Кандидат в чемпионы породы

Вернулись к почте. Там, прислонясь к дверям переговорной, нервно курил молодой белобрысый низенький морячок с золотыми загогулинами на рукавах форменки и напряженно прислушивался, не раздастся ли голос, приглашающий в телефонные кабины.

– Скажите, пожалуйста, товарищ капитан, – спросил Митька, – вы давно тут ждете?

– Полтора часа, и я еще не капитан, – расстроенно сказал морячок.

– А вы не видели – здесь была привязана собака?

– Рыжий кобель?

– Рыжий!

– Видал, видал… – сказал морячок и бросился от них в зальчик переговорной, потому что из динамика раздалось:

Великий Устюг – Удалову, вторая кабина! Великий Устюг – Удалову, вторая кабина!» Он юркнул в дверь с огромной цифрой «два», поднял трубку и почти сразу нервно застучал по рычажкам телефона, а потом высунулся из двери и, не выпуская трубки из руки, чуть не плача, выкрикнул: «Не слышно же ничего!»

Тогда в динамике прогудело: «Великий Устюг, перейдите в третью кабину». Морячок рыбкой выскочил из одной двери и нырнул в соседнюю, и, как только застучал по рычажкам, в динамике раздалось: «Великий Устюг, вызываемая не явилась, подойдите к дежурной… Великий Устюг, подойдите к окошечку». И морячок громко стал упрашивать окошечко все-таки соединить его еще раз – ну хоть еще через полчаса, и вот сейчас же непременно предупредить Великий Устюг, что он будет ждать и не уйдет. Потом он подошел к двери, вытащил длинненькую золотого цвета заграничную коробочку – таких никогда не выставляли на витрине в табачном ларьке на углу, – горестно в ней пошарил, вытянул сигарету с синеватым фильтром и тяжко вздохнул:

– Последняя…

Данила, понимая, что моряку не до них и не до собаки, все-таки пробормотал:

– Товарищ капитан, так вы видели?

– Видал, видал…

– В зеленой рубашке? Который увел?

– Кажется, – неуверенно сказал моряк. – А наверняка не знаю. Я запомнил, что он в джинсах был. Он наклонился, когда кобеля отвязывал… Да никакие это не джинсы. Дешевка. Ярлычок-то сзади индийский: «Милтон».

– А как он выглядел? – спросил Эдик.

– Сзади? Крупный. А вообще-то я не приглядывался. Но крупный. Тут как раз крикнули: «Великие Луки, подойдите!» – я ослышался и побежал, а это не меня.

– И вы не видели, куда он повел собаку? – прошептал Митька.

– Почему не видел? Видел! Мне же сразу сказали, что это не меня. Я и вернулся, а он уже с той стороны кустов – вместе с собакой. На дороге. И машина подошла.

– Какая машина?

– Обыкновенная… Ах, вот ты что! Какая она была?.. Ой, ребята, а вам-то это зачем?

Митька уже сквозь слезы:

– А это наша собака, дедушкина. А дедушка был в больнице с инфарктом. Знаете, что будет?

– Знаю, – сказал морячок. – Выдерет. Чтобы ушами не хлопали.

– Не выдерет, – сухо ответил Данила. – Не умеет. Просто будет второй инфаркт. От горя.

Моряк возмутился:

– Инфаркт от горя! Из-за собаки? Во дает ваш дедушка!

Митя даже задрожал от обиды:

– Как вы так можете! Дед у нас на войне… – Но тут Данила заткнул ему рот – буквально. Ладонью. Митька его, конечно, оттолкнул: – Ты что?

– Замолчи! Ты же знаешь, наш дед не любит!

– А зачем руки распускаешь?

И моряк стал их мирить:

– Да не надо, ребята! Ну, вякнул я неудачно от злости. Второй час здесь парюсь, а она там в Устюге не идет на переговорную… А что, хорошая собака? Я ее видел, но я же в них не понимаю: мы-то, как говорят, больше по электричеству. Я же судовой электрик.

– Очень хорошая, – сказал Митька, – золотая собака.

– И что же это была за машина? – задумался судовой электрик. – Тип этот, когда стоял ко мне спиной на дороге, наверное, махнул рукой, ведь около него, по-моему, три машины останавливались: одна – такси, другая – не такси и, кажется, еще такси… А я опять пошел спрашивать дежурную, дадут мне разговор или нет… Наверное, он в такси сел. Не знаю, как вы эту собаку найдете. Тут, чтоб найти, надо всю Петровку, 38 поднять на ноги. А там и без ваших собак дел хватает поважнее.

И это замечание, что могут быть дела и поважнее, очень задело Данилу. Когда они отошли от переговорной, он принялся передразнивать:

– «Поважнее, поважнее!.. Мы по электричеству!.. Великий Устюг – Удалову!» А почему МУР не будет заниматься? Это же кража!

Соломатин подтвердил:

– Настоящая кража. И к тому же крайне золотой собаки! Надо туда звонить. И даже домой подниматься не стоит. – Он это очень убедительно сказал и покосился на окна своей квартиры. – Лучше позвонить из автомата. У нас еще гривенник и две двушки. А для «02» даже двушки не надо.

Мысль, для взрослого смешная – позвонить насчет собаки в уголовный розыск, для ребят была крайне важна. Психологически она стала точкой, на которую можно было опереться. Они знали твердо, что на Петровке, 38 сидят люди, которые могут всё.

Но мальчишки народ трезвый. Играя, они могут кататься на воображаемых машинах и общаться с выдуманными собеседниками. А в жизни они, в отличие от нас, не приемлют суррогатов и подделок. Мы с Митькой как-то были в Третьяковке, и под одной картиной он увидел табличку: «Авторская копия». И картина для него умерла! Хотя она, может быть, была лучше основного варианта.

Или еще: я могу раз в месяц отзвонить старому другу, которого угораздило получить квартиру в Бирюлеве или Ивановском, – и прямо как повидались. А Митька или Данила проболтают с приятелем битый час по телефону, а потом скажут: «Давай выходи! Я сейчас оденусь и эти марки возьму с собой». Хватит, мол, поиграли – подавай ему теперь настоящее общение.

И поэтому они не стали звонить по «02».

Ни по автомату, ни из дома.

Не стали оттого, что человеку, с которым бы их соединили по телефону, не видно глаз собеседника. Данила четко объяснил: они – мальчишки, речь – о собаке, по телефону – либо не поверят, либо скажут, что есть дела поважней, и не станут слушать про чемпиона и про деда. Либо, наконец, предложат, чтобы позвонили не они, а взрослые. А вот если бы им досталось говорить глаза в глаза с живым инспектором с Петровки, ему можно доказать и как все важно, и как все срочно – чтобы не было беды, если послезавтра приедет дед Серега, а Варяга до его возвращения еще не найдут. Глаза в глаза и услышат, и поймут.

Мысль, что пес может кануть в Москве, как иголка в сене, не допускалась. Полнейшая уверенность, что для каждой иголки есть свой магнит. Все логично. Теперь – что делать? Ехать на Петровку?

Во-первых, нет обязательного родительского разрешения на такое дальнее путешествие. Во-вторых, денег всего четырнадцать копеек.

И вот уже Эдик у них совсем отважился идти на голгофу к маме и просить у нее хотя бы сорок копеек, чтоб вместе с теми как раз хватило бы на билеты до Петровки – на автобусные и на троллейбусные: ведь пересадка же! И тут Даньке вновь пришла счастливая догадка:

– Ольгин отец! Он же из МУРа!

Они понять не могли, как не вспомнили раньше Скородумова-папу! К тому же Ольга обронила, что он у нее «на руках» – значит, дома.

Поскольку Митька еще не пал столь низко, чтобы записывать или запоминать телефоны одноклассниц-пятиклассниц, отправиться в кооперативную башню пришлось без звонка. Лифтерша, сидевшая у подъезда на лавочке, назвала этаж и номер квартиры Скородумовых и подтвердила, что хозяин – дома. Но когда электроколокольчик отзвонил по Митькиной привычке дважды и даже его эхо замерло, то в ответ ему за дверью Скородумовых не послышалось ни звука.

Тогда позвонил Данька – и тоже дважды. И снова – никакого шевеления. И лишь когда к звонку потянулся, уже только на всякий случай, Эдик Соломатин, где-то в квартире, в самом дальнем ее месте, раздались странные звуки – словно бы кто-то сначала ронял на пол нечто очень тяжелое, а потом еще сильно ударял сверху ладонью: грох-шлеп, грох-шлеп. Но через десяток секунд стало ясно, что это все-таки шаги, правда такие, будто у шагающего не две ноги, а три.

И это было совершенно правильное впечатление, потому что открывший дверь майор милиции Скородумов стоял за ней на костылях. Левая нога была на весу. На ней довольно свежая гипсовая повязка, и на незакрытых повязкой кончиках пальцев следы засохшей крови – их Данила вмиг заметил. На правой ноге – обыкновенный шлепанец без задника. А одет работник МУРа был не в свой серый мундир, а в старенькие с дырочкой на коленке индийские джинсы «Милтон», слегка припудренные все тем же гипсом, и в зеленую, быть может тоже пакистанскую, рубашку. Только очки были все те же – с толстыми стеклами.

Он посмотрел сквозь них своим проницательным взглядом и говорит:

– А Ольги нет. Она в молочную пошла. Скоро будет. Заходите.

– А мы не к ней, – ответил Эдик, – мы к вам. У нас к вам очень важное дело.

– Это великолепно, – сказал сотрудник МУРа. – Я теперь как раз тоскую без важных дел. Айда со мной в лоджию! – И загрохал костылями.

А в лоджии на протянутой вдоль нее веревке были развешаны для проветривания Ольгины платья, пиджаки и серые форменные мундиры Скородумова, и среди них – парадный, к которому приколоты не колодки с ленточками, а сами медали, и первой была медаль «За трудовую доблесть» – совершенно естественная для человека, чей повседневный труд связан с большим риском.

Майор сел в шезлонг, положил гипсовую ногу на маленькую табуреточку, протер очки, откинулся и улыбнулся:

– Ну-с, дорогие товарищи, я вас слушаю. С чем пришли?

Но Данька, который все время поглядывал то на мундир с медалями, то на ногу Скородумова, не утерпел и спросил:

– Где вас так?

Майор милиции вздохнул и сказал:

– На работе.

– Давно?

– Позавчера.

Ребята очень уважительно переглянулись: для раненного всего позавчера сотрудник МУРа сегодня передвигался на костылях очень мужественно.

И Митька спросил:

– А чем это?

– Счетной машинкой, – ответил раненый.

Понадобилась пауза, чтобы построить мало-мальски логичную картину, как и при каких обстоятельствах счетная машинка могла послужить в руках преступника оружием. Придя к выводу, что это могло произойти только при стычке с бандитами, напавшими на сберкассу, Эдик спросил:

– А кто?

– Я сам, – сказал майор в штатском. – У себя в кабинете.

– Это что – на Петровке, 38?

– Да, там, – сказал Ольгин папа. И тут он поймал движения Данькиных взглядов от медалей к его ноге и сразу как-то странно вздрогнул, поспешно снял очки, и взор его, такой всегда проницательный, стал заволакиваться.

Он закрыл своей большой ладонью лицо, которое в эту минуту как никогда было похоже на лицо майора Томина, и начал не то чихать, не то всхлипывать; но тут ребята сообразили, что он делает, и сами стали прыскать и всхлипывать.

– А я-то никак не могу понять, отчего вы такие подробности выпытываете: где, когда, чем, кто! – сказал, утирая слезы, Скородумов. – Я же там, на Петровке, в финчасти работаю. Экономистом. Я одну папку с бумагами стал искать на столе, а ее нет и нет. Потом смотрю – из-под бумаг ее угол, а я уже раскипятился и дернул. И не сообразил, что поверх папки стоит счетная машинка. И – грох машинку на ногу! И – производственная травма, жуть как нелепо! Перелом плюсневых косточек стопы. Это, – он кивнул в Митькину сторону, – твой дедушка тебе объяснит… Слушай, а почему я его теперь не встречаю? Мы же с ним по утрам часто до Новослободской ездили вместе.

– У него был инфаркт, – сказал Данила.

– Ух ты, какая неприятность!.. Слушайте, а может, чем-нибудь помочь надо? У вас ведь дело какое-то. В чем дело?

– Оно у нас уголовное, товарищ майор, – с ехидной улыбочкой ответил Митька. – Мы думали, это по вашей специальности, а вы – экономист!..

– Что это ты меня так величаешь? Мы же не на службе, ты – не подчиненный, – сказал Скородумов. – Для вас я Алексей Петрович.

И тут – в следующую секунду – из-за спин у ребят раздалось резко и даже грозно:

– Зачем пришли?

В дверях лоджии стояла Скородумова-младшая и сердито вертела на пальце колечко с ключом. И ясно было, что она крайне недовольна разглашением ее семейной тайны. Но этот ее угрюмый тон разом вернул ребят от дела, которое было смешным, к делу, которое было совсем не смешным.

Данила сказал:

– Варяга украли. Увезли от почты на такси. Мы его на минуту оставили, а дед Серега вернется послезавтра.

– Ох, ох, ох! – сказал работник финчасти МУРа. – Собака у добрых людей – родное существо, и после больницы такая пилюля вашему дедушке ни к чему. Надо немедленно что-то делать! Вот что: надо сразу дать объявление в приложении к «Вечерке». Давайте сочинять… Лелюшка, найди лист бумаги, карандаш, а приложение возьми на журнальном столике.

Он развернул рекламное приложение и спросил:

– Так как же тут пишут? «Куплю гараж…» «В троллейбусе маршрут 13 или 42 забыт черный чемоданчик с документами…» Вот! «Пропала собака, японский хин. Убедительная просьба знающих о ее местонахождении сообщить по телефону 289-43…» И так далее.

– А зачем его могли украсть? – проснулся Эдик.

– Продать, наверное, – сказал Скородумов.

– Или для собачьих боев, – сказал Митька. – Как в «Белом клыке». Возьмут какого-нибудь ротвейлера, дед говорил, что ротвейлеры – самые свирепые собаки, и стравят с Варягом! Чтоб дрались. А сеттер – меньше и слабее, и ротвейлер его задушит.

– Да, – сказал майор. – Действительно, страшно. Хорошо, что сейчас всего без четверти семь, а вот позднее, перед сном, про это не стоит рассказывать… Давайте писать объявление. Я предлагаю так: «Пропала собака, ирландский сеттер, молодой самец, рыжий, белая звездочка на лбу, кличка Варяг». У него же есть звездочка? «Исчезла вечером 2 сентября в районе Башиловской улицы. Убедительная просьба знающих о ее местонахождении сообщить по телефону…» Номер… Отлично! Согласны?

– Не исчезла, а украдена, – сурово сказал Данила.

– Чтобы так написать, надо сначала доказать, что она украдена, а не сбежала. Тут уж начинаются юридические тонкости, – вздохнул Скородумов.

– И это всё? – с ужасом спросил Митька.

– Нет, не все, – сказал Алексей Петрович, – теперь посчитаем знаки: один, два… семнадцать… сорок два… восемьдесят… сто двадцать три… сто восемьдесят девять, включая интервалы. Сто восемьдесят девять на семь копеек – это обойдется… Вот нет моей машинки, отвык без нее считать. Тысяча девятьсот минус пятьсот семьдесят, и еще минус семь десят, и плюс… Получается тринадцать рублей двадцать три копейки. Лелюшка, дай мой кошелек. Вот тебе тринадцать рублей и мелочь. Завтра после уроков поедешь сама в редакцию – помнишь, где мы с тобой давали объявление?

– А у тебя там паспорт спрашивали, – сурово сказала Ольга.

– Верно, паспорт. Ну ничего, придумаем. Ты пока держи деньги у себя. Самое главное сейчас, ребята, это – действовать.

– А может, все-таки лучше нам на Петровку, 38? – спросил Данила.

– Конечно, недурно бы и на Петровку, но Петровка не убежит, – сказал Скородумов. – Лучше пока сделаем все, что можем, сами. А уголовному розыску оставим только то, что не сможем сами сделать. Ох, как же эта счетная машинка меня не вовремя! Если бы я мог, я бы сейчас во все это включился, а теперь мне придется сиднем сидеть. Но это даже лучше. Я у вас буду, как начальник штаба, разрабатывать стратегию поисков. – И спросил: – А фотографии Варяга готовы? Леленька, ты же ходила его снимать! – И добавил: – Вот вам первое срочное дело.

…Зачем фотографии? Ну как зачем! Вам непонятно, а ребятам-то совсем не надо было объяснять. Они вмиг сообразили, зачем нужны фотографии. Да чтобы показывать их жителям Москвы, не знакома ли им такая собака, не видели ли ее где-нибудь поблизости. А может быть, развесить снимки на стендах «Не проходите мимо!» под большим заголовком: «Разыскивается чемпион». Но в первую очередь – устроить всеобщий опрос московских таксистов. Узнать у каждого, не на его ли машине эту собаку увезли и куда ее увезли.

Митька сказал, что пока готова только пленка и она вроде бы ничего получилась, хотя они проявляли сами всего первый раз. Майор попросил принести пленку ему: он как-нибудь пристроится со своей ногой в ванной и сам все отпечатает, чтоб получилось получше. Но Ольга сказала, что в ванной ничего не выйдет: у нее там майки и рубашки замочены, чтобы стирать, и еще отцу со своей ногой лучше посидеть в шезлонге или полежать на диване.

– Видите, какая у меня хозяюшка, – сказал Алексей Петрович. – И командир, как была наша мама… А как же все-таки с фотографиями? Ведь надо все время действовать. Надо чувствовать, что вот ты в каждый час сумел вколотить как можно больше дел. И когда ваш дедушка приедет и все увидит – и что вы не сидите сложа руки, а действуете, и как идет поиск, – он поверит, что все непременно уладится, и ему будет не так обидно и горько.

– А он не должен увидеть, – убежденно сказал Данила. – Он должен Варяга увидеть дома. У нас времени только до вечера четвертого. Ну, до утра пятого. Нельзя за это время не найти.

– Ну, раз нельзя, так нельзя, – протянул Алексей Петрович, поднялся, прогрохал на костылях в комнату, достал из стола пачку фотобумаги и сказал Ольге, чтобы она сейчас пошла к нам печатать фотографии, она это умеет. И, по его расчету, сегодня стоило бы еще успеть с первой же фотографией в таксомоторный парк, который рядом – в конце Башиловской, за мостом. Вернее, уже в начале Тимирязевской улицы. Но туда лучше отправиться все-таки с бабушкой. Где бабушка? Занимается? Чем? йогой? Ого! Ну, когда вернется.

И все пошли в нашу квартиру печатать фотографии.

Правда, Эдик Соломатин у подъезда замялся и сказал, что он потом придет, поскольку мама не успокоится, пока он не посидит за уроками. Тем более, сегодня мало задали. Конечно, в начале четверти можно бы и не учить, но у него такая вот мама. Она сначала ругается, а потом расстраивается. И когда ругается – ничего, а когда расстраивается – невыносимо. А Скородумова сурово сказала, чтобы обязательно приходил. Сейчас еще и других ребят вызвать придется. Потому что одним не справиться. Сколько в Москве таксомоторных парков? Двадцать! А ведь их надо не только объехать. Надо же каждому таксисту показать фотографию!..

Потому-то спустя час, к приходу бабы Наты, наша квартира гудела от лучших людей пятого «А» и четвертого «Б». На оконные стекла были налеплены для просушки фотоизображения Варяга в пяти вариантах: сидя, лежа, стоя, на поводке у Митьки и с учебником географии в зубах. И Славик Рыбкин, задыхаясь от негодования, кричал Эдику:

– Это всё вы! Если бы вы меня пустили, я бы от вас нипочем не ушел, и туда бы с вами пошел, и его одного ни почем бы не оставил!..

А в ванной продолжались фотоработы, и внуки с энтузиазмом сообщили Наталье Павловне, что Варяг украден, но они подняли на ноги оба класса и поисками руководит Ольгин папа, Алексей Петрович, – хоть он из финчасти, но все-таки из МУРа.