзади, окрашенный осторожным почтением. Он провел Чжао Ханя в узкий переулок, где смрад разложения смешивался с приторным храмовым благовонием. У входа в проход на коленях стоял пожилой мужчина с пятнами крови на лбу, не обращая внимания на миску с мутной водой перед ним, бесконечно повторяя: "Милосердие Будды… милосердие Будды…"
Когда они завернули за угол, открылась поляна – то, что когда-то было оживленным рынком, теперь стало местом сбора буддийских преданных. Тысячи простолюдинов стояли на коленях или сидели рядами, держа в руках грубые подношения – некоторые сжимали дикие травы, другие – половину куска почерневшей лепешки. Их глаза, сияющие рвением и преданностью, были устремлены на великолепный золотой храм в центре.
"С тех пор, как случился пожар, так происходит каждый день," вздохнул Чжан Хэн. "Люди скорее будут голодать, чем пропустят свое паломничество сюда. Некоторые даже жертвуют храму свои последние крохи еды."
Несколько дней спустя, несмотря на усилия Чжао Ханя по оказанию помощи, ситуация только ухудшилась. Расстроенный, он сам вышел на улицы. Его брови нахмурились, когда его взгляд скользнул по толпе – женщина держала на руках плачущего, истощенного младенца, но, казалось, была глуха к его слабым крикам. Ее пальцы бессмысленно размазывали пепел по лбу, когда она бормотала: "Бодхисаттва защити нас,"Бодхисаттва защити нас…
Ворота храма стояли широко распахнутыми. Монахи с методичным спокойствием собирали подношения от людей, их лица украшали безмятежные, отработанные улыбки. Чжао Хань шагнул вперед, но был остановлен двумя фигурами в рясах.
"Почтенный благодетель, пожалуйста, остановитесь", – произнес один монах. "Эта священная земля не для праздных посетителей".
"Я Чжао Хань, недавно назначенный магистрат Пинчэна". Он показал свой официальный знак. "Я здесь, чтобы расследовать состояние храма после пожара".
Монахи обменялись взглядами и слегка поклонились. "Так это магистрат Чжао. Пожалуйста, подождите минутку, пока мы сообщим настоятелю".
Пока он ждал, Чжао Хань заметил груду совершенно новых деревянных ведер, сложенных в углу храма, все еще блестящих от влаги. Заинтригованный, он подошел ближе, чтобы осмотреть их, но тут появился Мастер Факонг в сопровождении нескольких монахов.
"Магистрат Чжао, могу я спросить, что привело вас сюда сегодня?" Мастер Факонг оставался таким же невозмутимым, как всегда.
"Мастер", – Чжао Хань указал на деревянные ведра в углу, – "эти ведра – они появились только после пожара, не так ли?"
Мастер Факонг улыбнулся. "У вас острый глаз, магистрат. Эти ведра были специально подготовлены храмом в качестве меры предосторожности против пожара. Благодаря им храм был спасен".
"О?" Чжао Хань поднял бровь. "Однако, насколько известно этому чиновнику, пожар в Пинчэне был сильным и быстро распространялся, превращая близлежащие здания в пепел. Как так получилось, что ни одна черепица этого храма не пострадала?"
Мастер Факонг сложил ладони вместе. "Все это по милости Будды".
Чжао Хань собирался возразить, когда из толпы раздался шум. Несколько крестьян подбежали, неся носилки, на которых лежал едва живой старик. "Мастер! Пожалуйста, спасите моего отца!" Молодой человек упал на колени, слезы текли по его лицу. "Мы не ели три дня, а мой отец, он…"
Мастер Факонг взглянул на старика и тихо вздохнул. "Жизнь и смерть предопределены. Было бы лучше, благодетель, подготовиться к уходу вашего отца".
"Мастер!" Молодой человек схватился за рясу Факонга. "Разве вы не говорили, что Будда милосерден? Пожалуйста, спасите моего отца!"
Мастер Факонг осторожно высвободил свою рясу и сказал: "Благодетель, время вашего отца пришло. Если он посвятил свое сердце Будде, он непременно переродится в лучшей жизни".
Чжао Хань больше не мог стоять в стороне. Он шагнул вперед и заявил: "Магистрат Чжан, немедленно выделите зерно из официального зернохранилища этому храму – этих людей нужно накормить в первую очередь!"
"Магистрат, вы не должны!" Выражение лица Мастера Факонга потемнело. "Запасы зернохранилища уже скудны. Если их распределить безрассудно, это может привести к катастрофе позже".
"А позволить людям голодать не приведет к катастрофе?" – отрезал Чжао Хань, сверля монаха взглядом. "Как магистрат Пинчэна, мой долг – ставить выживание людей на первое место".
Мастер Факонг замолчал, слегка покачав головой, в его глазах мелькнул холод – слишком слабый, чтобы большинство заметило.
Еда была быстро доставлена, но люди не бросились вперед. Они смотрели на провизию в своих руках, затем на храм, их глаза были полны колебаний. Наконец, молодой человек, который умолял ранее, первым встал на колени. "Магистрат, мы… мы не можем принять эту еду. Если Будда обидится…"
"Глупо!" – рявкнул Чжао Хань. "Наполнить желудки – вот что важнее всего! Вы будете стоять и смотреть, как ваши семьи голодают?"
"Вы не понимаете, Магистр," прошептал Чжан Хэн рядом с ним. "Монахи проповедуют, что недавний пожар был наказанием Небес для людей—что только искренняя преданность Будде может спасти их от дальнейших бедствий. Люди были… убеждены. Они боятся бросить вызов воле Будды и навлечь на себя еще больше несчастий."
Чжао Хань почувствовал, как волна беспомощности нахлынула на него, когда он смотрел на толпу людей, измученных голодом и страхом, его сердце было полно горя и негодования. В этот момент послышался звук спешных копыт. Стражник галопом подъехал на лошади, резко осадив ее перед Чжао Ханем. "Господин, мы получили известие из резиденции магистра—она тоже сгорела."
Чжао Хань на мгновение замер, затем горько рассмеялся. Казалось, кто-то не хотел, чтобы он должным образом расследовал это дело в Пинчэне. "Понятно," сказал он. "Давайте найдем место, где можно пока остановиться. Мы продолжим расследование завтра."
Ночь сгущалась, когда Чжао Хань стоял во временном дворе, глядя на мерцающие огни далекого храма. Они покачивались в темноте, как жуткие, наблюдающие глаза. Он знал, что столкнулся с чем-то гораздо большим, чем простой пожар—за всем этим скрывался обширный заговор, и храм вполне мог быть ключом к его разгадке.
Ночь в Пинчэне была подобна одеялу, пропитанному чернилами, удушающему израненный город в своих тяжелых объятиях. Чжао Хань лежал на жесткой гостевой кровати в храме, беспокойно ворочаясь. Снаружи осенний ветер касался медных колокольчиков, висящих под карнизами, их слабый звон шептал городские тайны в темноту.
"Отец, ты еще не спишь?" Чжао Сюэ тихонько толкнула дверь, держа в руке масляную лампу. Тусклый свет придавал ее лицу бледность, ее глаза были полны беспокойства.
Чжао Хань сел и взял предложенную ею чашку чая, сделав глоток. "Не могу уснуть. Этот храм может казаться мирным на первый взгляд, но есть подводное течение—что-то в нем не так."
Как только он это сказал, снаружи послышались торопливые шаги. "Господин! Господин!" Стражник срочно позвал из-за двери. "Мы нашли что-то необычное за городом—это похоже на подземную камеру!"
Чжао Хань тут же встал, накинув верхнюю одежду. "Пойдем. Отведи меня туда."
С фонарями в руках группа пробиралась через обломки и пепел, устилавшие землю, направляясь за городские стены. Лунный свет разливался, как вода, по выжженной земле, придавая жуткое свечение и без того зловещей сцене. Пройдя примерно полчаса, они прибыли на участок пустоши. Дикая трава росла спутанными клочьями, и несколько засохших деревьев криво стояли, их узловатые тени растягивались по земле в бледном свете.
"Господин, прямо здесь," стражник указал на слегка просевшую часть земли. "Мы наткнулись на это случайно—почва здесь выглядит иначе, чем остальная."
Чжао Хань присел, чтобы рассмотреть поближе. Действительно, земля здесь была темнее по цвету и имела признаки того, что ее тревожили. "Выкопайте это," приказал он без колебаний.
Солдаты взяли мотыги и начали копать. По мере того, как земля постепенно расчищалась, медленно показался вход, вымощенный плитами из голубого камня. Чжао Хань шагнул вперед и с усилием отодвинул тяжелую плиту—вырвался влажный, затхлый запах.
"Будьте осторожны—это может быть ловушка," предупредил он. Несколько стражников, с фонарями в руках, осторожно спустились по каменным ступеням. Внизу лежал длинный туннель, в стенах которого были встроены масляные лампы. Стражники зажгли их одну за другой, и тусклый свет осветил проход впереди.
Туннель извивался и поворачивал, его назначение было неизвестно. Чжао Хань и его люди продвигались вперед, их шаги гулко отдавались в пустом проходе. Пройдя примерно столько времени, сколько требуется для сгорания палочки благовоний, впереди показалась каменная дверь. Она была плотно закрыта, украшена замысловатой резьбой и имела углубление в центре—явно требовался ключ, чтобы ее открыть.
"Осмотрите территорию."""""Ищите механизм," приказал Чжао Хань. Группа начала осматривать окрестности, пока, наконец, охранник не заметил выступающий камень в углу. При легком нажатии раздался резкий щелчок, и каменная дверь медленно распахнулась.
Увиденное внутри ошеломило всех. Обширная камера была завалена золотыми слитками и серебряными слитками, их поверхности ослепительно сверкали под светом фонарей. Стопки золота были выше человеческого роста, а серебряные слитки аккуратно уложены в деревянные ящики. Драгоценные свитки каллиграфии, картины и украшения украшали стены.
"Это… это практически сокровищница," ахнула Чжао Сюэ в изумлении.
Чжао Хань нахмурился, на мгновение погрузившись в размышления. "Этот клад золота и серебра намного превосходит то, что могла бы иметь любая обычная семья. Почему он спрятан здесь? И какая связь у него с пожаром в Пинчэне?"
Он шагнул вперед, подняв золотой слиток, чтобы внимательно его рассмотреть. На металле были выбиты иероглифы "Тайпин Чжэньцзюнь" – эпоха правления императора Тайу. "Они, должно быть, из императорских хранилищ," пробормотал он, ощущая тяжесть истории в своей ладони.
Внезапный крик охранника пронзил тишину камеры. "Ваше превосходительство! Здесь запечатанное письмо!"
Чжао Хань взял письмо и развернул его, его выражение лица мгновенно потемнело. Почерк был безошибочно знаком – почерк Цуй Хао. В письме говорилось:
"Золото спрятано в подземном хранилище Пинчэна. Заберите его, когда придет время для реконструкции. Помните – это дело должно оставаться в секрете любой ценой."
"Значит, здесь что-то еще," пробормотал Чжао Хань, передавая письмо своей дочери. "Почему Цуй Хао спрятал такое огромное состояние здесь? И почему он скрывал это от императора?"
Чжао Сюэ изучала письмо, ее брови нахмурились от замешательства. "Отец," медленно сказала она, "ты думаешь, это может быть связано с Великим пожаром в Пинчэне? Мог ли кто-то намеренно устроить пожар… чтобы скрыть этот секрет?"
Чжао Хань мрачно кивнул. "Более чем вероятно. Похоже, мы наткнулись на заговор куда более масштабный, чем мы предполагали." Его пальцы рассеянно водили по краю золотого слитка. "Этот клад… вполне может стать ключом к разгадке правды о пожаре."
Чжао Хань повернулся к стражникам, его голос прорезал сырой подземный воздух, как клинок. "Немедленно опечатайте эту камеру—никто не войдет без моего прямого приказа." Его рука бессознательно сжалась вокруг слитка. "На рассвете я отправлю доклад Его Величеству с подробным описанием нашего открытия."
Когда они вышли из хранилища, бледные пальцы рассвета уже тянулись по горизонту. Чжао Хань изучал сумеречное небо цвета синяка, его нутро сжималось от беспокойства. Этот золотой клад был лишь первой нитью, которую он вытянул из гобелена теней—и он с холодной уверенностью знал, что узор, который он раскрывал, запутает весь двор.