Подобен морской волне

В интернате я второй раз столкнулся со Смертью. Ну, в смысле, не я лично с ней столкнулся (это у меня еще впереди). Я просто смотрел со стороны, как она работает. В первый раз, когда умерла мама, я еще ничего не понял. Тогда мне сказали, что люди умирают, и это неизбежно. Я принял это как данность и особо больше не думал об этом. Но теперь я задумался. Не знаю зачем, но на похороны собрали всю школу. Мы стояли перед парадным крыльцом и смотрели на гроб. Директор что-то рассказывал. Те, кто стояли поближе, видели тело. Они потом рассказывали, что видели следы веревки на шее. Этот мальчик был старше меня на два года. Восьмиклассник. Он повесился. После директора вышел священник и стал что-то петь. Я не слушал, что он там поет. Я просто стоял и думал. И когда гроб увезли, я продолжал думать. Я думал о том, что это совсем не та смерть, о которой мне рассказывали. Разве это неизбежная смерть? Разве так умирают все?

Я не знал причин, которые толкнули его на самоубийство, и думал, что могло бы толкнуть меня. Ничего я не мог придумать по этому поводу. Я понял только, что это очень страшная смерть. А самое мучительное – это когда ты уже принял решение. И вот от этого решения до смерти самое страшное время. Страшнее самой Смерти. Потому что нельзя за пять минут решить и сразу же повеситься. Должно пройти время. Когда ходишь и думаешь. О том, что потерял, о своих близких, если они еще есть. Думаешь о тех, кто будет страдать после твоей смерти. В это время видишь мир совсем по-другому.

В это самое время идет война внутри человека. Война между Богом и Сатаной. Внутри мальчика четырнадцати лет. Тогда Сатана одержал маленькую победу. Он внушил мальчику, что в жизни нет смысла. Что жизнь – это только страдания. Что лучше умереть. Дерзкая ложь. Такая дерзкая, что можно и поверить.

Весь интернат был напуган этим событием. Но прошло время, и вот мы снова бегаем по улице и играем. Мы бегаем и смеемся, потому что в интернате не так уж плохо. Там тоже можно жить. Но все равно все хотят покинуть интернат. Кто-то даже сбегает. И все мечтают о нормальной семье. Мечтают о том, что однажды их усыновят американцы. Мы думали, что американцы живут лучше всех и дают своим детям все что захочешь.

В интернате с нами жила одна девочка. Она была немного похожа на мартышку, но при этом она была очень симпатичная. И вот однажды она пропала. Никто не знал, куда она подевалась, но через некоторое время по интернату пошли истории о том, как прилетели американцы на вертолете и забрали ее. Сначала я не верил, потому что не слышал никакого вертолета. Но я так много выслушал этих историй, что со временем сам стал их рассказывать. Рассказывал я их детально, как вертолет приземляется на наш стадион, как раз в то время, когда мы играли с пацанами в футбол. Нас раскидало по сторонам. Из вертолета вышли очень красивые американцы. Все в солнечных очках. Они спросили у нас, где находится директор, и сразу направились к нему. Мы подглядывали в кабинет директора через замочную скважину. Там были директор, американцы и девочка-мартышка. Американцы спросили, как ее зовут. Она скромно ответила. Потом они подписали какие-то документы и все вместе уже с девочкой пошли в вертолет. Когда они улетали, мы махали им вслед и очень завидовали. Со временем я сам поверил в эту историю.

Наступило лето. Я вернулся из интерната и очень надеялся, что на следующий год снова туда поеду. Делать особо нечего, и меня отправили на христианскую площадку. То есть только когда я уже был там, я узнал, что она христианская. А что это, собственно, значит – «христианская»? Вполне себе обычная детская площадка. Только перед едой была молитва, и один раз в день был библейский урок. Площадку проводили немцы. Хотя они все говорили по-русски, все равно было сразу понятно, что они нерусские. Это было понятно не только из-за акцента. А потому что они все время улыбались. Для русских они были слишком добрые и счастливые. Мне очень нравилось ходить на площадку, и каждый вечер я с грустью возвращался домой. Помимо библейских уроков и игр там было свободное время, когда мы просто играли между собой без наставников. Однажды в такое время нас всех собрали, рассказали нам очередную библейскую историю и сказали, что, кто хочет покаяться, пусть поднимается на второй этаж. Ребята, с которыми я только что играл в «козла» (в мяч), сразу пошли доигрывать. Я пошел с ними, но мне было интересно, что там будет на втором этаже. Я не знал, что значит «покаяться», но хотел попробовать. Из-за этих мыслей я не мог сосредоточиться и быстро проиграл. Тогда я пошел на второй этаж. Меня встретил один из немцев. Его звали Сергей Г.

– Ты хочешь покаяться?

– Да.

– Ну, пойдем…

Он повел меня через класс. Парт в классе не было, а по сторонам тут и там стояли люди на коленях и что-то бубнили вполголоса. Они стояли по парам. Один немец и один ребенок. Я прислушивался, но не мог разобрать, что они там бубнят. Сергей Г. нашел укромный уголок и встал на колени. Он кивнул мне, и я тоже встал на колени. Мне было немного страшно. Он задал мне несколько вопросов. Вопросы были непонятные, но я отвечал «да», потому что чувствовал, что это правильный ответ. Потом он сказал, чтобы я повторял за ним и стал молиться. Я повторял за ним. Когда я повторил за ним «Аминь», он крепко меня обнял. Это было неожиданно! Сказали бы сразу, что придется обниматься с мужиком, я бы не пошел. Потом он вручил мне маленькую синюю книжку. Книжка называлась «Новый Завет». Посередине был нарисован крест, а в нижнем углу какая-то ваза. Когда я спустился, пацаны все там же играли в «козла».

– Ну как? – спрашивали они.

– Покаялся, – ответил я и показал синюю книжку.

Лагерь закончился, и немцы уехали. Когда они уезжали,

девчонки бежали за машиной. А потом возвращались все в слезах. Хотя реветь было необязательно. Немцы же сказали, что на следующий год приедут снова. Постепенно закончилось лето, значит, нужно было идти в школу. Почему-то на этот раз меня не отправили в интернат, и я пошел в местную школу. Не знаю, почему так получилось. Может, дядя Гена решил, что я исправился или просто с меня хватит. Словом, я был очень огорчен, что больше не поеду в интернат. Причем это было еще полбеды, потому что в местной школе меня определили в класс с буквой «Г». 8 «Г» класс. Тогда я совсем расстроился и еще подумал: «Там что, совсем дурачки учатся? Как бы с ними тоже дурачком не стать». Но оказалось, ничего подобного. В «Г» классе учатся люди ничем не хуже, чем в «А» и «Б». Они даже чем-то интереснее. Только они совсем не старались в учебе. Они как бы мстили за то, что их определили в класс «Г». Они любили доставать учителей и срывать уроки. Я тоже не особо старался в учебе, но некоторые предметы давались мне совсем легко. Например, геометрия. Потому что геометрия – это такой предмет, где только вначале нужно было выучить пару-тройку аксиом, типа «параллельные прямые не пересекаются» и вроде того. А все остальное на протяжении трех лет постепенно выводилось из этих аксиом. В общем, хороший предмет – геометрия. Не то что какая-нибудь там история, где нужно учить все подряд. А про английский я и вовсе говорить не хочу, потому что это единственный предмет, который не русский. Я вообще не понимал, что там происходит.

Свободного времени в школе было не так много, как в интернате, поэтому особенно там не поразвлечешься. С одноклассниками я почти не общался. И они со мной не общались. Я никому не был интересен. Не нравился девчонкам, и среди пацанов тоже особо не был уважаем. В их глазах я был тощим очкариком, который еще постоянно попадает в какие-то нелепые ситуации. То портфель забудет, то с разбегу врежется в учителя, то чихнет на уроке так, что сопли на всю тетрадь. Короче, я – аутсайдер.

Однажды я как-то вспомнил, что еще до того, как я попал в интернат и Аленка еще не уехала в Питер, мы же с ней ходили в церковь. «А не сходить ли мне туда снова?» – подумал я. К тому же немцы говорили, что нужно ходить в церковь. А немцы же добрые – плохого не посоветуют. И начались мои похождения в церковь каждое воскресенье. Поначалу я ходил в воскресную школу, как в былые времена. Но это были уже не бездумные посиделки из разряда послушал сказочку, выпил чаю и домой. Теперь я старался вникать в то, о чем говорят и что вообще происходит. К тому же иногда воскреску проводила не тетя Люба и Татьяна Николаевна, а сам пастор – Владимир Викторович. Об этом человеке следует написать отдельную книгу, но как-нибудь потом. Скажу только, что он много претерпел, много сделал, и я очень ему благодарен. Так вот, постепенно я стал проникать в христианство. Хотя сами христиане говорят, что христианином становишься сразу, когда покаялся. Как будто прыгаешь с вышки в бассейн. Плюх – и ты христианин. Но у меня, похоже, было не так. Я проникал в христианство медленно и методично, будто заходил в озеро с очень пологим берегом.

На воскреску приходило немного ребят. Бывало и такое, что мы беседовали с дядей Витей один на один. Так вот, пока другие ребята играют в футбол, а кто-то пробует курить и пить пиво, в это самое время я сижу в церкви на втором этаже и разговариваю с пастором о Боге, о вечности. Я спрашиваю его о том, какие рай и ад, когда и как наступит конец света, возможны ли чудеса в наше время… Да у меня была целая куча вопросов, а задавать такие вопросы было больше некому. Дядя Вова отвечал на мои вопросы с удовольствием (по крайней мере мне так казалось). И я верил всему, что он говорил. Потому что мне легко во все верить.

Когда я еще немного подрос, я стал ходить на молодежку. Там было гораздо интереснее воскрески, несмотря на то, что ее тоже проводил Владимир Викторович. Просто там были другие ребята и с ними я легко нашел общий язык. Потому что они принимали всех. Здесь не было аутсайдеров. Никто не выискивал в тебе недостатки, чтобы посмеяться. Мне было приятно находиться в их кругу. Здесь у меня появились друзья. Я с нетерпением ждал субботы, чтобы снова встретиться с ними. Происходило это примерно так.

Вот наступила суббота. Вечер. Я ужинаю в своей комнате. Хотя какая она «моя»? Комната моего племянника. Короче, я ужинаю. Стараюсь есть очень быстро. Половину ужина без палева скидываю в какой-нибудь пакетик или бумажку, чтобы на улице отдать собаке. На выходе говорю Нине: «Ну все, я пошел», – и сваливаю. Черный уже знает, что его ждет, и виляет хвостом. Он получает ожидаемое и сжирает это мгновенно вместе с бумагой. Я выхожу, закрываю за собой калитку и иду по дороге, но иду я пока не в церковь, а в баню к А. Но я уже представляю, как мы все собрались в церкви на втором этаже. Поем эти христианские песенки, которые мне очень нравятся. А пока я иду по дороге, сам бубню эти песни себе под нос. После бани я прихожу в церковь, и начинается. Все потихоньку подтягиваются, кто-то немного опаздывает, но это не страшно. Главное, что мы собрались. В церкви я впервые нашел друзей, но не потому, что там все такие дружелюбные (хотя и в этом что-то есть). А просто потому, что раньше у меня друзей-то и не было. В школе я был аутсайдером. А дома, после того как уехала Аленка, я совсем ни с кем не общался. Реально, я даже никогда не разговаривал по душам с собственной сестрой. Хотя она забрала нас с Аленкой к себе после смерти матери. Все наши разговоры были примерно такие: «Дим, сходи за водой» или «Нина, подпиши дневник, уже две недели прошло». И когда такое происходит, что родные люди не общаются, поневоле задаешься вопросом: «А кто, собственно, в этом виноват?» Ведь не было такого, что мы с Ниной поссорились или я ее чем-то обидел. Я сам никогда не пытался заговорить с ней. Мне было трудно даже представить такую ситуацию, что я как-то вечерком подхожу к ней такой… она сидит в кресле и что-то читает… Я подхожу кладу руку ей на плечо и говорю: «Ну что, Нина, как поживаешь вообще, о чем думаешь?» Это было бы что-то невероятное, потому что мне было всего 15 лет, а ей… Я даже не знаю, насколько она старше меня. Ну, за тридцатку-то ей тогда было. Да и она со мной никогда не заговаривала о чем-то таком. Но, с другой стороны, а что я хотел? Хватало с меня того, что я жил в ее доме и она меня кормила. Словом, с Ниной я не общался, а с дядей Геной и подавно, потому что я исполнял его пожелание: «Чтоб глаза мои тебя не видели». С Лешкой я тоже особо не общался, потому что он был еще слишком мал. Но зато у меня теперь были друзья в церкви.

Когда приобретаешь что-то, чего у тебя раньше никогда не было, ты этим дорожишь. И я ценил свои отношения с друзьями. Я ценил их все больше и больше с каждым годом. Ведь друзья – это не что-то такое, что можно потерять и снова найти. Типа, переехал в другой город и завел новых друзей. Нет. Так не прокатит. А если бы было так, то какие же это друзья? В нашем мире почти все – суета. А друзья – это то немногое, что НЕ суета.

Потом оказалось, что церковь – это не просто круг друзей. Здесь есть свои правила. Конечно, это не такие правила, как государственные законы, но их все равно надо выполнять. И не то чтобы они были совсем сложными – эти правила. Просто они были странными. Со временем я научился следовать этим правилам. Изначально было немного правил – всего четыре. Нужно было ходить в церковь, читать Библию, молиться и рассказывать другим о своей вере.

Первое правило было совсем легким. Я и так с удовольствием ходил в церковь. Со вторым правилом тоже проблем не было. Оказывается, Библия – не такое уж и скучное чтиво. Со временем я понял, что Тарантино и Спилберг отдыхают по сравнению с некоторыми библейскими сюжетами. Местами кровища чуть ли не капает со страниц этой святой книги. Да что там говорить, главный эпизод Библии – это казнь. Причем довольно жестокая.

Так, я говорил о правилах… Дальше по списку у нас идет молитва. Вот это совсем непонятная штука. До сих пор полностью не понимаю, что это такое и как работает. Но независимо от того, знаешь ты, что это такое или нет, это правило тоже нужно было выполнять. И я его выполнял. Чисто физически молиться было несложно. Просто закрываешь глазки, складываешь ручки и просишь у Бога что тебе хочется, благодаришь Его за то, что имеешь, а потом такой «Аминь!» – и все дела. Но со стороны непонятно, настоящая это молитва или нет. Да ты и сам не понимаешь, но хочется верить, что настоящая.

Ну, и последнее правило: рассказывать другим о своей вере. Или как это называется внутри церкви – евангелизация. Точнее, евангелизация – это когда вы идете толпой рассказывать о Боге, а когда говоришь один – это свидетельство. Для меня это было самое сложное правило. Нет, ну это, конечно, лучше, чем убивать неверных. Слава Богу, я не попал в секту радикального ислама. Короче, рассказывать другим о Боге непросто. Особенно в таком возрасте. Да еще когда ты и сам особо ничего не понимаешь. Как я уже говорил, церковь набирает в свои ряды всех подряд. А точнее, кого попало, без разбору, не глядя на недостатки. Получается эдакий клуб неудачников. И вот, представьте, этот клуб неудачников вываливается наружу, чтобы учить жизни нормальных людей. Конечно, из этого редко получается что-то дельное. Максимум кого мы могли привлечь, это таких же неудачников. Но бывали и исключения. Вообще в церковь можно было попасть не только вот так, с улицы. Можно было сразу родиться в семье верующих. Тоже вариант. Таких сначала называют ДВР – дети верующих родителей. А потом никак не называют. Ну, в смысле, называют как всех – братья и сестры. Потом еще можно попасть в церковь через реабилитационный центр для наркоманов и алкоголиков. Но про это я особо рассказать не могу, потому что это не мой путь.

Так проходила моя юность. Я ходил в церковь и был счастлив. Конечно, я не очень-то понимал смысл этих церковных правил, но мне это было и не нужно. Мне было достаточно того, что мы собирались и я не одинок.

Однажды в нашей церкви появился необычный молодой человек. Он не был похож на тех пьянчужек, которые придут на собрание, посидят и больше не возвращаются. И не был он похож на какого-нибудь неполноценного. И уж точно он не был из верующей семьи. Это был вполне нормальный человек «из мира». Прошло немного времени, и он стал проводить у нас молодежные собрания вместо Владимира Викторовича. Надо признать, что у него это получалось хорошо. На этих собраниях я больше следил за тем, о чем идет речь, и меньше думал о своем. У него была совсем другая методика подачи материала. Во-первых, было видно, что он готовился, а во-вторых, он старался строить диалог с нами, а не просто рассказывал проповедь. Когда он задавал какой-то вопрос, он говорил: «Как вы думаете?», то есть он хотел знать наше личное мнение. Для меня это было непривычно, потому что я всегда старался дать правильный ответ, а не то, что я думаю. А тут можно было не бояться ошибиться. Потому что на такой вопрос: «Как ты думаешь?», самый правильный ответ – это правда.

Теперь молодежные собрания стали для меня гораздо интересней. Мне нравилось размышлять. И даже дома я стал читать Библию несколько иначе. Не просто как интересные истории, а спрашивая себя: «Что это значит для меня лично?»

Когда я спросил нашего нового учителя: «А откуда вы приехали?» – выяснилось, что ниоткуда он не приезжал, а всю жизнь прожил тут, в Марьино, и вообще, говорит: «Не надо называть меня на „вы"». Это была честь для меня. Уж не думал, что такой интересный человек, который еще и на порядок старше меня, может вот так запросто стать моим другом. Зовут его Роман.

Мы стали общаться. Вообще он со всеми нами общался как с друзьями, несмотря на разницу в возрасте. Однажды я спросил его, почему он пришел в церковь. Он сказал, что давненько искал Бога и вот наконец-то нашел. Это было что-то невероятное для меня! Не помню, чтобы кто-то пришел в нашу церковь, потому что искал Бога. Видел, как люди ходили по привычке, а кто-то появлялся от безысходности. Но в поисках Бога – это было что-то новенькое. Тогда и я стал искать Бога. Нашел я его в таких церковных брошюрках, которые нам дали, чтобы мы раздавали их неверующим. Конечно, я их не раздавал, они валялись у меня дома. И вот, как-то я сидел дома один, был тихий зимний вечер. Часов семь вечера, за окнами звезды, в комнате настольная лампа. Мне на глаза попались эти самые брошюрки. Я взял одну. Это была известная среди христиан «иллюстрация моста». Я прочитал ее… Прочитал еще раз, более внимательно. И тут меня накрыло! Я все понял. Стало невыносимо больно и стыдно! Я плакал. Хорошо, что дома никого не было. Я осознал, что в моей еще детской душе уже столько грязи, что от нее просто так не избавиться. Понял, сколько зла я еще сделаю. Я представлял, каково это – быть наказанным за то, что не совершал. Это со мною случалось. Но я не мог вообразить, как любить тех, кто тебя убивает. Принять на себя всю человеческую ненависть. Мне до сих пор полностью этого не понять. Это невероятно!

Кроме жажды общения с друзьями у меня появилась еще жажда познания Бога. Обе эти жажды я утолял одновременно на молодежном собрании. На каждом собрании Рома готовил для нас новое качество Бога. Святость, справедливость, долготерпение, любовь…

Потихоньку я начал понимать и смысл церковных правил. Даже молитва стала для меня не просто формальностью. Я понял, что можно говорить с Богом, как с любым из людей. Как с отцом, как с другом. Я узнал, что не все, что ты попросишь, – сбудется. Я понял, что бывает ответ «нет». И главное в этом деле – вера. Без веры получается не молитва, а какое-то пускание религиозных слов в уши рядом стоящих людей. Я также иначе стал смотреть на евангелизацию. Я научился тому, что не стоит стыдиться своих взглядов. Когда Рома рассказывал свое свидетельство в Доме культуры нашего поселка, он не выглядел каким-то неудачником, который попал в секту. Он выглядел уверенным в себе человеком, который нашел то, что искал. Рома сам устраивал потрясающие евангелизации вместе с нами. И эти евангелизации были не столько для людей, сколько для нас самих. Тогда я чувствовал силу, объединяющую всех нас.

Помимо евангелизаций он устраивал разные мероприятия для нас. Походы, посиделки у костра в его дворе. Когда у кого-то был день рождения, он собирал нас всех в церкви, и мы отмечали этот праздник вместе. Он собирал нас на 8 марта и 23 февраля, мы поздравляли друг друга. Мы играли в волейбол и «Что? Где? Когда?». Мы разыгрывали друг друга. Мы шутили и смеялись. Он устроил для меня замечательную юность. А сам жалел, что у него такого не было. Он говорил, что завидует нам, потому что мы нашли Бога в молодости и проводим свою юность в чистоте.

А пока мы развлекались, время шло. Оно шло, а я этого не замечал. Потому что, когда все хорошо, про время не думаешь. О нем вспоминаешь, только когда чего-то ждешь или когда что-то не успел. Жизнь в нашей церкви текла вполне себе размеренно. По вторникам и четвергам маленькие собрания, на которые почти никто не ходит. По субботам наши молодежные собрания. И по воскресеньям общие собрания, на которые приходят почти все. Так и живем, и все довольны.

Вдруг появляется в нашей церкви еще один персонаж. Зовут его Роман Шевчук, и приехал он, кажется, из Украины. Он приехал нас учить. Учение его называется «Подготовка лидеров церкви». Казалось бы, у нас уже есть лидер. Это пастор Владимир Викторович. Есть также и лидер молодежного служения – Рома О. А этот человек собрался их учить. И вместе с ними и нас – молодежь. Мы сидели вместе с пастором, как в школе, за одной партой. Но самое интересное то, что Роман стал нас учить таким вещам, о которых мы слышали уже раз по сто. То есть он начал с самого начала. Что такое Библия? Кто такой Иисус Христос? Кто такой человек по отношению к Богу и тому подобное. Его методика была из разряда: «Забудьте все, чему вас учили, и просто смотрите, что написано в Библии».

Сама форма его собраний была несколько иной. Все было как-то проще. Иногда он начинал общение с анекдота. Сначала он спрашивал о наших делах в обычной жизни. Или рассказывал о своих домашних делах или каких-то незначительных происшествиях на дороге. И он так просто связывал это с Богом, что я даже не замечал перемены темы. Будто для него повседневная жизнь и духовная жизнь – это одно и то же. При встрече он всегда улыбался. И даже если у тебя какие-то проблемы, было трудно не улыбнуться в ответ.

Роман дал нам такое интересное задание – вести дневник записей при чтении Библии. И мы должны были не просто записывать туда свои мысли, но и делиться ими друг с другом. Причем он не давал нам каких-то специальных мест для чтения. Просто мы читали любое место из Библии и записывали свои мысли. Бывало, мне приходили такие мысли, которыми я не хотел делиться, потому что раньше в церкви об этом никто не говорил. И я не подозревал, что в Библии сказано о таких вещах. Сейчас бы, может, я и поделился ими, но записей этих уже нет. Потому что все, что я записываю, долго не живет. Проходит время, я перечитываю свои записи, понимаю, что это полная чушь, и уничтожаю их. Возможно, то, что я пишу сейчас, постигнет та же участь. Хотя я знаю один способ, как этого избежать. До того, как пройдет достаточно времени, и я захочу перечитать эту чушь, надо подарить ее тому, кто сумеет ее сохранить.

В общем, мне нравились занятия, которые проводил Роман. И он видел во мне какой-то потенциал. Он говорил, что я должен обязательно пройти его курс до конца, и даже советовал поступить в какую-то семинарию. Но я не хотел в семинарию, потому что никак не мог представить себя церковным служителем. К тому же я считал, что на этом не заработаешь.

Я не заметил, как наступило время куда-то поступать. И пока я думал, куда же именно, для многих учебных заведений это время прошло. И я снова пошел по стопам сестры. Я поступил в Санкт-Петербургский Государственный аграрный университет. Только сестра училась по специальности «Бухучет», а я поступил на «Финансы и кредит». Просто мне понравилось это название. Оно пахнет деньгами. Я представлял себя сотрудником банка в костюме и с галстуком. Мужчины в костюмах выглядят успешными, пока не узнаешь, что они работают на мужиков в майках и шортах, большинство из которых – бандиты.

Новое место, новые люди, новый период жизни. Считается, что в этот период с 16 до 20 лет происходит формирование личности. В этот период человек как-то более чувствителен. В это время человек впервые влюбляется. Я бы с удовольствием вернулся в этот возраст. И даже не затем, чтоб прожить его как-то иначе. Пусть все будет абсолютно так же, как и было. Разумеется, я не смогу вспомнить всех тех потрясающих моментов, что произошли со мной во время учебы. Ну и ладно. В любом случае всего не сказать.

Главное – нужно рассказать о столкновении. Это столкновение обязательно должно было произойти в новых условиях. Столкновение двух миров. Один мир называется Церковь или Секта. Второй мир – мир нормальных людей, или же грешный мир. Оба мира никак не признавали друг друга и ревновали меня друг к другу. А я оказался посередине именно во время своего становления. Но об этом позже. Я попытаюсь вспомнить все по порядку…

Конец августа. Облезлый железнодорожный вокзал. Погодка, мягко говоря, не очень. Моросит дождь. Словом, стремная обстановка. Народу на вокзале довольно много. Мамаши провожают своих детей в дорогу на учебу, как на войну. Плачут, дают наставления. А с краю платформы я. Меня провожают Нина с дядей Геной. Как обычно, мне не о чем с ними разговаривать. Они разговаривают между собой. Говорят о своих студенческих годах. Я смотрю на длинные номера грузовых вагонов и думаю о том, что бы они значили. А они ничего не значат. Как и моя жизнь. На скамейке у меня стоят две тяжеленные сумки. В одной одеяло и подушка. В другой – банки, завернутые в одежду, чтобы не побились. И еще пакет с картошкой, от которого я яростно отказывался. Но, к несчастью, доводы мои были недостаточно убедительны для Нины, и все- таки пришлось взять картошку с собой. Из личных вещей я взял блокнот и Библию.