Средневековая Москва
- -
- 100%
- +
С этого момента Церковь и государство общими усилиями поднимали в России дело книгопечатания. И почти на каждую книгу (за редкими исключениями), выходившую в Москве с середины XVI века по конец XVII, глава Церкви давал благословение. Притом благословение это получали только те печатные издания, которые прошли неформальный (порой очень придирчивый) церковный контроль, были вычитаны и выправлены учеными представителями духовенства. А править иногда приходилось многое…
Прежде всего отыскали мастеров: Ивана Федорова сына – дьякона церкви Николы Гостунского, стоявшей в Московском Кремле, и его «клеврета» (помощника) Петра Тимофеева сына Мстиславца, которые, как уже говорилось выше, переняли ремесло от итальянцев. Стоит уточнить: Федоров и Тимофеев – вовсе не фамилии, это всего лишь патронимы, то есть почтительное упоминание имени отца. В сущности, Иван Федоров был Иваном Федоровичем, а Петр Тимофеев Мстиславец – Петром Тимофеевичем, приехавшим из города Мстиславля, расположенного на землях Литовской Руси. Что же касается происхождения его старшего товарища, то оно раскрывается в послесловии к Псалтыри, отпечатанной в Заблудове (на территории Литовской Руси) гораздо позднее, уже в 1570-м. Здесь первопечатник Ивана Грозного называет себя «Иван Федорович Москвитин». Иначе говоря, он родился в Московском государстве – России.
Затем началось строительство особой палаты для книгопечатного дела и обеспечение ее всем необходимым: «И тако повелением благочестиваго царя и великаго князя Ивана Васильевича всея Русии и благословением преосвященнаго Макария митрополита начаша изыскивати мастерства печатных книг в лето 61-е осмыя тысящи. В 30-е лето государьства его благоверный же царь повеле устроити дом от своея царская казны, иде же печатному делу строитися. И нещадно даяше от своих царских сокровищ делателем Николы чюдотворца Гостунского диакону Ивану Федорову да Петру Тимофееву Мстиславцу на составление печатному делу и к их упокоению дондеже и на совершение дело их изыде».
Дата, приведенная, как было в обычае до Петра I, от Сотворения мира, при переводе в современное летосчисление (от Рождества Христова) дает противоречивую картину. 7061 год от Сотворения мира выпадает на последние четыре месяца 1552-го или же на первые восемь месяцев 1553 года. А 30-й год правления Ивана IV – это 1563-й. Похоже на то, что составители источника слили в одно событие два разных факта, и на этом ниже придется остановиться особо.
Далее читаем: «И первое начата печатати сия святыя книги деяния апостольска и послания соборная и святаго апостола Павла послания в лето 7071 априля в 19 на память преподобнаго отца Иоана Палеврета, сиречь ветхия лавры, совершени же быша в лето 7072 марта в 1 день, при архиепископе Афанасие митрополите всея Росия в первое лето святительства его в славу всемогущия и живоначалныя троица отца и сына и святаго духа. Аминь». Здесь две даты прочитываются без проблем: 19 апреля 7071 года от Сотворения мира выпадает на 1563 год, а 1 марта 7072 года – на 1564-й. До того времени, когда вышла первая книга Московского печатного двора, митрополит Макарий, один из зачинателей книгопечатания, не дожил. На московской кафедре его сменил митрополит Афанасий, бывший царский духовник.
А теперь стоит вернуться к 1553 году – эта дата вовсе не представляет собой какого-то «фальстарта», ошибки или заблуждения. Составитель «Сказания» проговаривается: прежде создания царско-митрополичьей «штаньбы» некие печатники (автор в недоумении: то ли те же Иван Федоров и Петр Тимофеев Мстиславец, то ли еще кто-то, ему неведомо) «малыми… и неискусными начертаниями печатываху книги», а потом два царевых избранника получили науку «от фряг» и сделались в своем деле совершенны.
И действительно, как уже говорилось выше, до Московского печатного двора где-то в России существовала иная типография.
О месторасположении первого здания Московского печатного двора сообщает немец-опричник Генрих Штаден, служивший тогда Ивану IV. По его словам, Печатный двор стоял неподалеку от Никольских ворот Кремля: «Затем идут другие, Никольские ворота из Кремля в город. Городские и кремлевские стены выстроены все из красного обожженного кирпича и по всему кругу снабжены бойницами. Ворота эти двойные. Во рву под стенами находились львы: их прислала великому князю английская королева. У этих же ворот стоял слон, прибывший из Аравии. Дальше общий судный двор, или Земский двор, и цейхгауз; за ним друкарня, или Печатный двор».
А вот где располагалась печатня, предшествовавшая этому знаменитому предприятию, определить невозможно.
Подавляющее большинство специалистов являются сторонниками того, что первая российская печатня находилась в Москве. Некоторые исследователи связывают ее устроение с политической и просветительской деятельностью большого вельможи Алексея Адашева и особенно его соратника, священника Сильвестра (имевшего на протяжении многих лет сильное влияние на царя Ивана IV). Называют в связи с появлением печатного дела в России также сына Сильвестра, книжника Анфима. Иные историки «размещают» древнейшую печатню на митрополичьем дворе или при кремлевском храме Николы Гостунского. Но все это теории, их ни доказать с подобающей твердостью, ни отвергнуть вчистую невозможно.
Иные историки ранней печати уверены: типографию завели прежде всего в Казани. В 1552 году, как раз накануне появления первой печатни, государь Иван Васильевич во главе православного воинства взял Казань, присоединил землю Казанскую к России и освободил десятки тысяч русских православных пленников, томившихся там в рабстве. Конечно, христианское просвещение новообретенной земли, где доселе господствовал ислам, требовало колоссального количества богослужебных, агиографических книг, текстов Священного Писания, христианской полемической литературы. Но прежде всего – именно книг литургических. И вроде бы логично открыть в Казани типографию, которая послужит этой благородной цели. Везти книги из Москвы – долго, дорого, да и в самой Москве они нужны. Но упоминаний об открытии в Казани типографии в письменных источниках нет.
Твердо известно вот что: позднее, при митрополите Казанском Гермогене (на митрополичьей кафедре с 1589 по 1606 год), в Казани типография работала. Гермоген активно пользовался услугами печатников. Например, вышла в свет как минимум двумя изданиями созданная им служба Казанской иконы Божией Матери. Любопытно, что шрифт, которым она отпечатана, имеет явное сходство со шрифтом одного из дофедоровских изданий без выходных данных – «Триоди цветной»[8].
Неясно, то ли казанская печатня возникла после того, как Москва обзавелась большим и благоустроенным Печатным двором и смогла «поделиться» оборудованием, то ли, напротив, первой родилась типография на территории Казани. Как уже говорилось выше, последнее выглядит не столь уж невозможным делом: «крещаемая» область требовала сотни и тысячи церковных книг, прежде всего богослужебных; отчего же не решить эту проблему, основав типографию? Россия знает несколько изданий без выходных данных (так называемых анонимных). Речь о них пойдет ниже. Коротко говоря, все они относятся к 1550-м или 1560-м годам. Казанские книжки печатались тем же шрифтом, что и некоторые из анонимных. Кроме того, по документам 1560-х годов твердо установлено, что анонимные издания – Евангелия и Псалтыри – использовались русским духовенством на Казанской земле.
Так где же располагалась анонимная типография – в Москве или Казани? И кто ее основал? Нет четкого ответа на эти вопросы. Версия, провозглашающая, что русские первопечатники Ивана Грозного и митрополита Макария открыли свое дело в Казани, всего лишь гипотеза. И ее невозможно ни до конца подтвердить, ни до конца опровергнуть: не хватает сведений. К настоящему моменту она не устраивает почти всех историков ранней печати в России, но все еще не отвергнута окончательно.
Другие, менее популярные предположения относительно того, где располагалась первая российская типография, таковы: в Троице-Сергиевом монастыре; где-то во владениях митрополита Московского (в Москве или под Москвой). За ними стоит совсем уж малое число специалистов.
Теперь стоит поговорить об упомянутых выше без вы ходных, или, иначе, анонимных изданиях середины XVI столетия.
От анонимной печатни (московской ли, казанской ли, бог весть) до наших дней дошли экземпляры семи изданий. Вот их список:
1. «Триодь постная» (два издания);
2. «Триодь цветная»;
3. Узкошрифтное Евангелие;
4. Среднешрифтное Евангелие;
5. Широкошрифтное Евангелие;
6. Псалтырь среднешрифтная;
7. Псалтырь учебная широкошрифтная.
То, что безвыходные издания создавались в печатне, существование которой предшествовало Московскому печатному двору времен Ивана Федорова, видно по вкладным записям, сделанным на их страницах владельцами от руки в середине XVI столетия. В целом ряде случаев они имеют хорошо читаемую дату, и эта дата относится к периоду конца 1550-х – начала 1560-х годов, то есть раньше 1563 года.
Идут споры: точно ли первыми были изданы «Триоди»? Некоторые специалисты полагают, что им предшествовала печать узкошрифтного Евангелия. Но совершенно ясно, что именно эти три издания (не важно, в какой последовательности увидевшие свет) являлись первым опытом российских печатников, поскольку качество их исполнения – наиболее грубое и примитивное. Это был, вероятно, тот самый «первый блин», который «комом». Как видно, работая над этими книгами, мастера еще далеко не освоили всех приемов ремесла.
Четыре более поздние книги (два Евангелия и две Псалтыри) уже демонстрируют отличное качество. В укор умельцам, их создававшим, можно поставить лишь отсутствие выключки строк, что делало край текста неровным; с другой стороны, нельзя исключить и того, что типографы не гнались за выключкой строк, поскольку сознательно имитировали привычный им рукописный текст. В остальном они были столь же хороши в своем деле, как и работники Печатного двора более поздних десятилетий. Более того, по анонимным изданиям видна готовность русских мастеров книгопечатного дела экспериментировать, находить новые, неожиданные технические решения, которые до них никем нигде не применялись.
По документам 1556 года известны имена двух работников анонимной типографии. Оба они – новгородцы. Их имена: Маруша Нефедьев (его называют «мастером печатных книг», но неизвестно, он ли возглавлял печатню) и Васюк Никифоров (о нем говорится, что он «умеет резати резь всякую»).
Участвовал ли Иван Федоров в работе этой первоначальной типографии? Специалисты говорят: весьма возможно. Ведь в свое время он использует приемы книгопечатания, разработанные в анонимной печатне. По словам историка ранней печати Е. Л. Немировского, возможно, что сам Федоров и был «…изобретателем этих приемов или части из них. Он применяет метод набора с „перекрещиванием строк“, который до него использовался только в первой московской типографии. Лишь работая в ней, Иван Федоров мог освоить метод орнаментального слепого тиснения…»[9]. По свидетельству современника, Симона Будного, Иван Федоров занимался подготовкой к печати Евангелия. Но наука по сию пору не знает издания какого-либо Евангелия, вышедшего из печати в XVI веке за подписью Ивана Федорова. Следовательно, он готовил издание одного из анонимных Евангелий, вышедших между 1553 и 1564 годами, а может быть, и всех трех.
Итак, еще до того, как открылся Печатный двор, возглавленный Иваном Федоровым, Россия уже знала книгопечатание.
Почему же именно первопечатник Иван Федоров столь важен для истории просвещения в России? Почему именно его имя стало великим живым символом русского стремления к знаниям, к интеллектуальному и духовному совершенствованию через книгу? Здесь нет никакой исторической несправедливости. Иван Федоров – поистине великая ступень в истории отечественного книгопечатания, а вместе с тем и отечественного просвещения. Именно при нем производство книг в России обрело черты регулярного, хорошо организованного процесса. Именно при нем печатные издания начинают содержать четко сформулированные выходные данные.
Глава 3
Иван Федоров и его соратники
До того как Иван Федоров издал первую датированную книгу, он служил дьяконом-бельцом в храме Николы Гостунского. Эта церковь располагалась в Кремле, на Ивановской площади, неподалеку от Фроловской (ныне Спасской) башни. История ее уходит корнями в XV столетие. Изначально она была деревянной. В камне здание храма уже на заре XVI века повелел отстроить великий князь Московский Василий III. Здесь бережно хранили большую святыню: чудотворную икону святителя Николая Мирликийского. Храм не сохранился до наших дней: его разобрали в 1817 году из-за «обветшалости».
Священнослужители Николо-Гостунской церкви пребывали, что называется, «на глазах» у митрополита Московского и государя. Либо Ивана Федорова призвали к служению в этом месте, зная о его «книжности» и предполагая ее использовать (а митрополит Макарий, занимавший кафедру в 1542–1563 годах, прославился своими масштабными работами в просветительской сфере), либо он проявил себя так, что его ученость стала известна высокому духовному начальству.
В книгах и статьях по истории русского книгопечатания имя Ивана Федорова время от времени связывают то с полемикой, развернувшейся в Церкви в связи с борьбой против еретичества, особенно энергичной на протяжении середины XVI века, то с книжными проектами Сильвестра и Анфима, то с просветительскими трудами митрополита Макария, например, с созданием колоссальных Четьих-Миней. Проблема тут общая. Для того чтобы наверняка сказать: да, Иван Федоров в чем-либо из перечисленного участвовал, прилагал свои знания, проявлял способности к интеллектуальной работе, – не хватает свидетельств в источниках. А гадать на кофейной гуще – скверное занятия и для историка, и для христианина.
Остается лишь, пожав плечами, сказать: «Может быть».
Переход Ивана Федорова из духовенства в печатники объясняется, скорее всего, тем, что он овдовел. В Московском царстве не раз и не два «вдового попа» или «вдового дьякона», известного обширными познаниями, переводили из храма, где он более не мог участвовать в богослужениях, на Печатный двор.
В 1564 году Федоров выпустил первую российскую печатную книгу, имевшую точное указание места и времени издания, – «Апостол». Это поистине историческое событие.
Работы начались 19 апреля 1563 года, а завершились 1 марта 1564-го, это известно из послесловия к книге. Соответствующий фрагмент, думается, стоит воспроизвести здесь полностью: «Начаша печатати сия святыя книги „Деяния апостольска“ и послания соборная и святого апостола Павла послания в лето 7071 (1563) априля в 19, на память преподобного отца Иоана Палеврета, сиречь Ветхия лавры. Совершени же быша в лето 7062 марта в 1 день, при архиепископе Афанасие митрополите всея Россия, в первое лето святительства его во славу всемогущия и живоначальныя Троица, Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь».
«Апостол» – название условное, бытовое. Правильное название дано в процитированном послесловии, и из него ясно, что речь идет о части Священного Писания, идущей в нем после четырех Евангелий Нового Завета.
Но здесь необходим комментарий.
Книга должна была выполнять две функции. Первая вполне ясна современному читателю: знакомить жителей Московского царства с текстом «Деяний святых апостолов» и апостольских посланий. Иными словами, это была задача, лежащая в сфере духовного просвещения. Но имелась и другая, органичная для русского Средневековья. «Апостол» был предназначен для использования в богослужебной практике. Причем материал в нем был организован так, чтобы доставить полную ясность даже малограмотному священнику.
Итак, в книгу вошли:
– список чудес святых апостолов, рассказы о которых приводятся в «Деяниях»;
– оглавление «Деяний»;
– список семи соборных посланий святых апостолов и четырнадцати посланий святого апостола Павла;
– пространное описание содержания всей книги «Деяния святых апостолов»;
– список двенадцати старших апостолов с упоминанием изменений, сделанных после предательства Иуды, а также причисления к апостолам святого Павла;
– список семи перводьяконов;
– сама книга «Деяния святых апостолов» с разметкой для использования в богослужениях по дням, начиная со Светлой седмицы;
– апостольские послания, перед каждым из которых – краткий пересказ содержания, внутри каждого из них – указания для использования в богослужениях;
– молитвословия Светлой седмицы;
– подробная, в ряде случаев табличная роспись фрагментов «Деяний святых апостолов» по дням их использования в богослужебной практике; «Соборник 12 месяцом: сказание коемуждо апостолу и избранным святым и праздником на литургию»;
– послесловие, повествующее о создании печатни по воле царя и по благословению митрополита, а также о создании самой книги «Апостол». Именно здесь приводятся даты начала и завершения работы над ней.
Совершенно ясно, что «Апостол» не только должен был утвердить норму, то есть унифицированный текст, избавляющий духовенство и мирян от разноголосицы рукописных копий, каждая из которых по-своему вносила вклад в накопление грамматических и смысловых ошибок в текстах Священного Писания; нет, тут видна еще одна, не менее важная цель. «Апостол» должен был также способствовать унификации богослужения, страдающего от уродливых наростов региональных обычаев и традиций. Эпоха святого митрополита Макария, великого книжника и просветителя, действительно отмечена стремлением к литургической унификации. Как Московское царство постепенно избавлялось от многоразличных следов удельной эпохи, то есть политической раздробленности, так и Русская церковь проводила политику централизации иного рода: духовная иерархия во главе с Макарием стремилась разделить местные «старины» на полезные и вредные. Полезные распространялись во всей Церкви, «от Москвы до самых до окраин». К их числу относится, например, общероссийская канонизация многих местночтимых святых. Вредные истреблялись: им не давали пространства для жизни в дальних углах страны, где они спокойно существовали прежде. И твердый курс на унификацию богослужений, пантеона святых, литургических и молитвенных текстов, применение церковного права – все это всерьез и по-настоящему началось при святителе Макарии. Совокупность всех перечисленных действий составляла суть политики Церкви, рассчитанной на очень длительный срок[10].
Авторы коллективного исследования по истории Московского печатного двора выразили свое мнение на сей счет даже жестче: «Типы богослужебных книг, количество и названия книг так называемого церковного круга, которые не просто были необходимы для осуществления в Церкви богослужения, но и обеспечивали его полноту и правильность, сложились окончательно фактически только в результате редакторской и издательской деятельности Московского печатного двора»[11]. Преувеличение? Возможно. Но если и так, то лишь отчасти. В целом же тенденция была именно такова: премудрые книжники совместно с искусными печатниками «причесывают» русскую литературу церковного круга.
В этом смысле Иван Федоров последовательно выполнял волю митрополита Макария и был ему умным, верным, просвещенным слугой.
С полиграфической точки зрения «Апостол» был выполнен великолепно: крупный шрифт, выверенное сочетание киноварных и черных буквиц, отличная аккуратность работы, превосходная миниатюра (фронтиспис с графическим изображением апостола Луки за работой над «Деяниями святых апостолов», в некоторых деталях близким немецкой книжной гравюре середины XVI века), а также без малого пять десятков заставок старопечатного стиля. Этот стиль, состоящий из изысканного сочетания растительных элементов (резных листьев, шишек, цветков, среди которых иногда попадается изящный кувшинчик), был плодом творческой переработки западноевропейского материала (миниатюр, гравюр, литер в алфавитах), произведенной русскими книжными художниками на протяжении нескольких поколений. «Апостол» Ивана Федорова должен был считаться у русских современников роскошно иллюстрированной книгой.
Работа Ивана Федорова в Москве в роли мастера «книгопечатного дела» отнюдь не завершилась изданием знаменитого «Апостола». Летом-осенью 1565 года он дважды издает небольшую, но крайне нужную в церковном обиходе книжечку «Часовник». Поскольку два издания сильно различаются, некоторые специалисты говорят о том, что скорее вышло две разные книги одного наименования.
В послесловии к «Часовнику» Иван Федоров с большой эмоциональной силой выражает свое отношение к великому делу духовного просвещения: «Всемогущаго невидимаго Бога силою, действом же и хотением, милость словом же его в Дусе излияся во все роды человеча, да просветит тех разум силою божественою по богатьству славы своея и утвердит в любви вкоренени и основани в разуме и во всяком чювствии со отложением злых деяний и восприятием духовных плодов во славу и похвалу своего Божества».
Не случайно именно «Часовник» оказался отмечен словом о просвещении. Эта небольшая и относительно недорогая книжица нередко использовалась, помимо богослужебных нужд, еще и как учебное пособие для детей. Соответственно, «Часовники» очень быстро приходили в негодность: заляпывались воском, грязнились, распадались на отдельные листки. Но пока в России не появились печатные «Азбуки» (а это уже XVII столетие), именно эти невзрачные книжки давали сотням, если не тысячам детей возможность обрести грамотность.
Около 1566 года московские типографские мастера, видимо, по поручению правительства переселились на территорию Речи Посполитой, чтобы нести духовное просвещение многочисленным православным общинам. Отъезд их из Москвы автор этих строк вслед за историком Е. Л. Немировским датирует периодом между последними двумя месяцами 1565 года и летом 1566-го. Именно тогда между Иваном IV и Сигизмундом Августом[12] велись переговоры, а боевые действия, шедшие между двумя державами с 1561 года, надолго прервались. Но впоследствии, притом довольно быстро, война все же возобновится. А в конце 1565 года, как минимум до последних чисел октября, Иван Федоров еще оставался в Москве и занимался печатью второго «Часовника».
Не желая прослыть «агентом Москвы», Иван Федоров впоследствии утверждал, что в Москве подвергся незаслуженным гонениям, даже обвинениям в еретичестве. Эти его заявления хорошо известны по послесловию к «Апостолу», изданному Федоровым во Львове (1574). Вот точная цитата: «…Сия же убо не туне начахповедати вам, но презелнаго ради озлобления, часто случающегося нам – не от самого государя, но от многих начальник и с[вя]щенноначалник и учитель, которые на нас, зависти ради, многия ереси умышляли, хотячи благое во зло превратити и Божие дело вконец погубити, якоже обычай есть злонравных и ненаучоных и неискусных в разуме человек. Ниже грамотическия хитрости навыкше, ниже духовнаго разума исполнении бывше, но туне и всуе слово зло принесоша, такова бо зависть и ненависть, сама себе наветующи неразумием, како ходит и о чем утверждается. Сия убо нас от земля и отечества и от рода нашего изгна и во ины страны незнаемы пресели. Егда же оттуду семо преидохом и по благодати Богоначалного Иисуса Христа Господа нашего, хотящаго судити вселеннейво правду, восприяшя нас любезно благочестивый государь Жикгимонт Август, кроль польский и великий князь литовский…»
Но это могло быть и даже, скорее всего, было частью своего рода «легенды»: вынуждены бежать, натерпелись от злых непросвещенных начальников, жертвы московских варварских порядков и т. п.
Проезд через «литовский рубеж» столь крупной фигуры, да еще с подводами, груженными типографским оборудованием (известно, что часть оборудования, использовавшегося в Москве, видимо матрицы или пунсоны, Иван Федоров применял и в Литве), а также тяжелыми книгами[13], вряд ли мог пройти незаметно, «по-партизански». Да и типография, им оставленная в российской столице, не была разорена или сожжена, а продолжала функционировать. Твердо известно, что впоследствии там использовались шрифты времен Ивана Федорова. Вероятнее, конечно, другое: первопечатники двигались не вопреки запрету московских властей, а по их прямому распоряжению. Отсюда почтительное – даже в «легенде» – отношение к царю Ивану Васильевичу. В 1573 году, когда началась подготовка львовского «Апостола» к печати, Речь Посполитая переживала бескоролевье: Сигизмунд Август уже лежал в гробу, а Генрих Валуа еще не занял престол. В 1574 году, когда «Апостол» выходил из печати, Валуа уже пребывал на престоле, но выглядел там как залетная птица: побудет недолго и вспорхнет, чтобы вернуться во Францию. Иным же претендентом на трон являлся в ту пору сам русский царь Иван IV, поэтому Иван Федоров не мог злословить о государе, подрывая его репутацию в условиях, когда избрание еще возможно.
Другое дело некие обезличенные «начальники»: по их поводу можно браниться сколько угодно, ибо непросвещенное начальство было, есть и будет везде и всегда, как дождь или зной. Ругать его – все равно что ругать непогоду: все понимают, никто не обижен.