Собрание произведений. Т. III. Переводы и комментарии

И женщина очень хочет знать о другой даме то́, что она менее всего желает, чтоб было известно о ней самой, и она очень хорошо умеет обороняться от мужчины, который ее, она полагает, любит. В этом похож на нее Змей Вывер. Природа его такова, что он пугается и в страхе уползает, увидев человека голым, но чувствует лишь презрение и нападает, когда тот одет. Вот точно так действовали со мною и Вы, прелесть моя милая и желанная. Ибо, встретившись, я видел Вас в добром расположении и немного застенчивой, словно Вы ощущали известный страх передо мной ввиду нового знакомства. Но, узнав о моей любви, Вы стали заносчивы, а против меня прибегали даже к ядовитым нападкам.

Новый знакомец – гол, а влюбленный – вроде одетого. Ведь человек рождается голым, а потом подрастает и одевается. Так что при первом знакомстве он наг и не защищен, потому и решается полностью предать даме свое сердце. Но позднее, когда уже влюблен, он так закутан, что выпутаться и скрыться не может. Он весь обмотан тканью и не решается говорить о заветных своих думах, от ругани он в вечном страхе. Он пойман, как обутая Макака. У обезьян ведь есть свойство подражать увиденному. А умный охотник, желая поймать Макаку хитростью, выбирает место, где та его может видеть, и начинает разуваться и обуваться. Потом он уходит, оставив пару сапог для Макаки, и прячется. Приходит Макака и повторяет действия охотника. Она берет сапоги и обувает их к своему же несчастью, ибо не успеет она разуться, а ловец выскочил и ее схватил. Ведь обутая Макака не может бежать, карабкаться, взбираться на дерево, вот она и поймана.

Этот пример явственно подтверждает, что человек, пока он гол и бос, похож на того, кто еще не любит, а обутый и одетый – на влюбленного. Таким образом подтверждается урок Змея Вывера, и на этих двух примерах я вижу ясно, из-за чего Вы перестали быть милы со мной, узнав, что я в Вас влюблен: Макаку не схватишь, пока она не обута, а Вывер нападает лишь на одетого. Все же, сдается мне, следовало бы Вам поступить противоположным образом. Вы должны были лучше обращаться со мной, когда я облачился в любовь к Вам, нежели когда я был гол. Ведь такова природа Ворона, который, пока птенцы его не оперены, даже не глядит на них и не кормит, ибо они не черны и на него не похожи. Они только пьют росу, пока не покроются перьями, как их родитель. Вот как Вам следовало бы поступать, прелесть моя милая и желанная: когда я был наг и Вас не любил, Вы не должны были печься обо мне, когда же я оделся в любовь и мог носить щит с вашим гербом, Вам нужно было бы меня холить и лелеять как младенца. В любви лучше, когда одолевает природа Ворона, а не Вывера и Макаки.

Ведь у Ворона есть еще одно качество, более всех прочих напоминающее о свойствах любви. Когда Ворон находит труп, он сперва выклюет ему глаза и через глаза достигает мозгов. Чем больше там мозгов, тем ему легче их извлечь. Так же поступает любовь. Ибо при первых свиданиях мужчину ловят посредством глаз, и никогда не уловила бы его любовь, если бы он на нее не глядел. Ибо любовь действует как Лев. Если человек идет мимо и смотрит, как Лев пожирает добычу, зверь в силу необходимости будет опасаться его лица и взора, ибо созданный по образу и подобию Владыки Мира несет человеческий лик печать господства. Однако Лев храбрый зверь, он стыдится собственного страха и нападает на человека, едва тот на него глянет. Но человек может хоть сто раз пройти мимо Льва, и он не тронется с места, пока не обратит человек на него взора. Вот потому я и говорю, что любовь похожа на Льва: ведь любовь не нападает, пока человек на нее не поглядит.

Итак, при первых свиданиях любовь проникает в человека через глаза, и через глаза же утекают его мозги. Мозг означает рассудок. Ибо как дух жизни, который отвечает за телодвижения, располагается в сердце как тепло, служащее пропитанию, обитает в печени, так и рассудок, дающий понимание, восседает в мозгу. А когда человек любит, он рассудком не руководствуется, скорее наоборот, он его совершенно утрачивает, и чем больше имеет, тем больше теряет. И чем рассудительнее человек, тем более страстно стремится любовь его удержать. В этом смысле я говорю: любовь похожа на Ворона, и это свойство доказывает, что другое его ранее упоминавшееся качество должно преобладать в любви над Вывером и Макакою и что даме следует предпочитать того мужчину, который одет в ее любовь, а не голого.

И я уверен, что иные женщины так и поступают. Но есть дамы, у коих в головах проделаны дырки – что им в одно ухо войдет, то выйдет через другое. Попав в любовные обстоятельства, отдаваться они не хотят, как и Ласка (или Горностай), которая зачинает через ухо, а рожает через рот. Я говорю чистую правду, так эти дамы и делают, ибо, выслушав многие прекрасные речи и чувствуя, что обязаны одарить любовью (что и означает «зачав ухом»), они затем ртом произносят отказ, по привычке перескакивая к неверным словам. Они словно боятся, что их поймают и схватят, – вот и поступают как этот Горностай или Ласка, который таскает с места на место свой помет, так как опасается его утратить.

Последнее свойство Горностая представляет одно из величайших неудовольствий в любовном общении, именно когда человеку приходится отказаться от бесед о самом главном, а болтать о постороннем. Черта совпадает с качествами Птицы Каландр. Если поднести ее к постели больного, эта любезная птаха может глянуть прямо ему в лицо – и тогда он поправится. Но если Каландр отворачивается и на больного не смотрит, судьба ему умереть. И сдается мне, о прелесть моя милая и желанная, Вы так расстроились от моей мольбы и столь рады были бы мне и дружили бы со мною, только бы я ничего не говорил о своей болезни, что Вы, значит, просто не хотели обращать свой взор на меня, больного человека. Следовательно, меня нужно считать мертвым. Ибо Вы погрузили меня в бездну отчаянья, сопровождающего крайнее разочарование без надежды на милость. Такова смерть от любви. Ведь как не поправляются умершие, так же нет надежды на радость любви, когда не ожидают милости. И вот я мертв, так оно и есть.

Кто же убил меня? Не знаю. Вы или я сам, а может быть, мы оба виновны, как с теми, кого убивают Сирены, сперва усыпив пением. Ведь существует три рода Сирен: две из них полудамы-полуптицы, а третья – полудама-полурыба. Все три музыкантши. Первая играет на трубе, вторая на арфе, а третья поет человечьим голосом. И так приятно это пение, что ни один человек, его слышащий хотя бы издали, не может к ним не приблизиться. А вблизи он засыпает, Сирена же, обнаружив спящим, его убивает. И сдается мне, что Сирена несет вину за это предательское убийство, но и человек, конечно, виноват, ибо ей доверился. И я мертв в силу такого убийства, за которое несем вину мы оба, и Вы, и я. Но я не смею обвинять Вас в предательстве, беру всю вину на себя и говорю: я совершил самоубийство.

Ибо хотя я был пленен Вашим голосом при первой беседе, не стоило бы мне опасаться, будь я так же умен как Змей, который сторожит бальзам. Змей этот зовется Аспид, и пока он бодрствует, никто не решится подойти к источающему бальзам дереву. Если хотят взять бальзама, Змея нужно усыпить игрой на арфе и других орудиях. Но Аспид по естеству своему настолько благоразумен, что, услыхав мелодичные звуки, затыкает себе одно ухо хвостом, а другим ухом трется о землю, пока его не забьет всякая грязь. Оттого, оглохший, Аспид может не опасаться, что уснет.

Так следовало поступить и мне. Вы же, полагаю, хорошо знаете, с какой робостью направлялся я на свидание с Вами в тот первый раз. И сам не ведаю, почему все это произошло: может быть, овладевшая мною злая судьба сама предостерегала меня. Во всяком случае, я пошел и дал себя убаюкать песней Сирен, то есть сладостью Вашего облика и прекрасными речами. Их услыхал я и был пленен. Странно ли это? Нет. Ибо голос наделен особой властью, которой можно оправдать много неприятных вещей. Возьмем, к примеру, Дрозда. Хотя Дрозд в неволе преотвратителен, да и поет в году всего два месяца, держат его, предпочитая другим птицам, за звуки голоса. И у голоса есть много других сил, о которых ничего не известно простонародью. Некая из этих сил состоит в том, что посредством голоса природа может исправить один из величайших недостатков, встречающихся у живого существа. Ведь живые твари ощущают посредством пяти чувств: зрение, слух, обоняние, вкус и осязание. И когда одного из них не хватает, природа исправляет этот вред наилучшим возможным образом посредством какого-либо из других чувств. Наиболее острым зрением отличаются те, кто по природе глух, лучше всех слышат слепые. Нет людей более распутных, нежели вонючие, ибо нервы от мозга к ноздрям и к нёбу, по которым двигаются эффекты этих ощущений, осуществляют свое дело тем лучше, чем меньше у них работы. И так же обстоит дело с другими чувствами.

Но среди всех ощущений зрение самое благородное. Ведь ни одно из прочих чувств не сообщает знаний о столь многих предметах. Исправляется же отсутствие зрения голосом и слухом, как у Крота, который совсем не способен видеть, поскольку глаза его скрыты под шкурой. Но слух у Крота столь остр, что лишь бы действие сопровождалось хоть каким-то звуком, оно не пройдет незамеченным и неожиданно его не напугает. Так природа исправляет свой изъян посредством голоса. Ибо слуху служит голос, зрению – цвет, обонянию – запах и вкусу – соус. Но осязанию служит многое, ибо им распознается горячее и холодное, сухое и влажное, гладкое, шероховатое и так далее. И природа этим путем исправляет порок Крота посредством голоса с таким совершенством, что ни одно живое существо не может слышать столь внятно. Крот относится к пяти животным, первенствующим среди всех с пятью чувствами. Ведь для каждого рода чувств есть всех превосходящая тварь, как Червь Линяй (маленький, ползающий по стенам белый червяк) для зрения, Крот для слуха, Стервятник для обоняния (ибо он чувствует запах трупа на расстоянии трех дней полета), Обезьяна для вкуса и Паук для осязания. И есть у Крота еще одна особенность: он из тех четырех животных, которые обитают в чистых стихиях. Знайте, мир создан из четырех элементов: огня, воздуха, воды и земли. Крот живет в земле и не ест ничего, кроме чистой земли. Селедка питается чистой водой, Птица Ржанка – чистым воздухом, и Саламандра (это птица белого цвета, которая взрастает в огне и из чьих перьев производятся вещества, лишь огнем очищаемые) – чистым пламенем. Вот эти особенности имеет Крот, и одна из них показывает заключенную в голосе силу.

И не так оно удивительно, что голос способен возместить отсутствие зрения тем чувством, которому служит, а именно слухом. Нет, но голос может восполнить отсутствие этого самого чувства. Такую силу имеет только голос и ничто иное. Ведь, как написано в книгах о качествах животных, Пчелы лишены слуха. Тем не менее при роении улья ими руководит пение и свист. И это не потому, что Пчелы слышат. Из мастерских пчелиных достижений ясно и очевидно крайнее благородство их натуры, которая настолько упорядочена их особым путем, что добрый и совершенный строй для них неминуем и не может пройти незамеченным. Кто читал и понял высокую философию, тот знает мощь музыки. Для этих людей понятно, что во всех существующих явлениях нет порядка более изысканного, нежели в песне. Столь могуч и совершенен этот строй, что способен трогать сердца и влиять на волю. Потому у древних были песни, которые пели на свадьбах, чтобы все, кто их услышит, воспаряли и ликовали. А другие песни – для похорон – были так печальны, что слышавшие их, будь они даже жестоки сердцем, не могли сдержать рыданий. А еще другие были столь мягки и уравновешенны, что тягостно не обременяли сердец, при этом не вознося их к высям. И поскольку порядок в песне исполнен совершенства, Пчелы не могут его миновать, ведь их собственный строй так упорядочен, а они этого не чувствуют. Они не слышат, но знают о строе через осязание, самое общее из ощущений, которое основательно обслуживается многими качествами, о чем ранее уже говорилось. И таким образом голос восстанавливает нехватку именно того вида ощущений, которому сам служит, то есть слуха, действуя через другое чувство. Это свойство – чудеснейшее из всех существующих, и ничто, кроме голоса, им не располагает. И у голоса, как в песне, так и в обычной речи, есть много других свойств, о которых сейчас говорить неуместно. В отношении нашей темы удовлетворитесь сказанным. Но если голос обладает подобной мощью, не удивительно, что сила его погрузила меня в сон. Ибо то был не просто какой-то голос, но голос прелестнейшего создания из тех, которых – насколько могу судить – мне когда-либо приходилось видеть.

А зрение? Была ли и от него помощь, когда меня брали в плен? Да. Я был пленен даже быстрее, чем Тигр зеркалом. Ведь сколь ни был бы он разъярен похищением детенышей, когда увидит зеркало, непременно задержит на нем взгляд. И останется там, словно уловленный в зеркало, ибо восхищает его созерцание собственной красоты и прекрасных форм. Он даже забывает об украденных своих котятах и не преследует более похитителей. А потому умные охотники бросают зеркало на его пути преднамеренно, чтобы Тигр за ними не бежал. Так вот я говорю: если поймали меня голос и взгляд, не удивительно, что я утратил добрый здравый смысл и память. Ибо слух и зрение суть две двери в память, и это два благороднейших рода чувств у человека. А всего их пять: зрение, слух, обоняние, вкус и осязание, о чем уже было сказано.

И я был пленен также посредством обоняния, словно Единорог, впадающий в сон, едва учует сладкий аромат девственности. Ведь у него такое свойство, что нет твари, которая могла бы оказать более жестокое сопротивление попыткам лишить ее свободы. И есть у него рог посреди лба, который пробьет любой препон, а потому никто не решается напасть на него или взять из засады, кроме молодой девицы. Почуяв деву по ее запаху, падает Единорог на колени и пребывает пред нею, словно служа, в кротком подчинении. А разумные охотники, которым эта природа известна, помещают девушку на его тропе, и Единорог у ней между колен засыпает. И когда он так спит, охотники – а им не хватает смелости нападать, пока зверь бодрствует, – выходят и его убивают.

Именно так торжествовала надо мной любовь. Ибо я был среди друзей надменнейшим в отношении любви и думал, что не придется мне встретить дамы, каковую себе пожелал бы, которую любил бы страстно, как мне говорили, бывает. Тогда любовь, этот разумный охотник, вывела мне на тропу девицу, и я заснул, вдыхая ее сладкий запах, и умер, погиб тем видом смерти, который присущ любви, а именно в отчаяньи и милости не ожидая. И я был уловлен запахом, и эта дама все удерживает меня с тех пор своим ароматом, и я оставил все желания, следуя ее воле, подобно животным, которые, ощутив благоуханье Пантеры, ее уже не покинут. Они будут следовать за Пантерой до самой смерти из-за исходящего от нее аромата. Итак я говорю, что был пойман тремя видами чувств: слухом, зрением и обонянием. Будь я полностью уловлен еще двумя видами – вкусом посредством целования и осязаньем путем объятий – я был бы погружен в совершенный сон. Ибо человек спит, когда не ощущает ни одного из своих пяти чувств. А от любовного сна исходит опасность. Ведь смерть одолевает всех спящих – будь то Единорог, усыпленный девой, иль человек, который спит по причине Сирен.

Желай я оборониться от этой угрозы, мне следовало бы поступать как Журавлю, охраняющему стаю. Ибо когда собирается стая Журавлей, один из них всегда начеку, а другие спят, причем сторожат по очереди. И тот Журавль, который на страже, не дает себе уснуть, подбирая в лапу ноги камешки, из-за чего твердо стоять и крепко спать он не может. Ведь Журавль спит стоя, а если не стоит, то и не спит. Я должен был бы так и делать. Ибо Журавль-охранник являет собой предусмотрительность, которая призвана охранять все прочие качества рассудка, а лапы суть воля. Ведь при передвижении на ногах рассудок переходит от одной мысли к другой, а человек – от первого деянья к следующему. Журавль берет в лапу камень, чтобы не стоять прочно и не уснуть, а предусмотрительность так руководит волей, что другие чувства доверяются ей, не опасаясь внезапных перемен. Мужчина, который принял эти предосторожности, может ничего не опасаться.

Но если у человека нет предусмотрительности, он станет как Павлин, которому вырвали хвост. Хвост Павлина и есть предусмотрительность. Хотя он сзади, но указывает в будущее, а то, что на нем глаза, говорит о предвидении. Собственно, я утверждаю, что этот хвост смотрит вперед, а самое слово «предусмотрительность» означает именно «предвидение».

Что хвост указывает на предусмотрительность, видно по одному из качеств Льва. Ибо Лев имеет такое свойство: при невозможности обороняться от преследования в бегстве следы его заметает кисть хвоста, и никто не ведает, куда он ушел. Так же поступает мудрый человек, наделенный предусмотрительностью. Когда ему нужно сделать нечто, заслуживающее порицания, стань оно известным, он все исполнит так, чтобы оно не стало известным никогда, и его предусмотрительность скроет следы его лап, то есть добрую или дурную славу его деяний. Поэтому хвост означает предусмотрительность, в особенности павлиний хвост из-за имеющихся на нем глаз. И я говорю: бесхвостый Павлин скверен, и столь же отвратителен непредусмотрительный человек.

Тем не менее, хоть я бы и имел столько глаз, сколько у Павлина на хвосте, все равно сила голоса могла бы погрузить меня в сон. Ибо я слышал историю о даме, во владении которой имелась великолепная Корова. Дама очень любила Корову и ни за что на свете не хотела с нею расстаться, а потому отдала под присмотр пастуху по имени Аргус. У Аргуса было сто глаз, а спали в одно и то же время только два глаза. Так что отдыхала по очереди всего лишь пара глаз, остальные стерегли бодрствуя. Но при всем при том Корова исчезла. Ибо тот, кто захотел ее получить, послал одного из своих сыновей, обладавшего чудесным умением выдувать мелодию из длинного пустого тростника, который у него был. Сына звали Меркурий. И начал Меркурий толковать с Аргусом о том о сем и все время играл на тростнике, обходя по кругу, музицируя и разговаривая, так что Аргус заснул сперва парой глаз, потом еще парой, пока не закрылись так пара за парой все его сто глаз. Тогда Меркурий отрубил Аргусу голову, а Корову увел к отцу.

Итак, я говорю: подобно Аргусу, усыпленному силой голоса, хоть имел он столько глаз, сколько на хвосте у Павлина, что означает предвидение, не удивительно, если и я со всей моей предусмотрительностью был усыплен той же силой голоса. Иначе сказать, я умер. Ведь смерть всегда ищет людей, уснувших от любви, как говорилось ранее о человеке, который уснул из-за Сирен, или о Единороге, спящем из-за девицы, а тут еще и Аргус.

Вот я мертв. Это так. Но есть ли средство исцеления? Не знаю. И какое средство может тут быть? Истина же в том, что лекарство может найтись, но мне не более известно о нем, чем о средстве, которое употребляют Ласточки. Доказано, что если взять ласточкиных птенцов и ослепить, а потом вернуть в гнездо, они не останутся слепы, когда вырастут. Потому полагают, что Ласточка их лечит, но неясно, каким лекарством. И то же самое происходит с Горностаем, если убьют его детенышей и возвратят совершенно безжизненными. Горностаю от природы знакомо лекарство, которым он может оживить их. Все это известно совершенно точно, нельзя лишь проведать, что там за лекарство.

Скажу о себе, о моя милая, желанная прелесть. Я верю, что есть у Вас средство, которое меня воскресило бы, но не знаю, что это за такое средство, а ведомо мне разве лишь то, что можно узнать, сравнивая природу одного зверя со свойствами другого. Ведь все хорошо знают, что Лев оживляет своего детеныша, и знают даже, каким образом. Львенок рождается мертвым, но на третий день отец рычит над ним и таким способом оживляет. И мне кажется, что если бы Вы желали вновь призвать меня любить Вас, это определенно могло бы стать средством воскрешения от той смерти-любви, которая меня убила.

Точно так же обстоит дело с Пеликаном. Отменно известно, что Пеликан оживляет своих птенцов, и каким способом – тоже известно отменно. Пеликан ведь птица, нежно своих цыплят любящая. Он так их любит, что весьма охотно с ними играет. Они же, видя играющего отца, проникаются самоуверенностью, тоже решают поиграть, начинают летать, мелькая перед самыми глазами его, и бьют по ним крыльями. А тот со своим надменным обычаем не выносит, чтобы ему вредили, свирепеет и их убивает. Убив же, кается. Потом Пеликан подымает крыло, разрывает бок клювом и брызжет на убитых детей льющейся из бока кровью, так возвращая их к жизни.

О моя милая, желанная прелесть, при встрече с Вами новизна знакомства обратила меня словно бы в Вашего цыпленка. Столь милы были Вы, что я поверил, будто можно говорить с Вами о самом для меня радостном. И Вы убили меня тем видом казни, который свойствен любви. Но если бы Вы желали открыть мне свой сладостный бок, оросить меня благорасположением и подарить мне милое, желанное, чистое сердце, лежащее у Вас в этом боку, Вы бы меня воскресили. Высшее средство в помощь мне это Ваше сердце.

Но если все это произошло не по иной причине, чем, как я иной раз слышал, Вы говорили, будто мое обращение к Вам с мольбою привело Вас в докуку, а не будь оно так, Вы бы охотно разделяли мое общество, Вам следует отдать мне сердце и избавиться от докуки, как то делает Бобёр. У зверя Бобра имеется член, содержащий целительное лекарство, и ради этого члена на него охотятся. Бобёр бежит, сколько может, но когда видит, что от преследования не уйти, начинает опасаться за свою жизнь. Однако у Бобра развит природный разум, ему хорошо известно, что преследуют его исключительно из-за этого члена, поэтому он берет его зубами, отгрызает и бросает посреди тропы. А когда член найден, Бобру дают уйти, ведь охотятся на него по одной лишь причине.

А потому, о моя милая желанная прелесть, если мои мольбы так Вам докучают, как Вы сами о том говорите, Вы можете от этого чувства избавиться, отдав мне свое сердце, ибо я преследую Вас только из-за него. Зачем мне охотиться на Вас из-за чего-то другого, а не того, что спасло бы меня от смерти в любви? Далее, это высшее лекарство, чтоб мне помочь, о чем говорилось ранее. Но оно заперто на замок – и такой крепкий, что мне его не открыть и средства не достичь, ключа-то у меня нет, а Вы, хозяйка ключа, отказываетесь отпереть. Так что я не знаю, каким способом раскрыть этот бок, вот разве если б была у меня «разрыв-трава», которой Дятел выбивает из гнезда своего затычку. Ибо такова природа Дятла, что, найдя дупло с малым отверстием, он строит в дупле гнездо. Чтобы поглядеть на дятловы чудеса, искусные люди затыкают входную дыру пробкой, которую они с силой туда вгоняют. Когда Дятел возвращается, он находит свое гнездо заткнутым таким способом, что его сил не хватит, чтобы справиться с возникшей сложностью, и противопоставляет грубой мощи ловкость и умение. Ибо он от природы знает траву с расслабляющими свойствами, ту самую разрыв-траву. Он ищет ее, пока не найдет, приносит в клюве назад и трогает ею затычку. Затычка немедленно выскакивает. Поэтому, о моя прелесть, я говорю: будь у меня немного этой травы, я попробовал бы, смогу ли я разорвать Ваш сладостный бок и овладеть Вашим сердцем. Но я не знаю, что это за «трава», если только это не рассудок. Нет, это не рассудок. Какой там рассудок! Рассудок не это. Ведь существуют лишь два способа рассудочного выражения: первый – словами, второй – вещами. И тут не рассудок слов. Хоть рассудок имеет силу доказывать с его помощью юной девушке, что она должна любить, нельзя убедить ее при всем том, что она уже любит. Напротив, как хорошо ей ни доказывай, все равно она может сказать, если захочет, что ей до того и дела нет. А также это не рассудок вещей. Ибо, если рассудком обратиться к справедливости, сразу будет видно, сколь ничтожна цена моя в сравнении с Вами и что предопределено мне все потерять. Скорее милость нужна мне, а не рассудок. Но, с другой стороны, трава эта – не милость и не жалость. Ведь я молил Вас и вопил о милости столько раз, что если это должно было мне помочь, Ваш бок уже давно был бы открыт настежь. Ах, так мне и не узнать, что это за растение. И бок мне не распахнется. Однако нет же иного средства вернуть меня к жизни, кроме как обнажить Ваш бок и дать мне овладеть Вашим сердцем. Поэтому, очевидно, я необратимо мертв, это так, и я должен забыть о собственном оживлении, и это тоже так.

Но, право, можно найти утешение даже при полном крушении. А это как так? – Когда есть надежда на мщение. А как можно за меня отомстить? Не знаю. Разве что «она» полюбит того, кто не будет печься о ней. Перестань! Кто будет настолько безумен, чтоб не печься о ней? Никто. Одно лишь лицо, имеющее природу Ласточки. Ведь Ласточка и ест, и пьет, и кормит птенцов или чем-то другим занимается, но все это только в полете. И она не боится хищных птиц – никакая ее не схватит. И это есть такой род людей, который все делает налету. Они даже любят походя. Пока они видят свою любовь, та для них что-то значит, но в других случаях не значит ничего. И никакой крылатый хищник их не поймает, ибо не существует девицы или дамы, любовью их удерживающей. Они одинаковы и равны со всеми женщинами, как Еж, который может свернуться в иглах, и тогда никто не способен, не уколовшись, нигде его тронуть. А когда он свернется среди яблок, те облепляют его со всех сторон, ибо повсюду у него иглы. И я говорю: эти люди вроде Ежа, ибо могут взять отовсюду, а их ниоткуда не взять. Поэтому я и сужу, что лицо с подобными свойствами могло бы за меня отомстить, однако месть послужит безумию, но не принесет облегчения. Ведь я предпочел бы, чтоб она скончалась и сам я умер, лишь бы, отказав мне, не любить ей другого.