Собрание произведений. Т. III. Переводы и комментарии

Но труп колеблющегося не хуже труб поколеблющих. Его зло – не зола ли она, хихихреновая трясогоглемогольская фэй-ей-ей фланель на панель.

Собрание забормотало. Ренар устал.

За его дни опасались. А зевота была? Это желуточное. Рвота? Ливерное. Пот? Фантазия. Колотье? Спопаси его, Всетолкущий! Он наложил на себя замерзшие руки, о чем сообщали в Письмах Фуггера, как есть наложил, вместе с меланхоличной погибелью. При сатурнальном тридууме его слуга со стимулом выступал в зацвиллингованных на Форуме, меж тем как женя возникала прелестною умницей и приветствовали ее пронзительно (при участии сыскной полиции) с падубом и ивою, а также не без ометл омеловых ото многих мужей и воя вайб. Сперва большой толчок, потом глухой молчок: соопшена: тишина: последняя Фама уносит труху в эфир. Рыг и рык, звучный зык, дозор с позором и разным вздором. Искры вьются. Он вновь бежал (открой, шаншма!) из той страны изгнанья, сменил шкуру, пробрался прочь виа подземный ход, укрепленный спинками (кроватей), сбился от и бросил якоря в голландской нижней части, джопою именуемой, порт приписки С. С. Финляндия, занимая даже и по сию пору под мусульмански новым именем в седьмом колене физическое тело Корнелия Маграта (древнезлобнокарактер, затычка общеночного горшка) в Малой Азии, в качестве театрального Турка (в первом классе у глупого Васи – где король и одиннадцать мошенников) он там пиастровал бюикданс с омниавтобусной роскошью, а как Араб от уличных дверей – пестрел с начальниками тысяч, чтоб, может, дадут пару пенсов. Меж тем воры взвоняли. Всеобщее остолбененье в сопровожденьи сожаленья мирно положило предел его существованью: он повидал фамильного саггарта, смирился, собрал свои останки, был отозван Создателем и выкинут на помойку. Чириканье перечеркнуто. Дурная болезнь частной природы (вульговариовенеральная) прекратилась, она замкнула круг порока и всё тут. Джин дребезжит (Джемс Джас). Он брел к середине орнаментального лилейного прудика и набрался до точки, где рубашьи завязки встречаются с помочами бридж, словно царская рыба в веселой воде, когда первовспомогательные руки рыбаря избавят ея от возможно весьма сурового ощущенья водицы несвижей. Зондек раскрылся. На Амбреловой улице, где он выпивал, бывало, прямо из-под помп, добрый работяга Уитлок предложил ему дернуть дерева. Какими сильными словами они при этом обменялись, какие произносили экенамены и аухноумены, агномины и икнумены? О том, О о том сообщил нам официальный Ханзард, как гар ганц Дубов ухвер в каждом кабаке! Бетти берет батон, а Соган слушает сплетни, но Чилка хочет карандашей точилку, меж тем как Выпь и Утконос намерены выпить и уткнуться в насос. И Кассиди – Креддоков Рим и Рем кругом вига и вага всё еще иммер и иммор аважируют над, а там люлька и лялька, а сзади ларчик и ключик. Тотис тестис квотис квестис. Соловьи поют словесами, а древо – сама древность. Ты всклёни на меня, авокадо как вы, чтоб ива стала иво, а сам(ш)ит – ими самими. Какему ччирриккает птиччка! От златосумеречной славы до света слабого луны. Не будь мы мол чуны, когда не были б болт у ны. И нигде более там не было забот о выпивке. Слышалось одно только ожиданье дождя. Эсту пурпортераль! Шкворк шкварок. Чума вращается (в чуме) по скользким улицам (зачем?) чем глаже тем в луже, и вот он вновь тут, более мерзкий, нежели даже морзянка. Он был в бегах и (о бэби!) мог пребывать просто где угодно, когда переодетая в бывшую монахиню крупного росточка и с мужскими манерами в своих сочных сорока Карпулента Гигаста привлекла понимание присутствующих произвольным поведением с паутобусом. Аэриании будили прибрежных слушателей, сообщая о переобложении бюджета брата-сборщика в юбке, спорране, завязках, туфте, табарде и сучьем противопростудном пледе, которого портного (Бернфазера) табличка с буквами В. П. Х. была у самой Скальдратьей Дыры, и искатели карманного жемчуга всё прикидывали: что за зверь – бабник из нужника или какой монах разбил ее с трехгрошовым треском. Ш. М. широко мечет. Хвидфиннс лик дрохнет свертглим, заключила Валькирия. На его крысьих открытках (они у ребят были) на Уайтуикенд прилепилось выполненное чернилами имя и должность, вписанная национальным курсивом, ускоренным, сокращенным, филиформным, башневидным и ядомолопным в своем нестерпийстве: Вали-ка Вампти! Дай место Мампти! Приказал Никекелус Плуг; так пусть и идет, чтоб никаких тут пятидесятничьих телодвижений не было, какова бы ни была оборотливость его рода или искусное ученое мудрое коварство или ясная всеведущая способность к глубокому высказыванию, чортичудочреватая и прудентноопровергающая, будь он вождь, граф, генерал, фельдмаршал, князь, король или Ухарь-Майлс собственной персоной, владей он тысячеоднонощным жилищем в Бреффнианской Империи с местом посвящения на Тюллимонганском холме, где происходило убийство райхеллах-ройгал-ракса краксианской разновидности, к мак-магоновой челюсти оно-то и привело его. На поле на Вердорском оборонявшиеся соратники оставили ему льва с восставшею правою лапой в пюредипоме природного цвета крови. Действительно, не мало толстых и тощих доброжелателей преимущественно клонтарфно ориентированного класса (полковник Джон Баул О’Рорке, ферукзамплюс) зашли так далеко, что даже пытались одолжить или выпросить экземпляры трехъязычного трехнедельника «Рассевмо́зг Афтенинг Пошт», издатель Д. Блейнси, чтобы как-то обрести непреложную уверенность и удовлетворение своими квазиконтрибусодалитарианами, ставшими теперь поистине вполне убито погибшими то ли на суше, то ли на море. Трансошн аталакламорил ему: Заплаты! Заплаты! Будет ли безмолвствовать надежда или Макфарлену нехватит ламентанций? Он лежал на дне, в глубине Бартоломановой впадины.

Ахдунг! Позор! Аттеншун! Викерой Бесайтс Смакки Юнг Свиноумен! Три Пайсдинернес Ивентир Мед Лохланнер Фатач И Феннисгехафен. Банналанна Бангс Баллихули Из Ее Буддаре Буллавогского.

Но, чему не противятся их блестящие малые современники, заутра наутро после суицидного иструбления неспасаемого изгнанника, словно змея, когда она сползает вниз по стволу дуба до бобрихина брюха (может, вы видели, как текут ликвидамбровые выделения заморской капусты на Партин-а-лососе, Лаймстон. Дрог и крик Абиес Магнифика! разве мех так, о высокородный сыр?), в четверть девятого моля о его покаянии, мы созерцаем непогрешимую струйку дыма какраз пунктуально из седьмого фронтона нашего Квинта Сентимаха порфироидной маслобашни, а затем в дрынадцать пополудни с божбой о его долголетии (Эн кекос харуспикес! Аннос лонгос патимур!) на светильни для усопших, биконсфарафилд иннерхалф зуггурат, вздымается всем бреветоименованным грозящий громоподобный выверн, дракон с желтой гривой, свинглоколышащий синелапой – выдающееся лицо, лёля-леди литр льющая (лейся, лейка) с фодтеком на фингласовой фрамуге и светосвинцовыми стеклами.

Скаковой целью это едва ли было обдумано и сказано или и помышляемо о пленнике той сакральной постройки, в которой он и Айвор Бескостный или Олаф Беглец пребывал в лучшем случае одночленной параболой, грубым придыханием в видах бытия, вентером, внемлющим собственному баухбормотанию в задних словах чрева, но, говоря строже, то были его тристоповернутые инициалы, клюки к миромерам за мермиром (редко) или для патетически немногих из его додоканала замменживущих, серьезно озабоченных, однако долгое время сомневавшихся с Куртом Юлдом ван Диком (сила гравитации, воспринимаемая известными неподвижными обитателями, и захват неких комет, протанцовывающих иногда сквозь нашу систему, полагая аутенцитаты его аликвитудины) в каноничности его существования как правильного четырехмерного куба. Скорый, сиди тихо! Пусть молчит! Ветви вяза, ш-ш!

Многие дамы задавались вопросом. Насколь стремительна она?

Скажи нам всё о том. О том чтоб слышать то всемнам. Атом скажи всемноготом. Зачем и почем выглядела она как леди, алотти вроде усси и было ли его оконо как их нее разверсто на замок? Заметки и вопросы, отметки и ответы, смех и крих и внерх и вниз. Так что слышь слушь и лист их лисс и извлеки роз лепестки. Кончилась война. Уимуим уимуим! Была ли то Юнити Мур или Эстелла Свифт или Варина Фей или Кварта Кведама? Тоумаас, поставь марку оом за дядюшку! Пигеи, холд оп мед ваши ногеи. Кто, но кто же (второй раз спрашиваю) был тогда бичом для постыдных частей народного Лукализада, о чем не стоит спрашивать, как через столетия по возникновении Хомо Капите Эректус, что за цена у Пибодиевой монеты, или, излагая прямо, откуда взялся херрингтонов белый галстук, или, как в более кайнозойские эпохи – кто побил Бакли, хотя в наши дни как и прежде любая стосорокамесячная или постарше кобылка, знающая про свою интимологию, и каждая девица, громко вопящая «дорогой мой!», и всякая алой фламелью на стенах Дублина развевающая бойбаба-мироносица от века знает, как что яя это яя, что Бакли сам побил (и никакой примокашки нам тут не надо) и русский генерал, да! да! а не Бакли был им подло измордован само собою. Что за полножаренная павлоотрава о шпионе из трех замков, что за ненавистью движимый улыбопродавец? И вот такую ядовитую отраву, афраншизанированную королевьей головой с тихой липкой печатью можно, значит, отправлять заказным с уведомлением или оплаченным ответом! У лонжлизаров из вод минерального зала весело прошли девять дней, у прачек с их заплачками то же самое и кроме того общепольска шпаспас шписсмас, жанижоны, когда, еще следуя совиной стекляшке со сверканием стелл о верхних истоках ее безротого лица, ее непостоянные волны пребывали лучшей половиной, и одна к нему была ближе, более дорогая, чем все другие, первое согревающее создание раннего утра, хозяйка домохозяина, муррмурр маккавоев, она, которая отдала его око за свое ложе и зуб за дитятю, один за один и один за дисяток, и еще один за все за сто, О я и О ты! кадет и прим, гхолодный гхрим (а если сейчас она постарше собственных зубов, то прическа ее моложавей твоей, дорогая!) она, которая укрыла его за ставнями по паденьи, которая будила его без сожаленья, которая потом так каилась, когда поавлялась, адаже циллуя ему носев кончег, она, кто не одохнет в бегах за ним следом, пока, с океанической помощью на какое-то время пропрятав крохи его величавых изгибов в неялитых исканиях Жемчужедальнего моря (ур, ури, урья!), не выступает вперед бурнбурля со старой горгоною мирсударной, во имя гогора, ради гагары, влача за собой сельскую окрестность, финики тит, фунику тут, с барушьим кадровым выговором, и ее дуршлачное журчанье и ее безрукавое недлинное боа и все дважды двадцать два с небольшим курлилокона ее головного убора, сочень ей под очи и сушки ей за веснушки и циркопятье верхом на ее петушьем носу парижанки, с бахвальной походкой и Экверри Эгоновой теткой, когда Тинктинк в церкви бил клинк по случаю Степлоажзимова Воскресенья, Сола, с пешками, прелатами и пууками, пылко пелотировавшими по ее подсумку во имя Хандимана Чавка, эскворо бискбаскского, чтоб раздавить клеветнику обе челюсти.

Малое в мыле мня, о нем моли меня! Нотрдам де ла Вилль, благодарствуем твоему балмхерцихиту! Огородник с липовым чаем, слово аптекаря. Хлеб его нехлебаем. Пусть он отдыхает, о странник, и не бери с него замогильных трат! И не порти его подземного помещенья! На нем заклятье Тута. Но нас поджидает леди и зовут ее А.Л.П. И ты будешь согласен. Она значит она. В силу ее свисающих сзатылка завитков. Сквасил силушку свою да на скамьях гаремных. Поппи Наранси, Жалия, Хлора, Маринка, Анилин, Парма. И ильк те дамы обладали ее радужными хамурами, но были только для вилько ее вымыслы, однако он создал средство. Тяф-тяф сего- кис-кис заутрадня как та столетняя сосня. Так кто же, кроме детьми обремененных беременных, будет судить по поводу пота лица?

Кудри не кудри ку-ку не умриПудри не пудри му-му не мудриДровни для дров ли? – Дурак дуракомКто же там с прибылью? Он?    Ом!Лилась под мост, а там приливАттабом, аттабом, аттабомбомбум!Лились и Фин и Ебба в проливАттабом, аттабом, аттабомбомбум!Нос в кабаке да ночь в бардакеВот что она нам дала!    Ола-ла!

Номад может бродить с Набухом, но пусть Нааман хохочет у Иордана. Ибо да, ибо наш парус несется выше камней ее, там на ее деревах мы развесили наши кейфары и поем, как рыдает она на бобах бабалонгских.

* * *

Во имя Аннахи Всемухущей Вечно-Ливейной Плюра-Бей-Поддающей да просклабится вымя Ея песением песен и урчаньем ручьев необычным!

Ее безымянный мамафест, упрочающий память о Высочайшей, выходил под всевозможными заголовками в разные периоды разложения. Так приходится слышать:

Аугуста! Ау, Густейшая!

Старейшая Себестия Спасисильнейшая!

Олуша Кро Кабы в Волнах Квашня

Останки Тонут без Остатка

Анна Встасия Она Встает и Падает

Сэр Алансон Спусти Кальсон и Панталоны Сэр Канон

Золотые Мои и Серебряные Деньки Женитьб

Влюбленный Тристрам и Прохладная Сисульда

Дубли Бубли

Ик Дик Дупидуп ет Ту Михимух

Купи Вывеску-с во Весь Кус

Что Твои Теперь Вчера что Зовешь Их Завтра?

Хобеган Ебреер Побил Уотермана Мозговитого

Потолок Аркой Вшам с Полу Каркай

Зимние Загадки

Жалобы Бретонессы

Поллитра Петя Петел Пил Пела Птичка Пташка

Апология Великого

(некоторые грамматические безымянные вроде: Супряг, Супрыг, Запряг, возможно остаются полупонятными, ведь есть у нас плутоплетни, похожие на:

Похездка в Портергуллию Моего Воструга Искрякшего да не будет у него ни минуты свободного времени)

Стоит ли Его Навещать?

Ищи Ковчег в Зоосаду

Работа Иглой Клеопатры Исопрашайшая Алдборохама на Сахаре с Расчесыванием Велеблудищ Египетскими Пиракмыхершами

Петушок в Горшке для Папашки

Плакеат Вестре

Новое Средство от Старого Трепака

Каб не Картошка от Гуся Была б и Сказка Вся

Не Верь Ему Милая Девушка

Венецианский Куп Ставит Блоху на Руп

Так Высоко Он Меня Оценил что Даже Супругу на Крохах Женил

Оремунд Квев Навещает Амена Марта

Хоть Я и Бабуся Славно Поебуся

Двадцать Комнат на Дважды Сорок Коек и т. п. д.

Я Свое Пожил

Восстание Бокса и Кокса на Златых Ступенях

Виляющая Вилка

Он Мой О’Жирусалем а Я Его По

Первейшая Стерва

Он Имел Свою Мать в Пригородном Поезде

В Струях Земзема на Холме с Зигзагом

Попробуй Нашего Тааля на Таубе

Логарифм Энн по Основанию Элл

Мотыль Порхал меж Рыженьких Волнушек

Пржсс Орел Орел Король Орлбрджсса

Интимный Минилепет Внешнего Монолопта

Его Здоровье

Мой Жако над Твоим Реет Парусом

Поверьте Я Была Его Любовницей

Он Может Дать Объяснения

От Виктролии Нуанси до Олбарта Ноахнси

Ромашка Ромашка Дай Мне Рюмашку

Что Выделывала Варвара перед Варварами

Хаскви Адморталь

Что Дал Джамбо Джалисе и как Анисетта Дала Ему

Вины Офелии

Грязный Гиблый Гублин

Данный Дан

Я Старше Скал на Коих Восседаю а Он Зовет Меня Супряжским Двойником

Практика Чревовещания Дает Телу Радость

Лаппов на Финнов в Вейк Финнопятов

Как Баклин Стрелял Рус с Кого Гения в Рыло

Длянь на Даму

От Восстания Дач Пупаблики до Падения Потстилии

Два Способа Разевания Рта

Я не Менял Теченья Вод и Знаю Двадцать Девять Знатных Имен

Тортор с Тори-острова Тоит Калассию как Корову

От Аббигейта до Кровалли через Дырочку в Завале

Шрейфы для Их Ширятельств от Штарой Шрюхи

Где Взять Горошенького Гора когда Усир Уже в Утклю

Дом в Вахерло

Рок по Моим Пожеланьям

Трижды Шагая в Перед

Дважды Вставая на Зад

Кожа Моя Взывает к Трем Ощущаньям а Изгибы Губ к Голубьим Касаньям

Гадова Улица на Писецкие Сбереженья

Тут Юнцы Составили Трио Судомоев а Девицы Дуэт Дорогуш

Кровать Богача Согласно Той что Прошла Насквозь

Всё Кончено Мама

Ковбирайт на Двенадцать Акров Амессиканской Подпоквы

Он Дал Мне Ссу а Я Нессу Ему Ссоку

И Толстые Торсы и в Дикой Долине

Бараны Белые Барашки

Его Отклик на Мой Окрик

Игла в Его Саду

Ты не Останешься без Мамы

Держим Жучку за Лайку

Морской Норский Нырский Треску с Треском Трескай

Он Обжимал Меня Раз в Месяц со Страстью Силою Тонн в Десяц

Дитятя Рыдайло Молотылка Снопы Вязайло

О’Смихихи

Из Самого Нижнего Нутра Жеваю Вам Доброго Утра

Ингло-Андейские Лемодии Манито Мухра

Великий Полнолунезийский Фокусник Изображает Соискуна в Соединении с Естеством

Мимика Мика Ника и Маккея

Глупость Зигфилда или Жантильомовы Фо Па

Смотри Первую Книгу Убытия в Худшем Смысле

Отмена Объявления

Кирпич Историй с Героями Малого Возраста

Сон на Волнах

Я Знаю Оно во Мне и Это Решает То

Громотан Капитан Сметан и Прекрасная Спасительница Покаонтеза

Путь к Порожнему Периоду Исполиновой Душки Марианны Последний из Фингальян

Это Я Его Обтирал Бурсы Ради и Представил Свою Усабоченную Харию Его Обыкновейным Подсумкам

Чи Чи Чилы и Их Чайническая Миксия

Паписьки Петерского Пуба

Лямптитамтампти с Печки Упал

Пимпимп Пимпимп

Паскудные Приключения Пары Проблядей и Падедение Плодада

Фуфырь Фамилии Фокс

Не Будь Мой Корсет Так Маловат Обеи бы Втиснула где и Так Мало Ват

Алелеша Попопович и Ястребячье Окуло

Глянь в Апль и Умни Молю во Имя Любви и Матери

Финова Фина не в Фиглярст Феона

Уходит Делвин Выходит Лифея

Та Вспышка Вугиного Взора на Мне Все Волосы Сожгла

Вот Дом из Солода Солдеян

По-Божески Сзаду и Наперед

Аб с Сарой Держали Ицика за Нейтрен пока Брахм Втолковывал Ему Здравый Секс

Огрызок Ввечеру Понес Чепуху

Олфор Гинис

Звуки и Дополнения Либидозного Свойства

Восемь Вдов Встают во Вторник

Эйри Энн и Бербер Блюют

Эми Сосет Портер а Хаффи Предпочел бы Пожрать

Пучок Зонтичных или Три Трости

Бутбуттербюст

От Дам до Тех Кто с Ними Сам

Манифестиллы Зеленого Колледжа

Прекрасный Защитник и Славный Полусредний

Тот Камень Сыр Воды Речам как если Мыться по Ночам

Первый и Последний Единственно Верный Отчет о Честном

Мирзе Уховерте-Ирикере (в Рублях и Копейках) и Змее (Карликовой!) Составленный Светской Женщиной которая может Сообщить Одну Только Чистую Правду о Дорогом Человеке и обо всех окружавших его Заговорщиках как все они Пытались его Свалить где события вокруг Лукализода с Ирикеровыми Личными Органами и Парой Скверных Сук ясно Указывают на полную Невыразимость ложных Обвинений касательно Дождевика.

* * *

Шем сокрашемо из Шемеш, как Джек отджато от Джейкоб. Можно отыскать несколько жестковыйных, которые всё еще делают вид, что он – Шем или Сим – вырисовывался из благородных линий (он якобыл плод связи домов Рагонара Синей Бороды и Хоррильды Прекрасноволосой, а незаконнорожденный отпрыск Капитана Достопочтенного и Чтимого Господина Птахборо де Троп Жлоб происходил из его отдаленной родни), но любое преданное правилам честности лицо в просторах времени сегодняшнего дня знает, что минувшая жизнь Сима не поддается описанию в черных и белых красках. Соединяя правду и полуправду с неправдой, можно попробовать установить, куда эта помесь стремилась на самом деле.

Шемово телесное строенье включало такие предметы, как

черепное тесло,

вздор дурного глаза,

полный нос,

одну онемевшую руку выше рукава,

сорок две волосины венчиком и восемнадцать над губою,

сосулек трио с бороды, свисающей словно у сомовича,

плечо неправое выше правого,

оба уха,

искусственный язык с природным завитком,

ступня такая, что ступить некуда,

горсть пальцев,

слепая кишка,

глухое сердце,

немая печень,

две пятых от двух полузадниц,

мерка слизи для личного употребления,

корень всяческого зла, словно отнерестившаяся горбуша буйный,

кровь угря в холодных указательных,

пузырь вздутый до таких размеров, что юный Мастер Шемми, едва явившись на рассвете предыстории, видя себя в подобном виде при играх в колкие слова в детском садике «Грифотрофо» на Фиговой Аллее 111, Шувлин, Старая Голяндия (вернемся ли мы туда ради звуков – осмысленных или просто болтовни? ради бряцанья новейших анн? за пригоршню лир и лиретту со звоном? за двенадцать алтын и семишник? за полушку с осьмушкой? – ни даже ради динара! и нет и нет и нет!), уже диктировал всем своим малым боратьям и сосистрам главную загадку вселенной: Сим спрашивал когда муж не муж?: и давал совет: не спешите детишки, ждите, когда подъем воды встанет (ведь день его начинался с полуночи), выставив как приз остросладкий плод, малый дар прошлых лет, ибо их медный век еще не пошел в чекан, победителю.

Один отвечал – когда небеса дрожат как трясуны,

другой отвечал – когда богемляне квакают как квакеры,

третий отвечал, нет, обожди минуточку – когда он решится и станет гнустик,

еще один отвечал – когда ангел смерти опрокидывает жизни стопку,

а еще один отвечал – когда во вне вино но не пиво пье,

а еще один – когда смазливая кошить его укокошить,

а один из самых маленьких отвечал мне, мне, Симу – когда папа пепу парит,

а один из самых смышленых отвечал – когда он ет е яблокукен и змей зебя зо жукен,

еще один отвечал – ты будешь стар, я буду сед, пойдем соснем с тобой, сосед,

а еще другой – когда труп ногами затопает,

а другой – когда его только что спереди обтяпают,

а другой – да когда манана у него нет,

а еще – когда те свиньи, что учатся порхать, летать научатся.

Все было неверно, Сим взял, словно доктатор, себе пирог, а правильное решенье – все сдаются? – ; когда муж – пусть скалы треснут и трясутся – Сам того пожелает.

Сим Сам того хотел, этот Шем, и был он, стало быть, сущая липа. Шем был липой, низменною липой, и эта низменность выползала вовне прежде всего виа продукты питания. Столь низмен он был, что предпочитал консервированного лосося Гибсена за дешевизну его и вкусовые качества к утреннему чаю прелестной икристой семге или ее игривой молоди или зрелому рулету из копченой ее же, когда бы то ни было изловленной на стальной крючок меж Скоклаксом и Мостодоостровом, и много раз повторял он в своем ботулизме, что ни один в джунглях произросший ананас не пройдет с таким смаком, как крошево из ананьясовых банок Файндлендер и Гладстон, Угловой Дом, Ингленд. Ни один голубо-кровавый бифштекс балаклавы, поджаренный на огне за веру и толщиной в палец, или ножка под желатиновым желе парного барана или хрюкающий хрящик с хреном или честная часть сочного печеночного паштета с горсткой сливовой каши, плывущей по блатам дубомогильным, не добирались они до этого грешедушного юдоши. Ростбиф из Старой Зеландии! Он не желал к нему прикасаться. Смотри же, что бывает, когда жидкий соматофаг проникается ответным чувством привязанности к дравоядному лебедю? Он просто рвется прочь как прочервач, говоря, что скорее развяжется с чечевичною мешаниной в Ервопе, нежели станет мешаться с мешками Ерландского горошка.

Как-то раз, находясь меж наших дурней в безнадежно беспомощном опьяненьи, сей рыбояд попробовал поднести к ноздрям мандрынову корку, но икота, вызванная, вероятно, первычкой к глоттальной паузе, привела к тому, что он с тех пор постопоянно цвел, благоухая как цедра кедра, как цитра у источника сидра на высях лимонных на горах ливанских. О! Эта низость превосходила все пределы возможного углубления! Ни любимая огненная вода ни первейший первач ни палящий глотку джин ни даже честное квасное пиво ее не одолевали. О милый нет! Но наш трагический гаер только сопел, причмокивая над рубероидорубинным оранжевожелтозеленым дрожащесиним виндигодийодирующим яблочным пойлом из прокислых плодов и слыша его твикст по осадочному скольжению чаши, когда он гульфировал в глотку мммннножество тыков его сссодержимого, отблюя до уровня тех низменных подонков, кто всем ровня, от зимних до потонков, зная заране, что им довольно возмущено недогостепреемственностью той несчастной, когда к ужасу своему обнаруживали что не могут принять уж боле ни капли хо ни вапли хохо ни дапдапли хохохо не из-под лап ли освященной особы ерцгерцегини или той же графини, он графин она графиня, заоконная маркиза, а когда у ней вино фехербур, то в ней оно, а та ерцгерцегиния тетушка Уриния. Попахивает, да ведь? Пьянь какая-то. Толкуй о низости.

* * *

О

всё мне

скажи Анны Ливии о

ней желаю слышать. Об Анне Лифее. А ты знаешь ли Анну Ливею? Разумеется, все мы знаем её. Анну Ливиё. Всё мне скажи. Ныне ж скажи мне ж. Помрешь узнавши. Когда знаешь, престарелый бабей облезак под чуку к ей, чтоб сама знаешь что. Да, знаю. Давай дальше. Тихо стирайся. И не обстирайся. Засучи узды и расслабь недоуздки. Да не бодайся же, корова – аа, стоп, пони, – по ли! по попоне. И что бы там ни было, они триниро удоблю на пару трое во Фьендешевом садике. А он кошмарная старая репа. Глянь на рубашонку. Дрянь рубашечка. Черная вода не течет никуда. Ду-у-блин! Мокнет и мякнет с того самого часа на прошлой недельве. Сколько раз я уж ее отмывала? Да я наизусть знаю все местечки, где б ему на сале соскользнуть. Чертов бебес! Только три руки в кулаки, лишь бы ему свое плотичное плутение людям показать. Поколоти-ка его по колодичам колодкою, да чтоб почище. У меня все пяхты опухли, оттираючи эти плесовские пятна. В трубах слизь и грешная гангрена – всё на ней! Чего это он там, говорят, турбоял за хирвиярви в то крысьивое воскрысенье? Между лепой и нетой. Долго ли? Это и по новостятиям передавали, что он там вытворял: мужа с мужалом, кедручей вяжет хамфричей, елисей отгоняет, притирает и прочее. Но тутока будет тутова. Уж я-то его знаю. Куда течёт тенза, туда же и тензуй. Никто, говорит, а на то – некто. Как ты прильешься, так тебе и отольется. Ох редовая ты, старая, репная! Лишь бы с пистовой чтоб разнежениться, только с пидмою разок тряхнуться. С левбережка слева бурчит, с правой сторонки по праву урчит. Право, епископ! Браво! Как он голову держал, как важене подважал. Подмокших дев к аллиа он у глубокалиа со своим величавым гирбом, словно куния на пачкуния. Да не девка ли он сам-то? Большой валдас… Майну мямлит, а рыкун-то у него рочевский. На пробку затычка. Икать-заикаться, что в петле болтаться. Спроси хоть у легавого ликтора, хоть у липового лектора, хоть у нековского неккара, хоть у мальчика с палочкой. Как еучо ивье мохно поиминновать? Сковорода? Гуко Капут Птичий Лох? Да где он на свет являлся и вообще откудова взялся? Из Урготландии? Из Свирстогряда на Катекате? С Гонгреки, с Конецсарьи? Кто там ёбилир ей наковаленком ювиляр? С ведром или там с бедром, не так ли? А с главным, с тем, у Аддама с Ебой, она не расходилась? Ишь какая! Ты мне уткою, я тебе селезнем. Будет тебе гусева кара с перьями, прямо от гузага. Полной мерой. На грани времян страхи и стрёхи чтоб хиппи крысь-мысь. Моза в мышь-озеро. Она может стряхнуть все свои строчки с любовью до точки. А если им не перережениниться, так не к чему былбыло бы и разводиться! Саранья то, уксус сё. Бон-бембос-бембоя, а колено кривое. Кому там нужно было, чтобы он помогал у аиста с пеликаном на пару с бесовецкими и безодельниками. Слыхала я, будто наковырял он презренной маттоллы с майном, когда хитил хату у макарихи, этакий марзос! Паруха!