Кожа и чешуя. С чего начинается Деликатес
- -
- 100%
- +
– Когда начнётся сезон грибов, я весь в мыле буду, как тот конь. Но оно того стоит: каждый день этого сезона год кормит! – сказал Шиа.
– А что если бы они сейчас уже пошли? – спросил Сейл.
– Рано им, – отрезал шеф-повар.
– Вот просто представь себе ситуацию, что грибы пошли сейчас. Чисто гипотетически. К чему бы это привело? – закинул наживку Сейл.
– Это привело бы к тому, что мой ресторан, переполненный, гудел пару недель, пока у других грибы появятся. К чему ты это спросил? Просто так-то не бывает у тебя вопросов! Химией-заменителем никого травить не буду, сразу предупреждаю. Мне мой бизнес дорог! Я в него всю жизнь вложил!
– Осади. Когда я тебе дрянь предлагал? Дели, принеси корзинку, – снова приказал Дракон повелительно.
Баба почувствовала себя прислугой, но, раз подписалась на тридцать процентов, придётся потерпеть.
Шиа при виде корзинки аж обмяк. Стал причмокивать, сунул коготь в гриб из центра, облизал. Остальные головы тут же от колодца отвалились и с мольбой посмотрели на шефа, прося хоть кусочек. Главная голова помотала отрицательно им в ответ, они расстроились и вернулись к своим палочкам, украдкой перешёптываясь, что шеф – деспот и жадина. Баба приложила палец к губам, напоминая неслухам, что игра требует тишины.
– Эксклюзив, специально для вас и только для вас! – нагонял жа́ру Дракон.
– М-м-м-м! Они, родненькие, они! Сколько сможешь собрать? – несказанно оживился Шиа.
– Дели? – обратился к Бабе Дракон.
– Пару корзин добуду.
– Будь добра, уважаемая, пожалуйста, – попросила её Сейл вежливо и деловито, без бровок домиком.
Ох, как он может быть мил при чужих, прямо не Дракон – душка. Вот так со стороны посмотришь: всё как у людей. При гостях поцелуйчики да мимимишки, а наедине слёзы, матюки да кулаки. А говорит ещё: драконы честнее. Такие же пылевглазапускатели эти драконы!
Баба пошла в лес. Хорошо, что сандалии смастерила: в них можно по бурелому лазать, а там, во мхе, те самые грибницы и водятся. Два лукошка мелочи наковыряла, а они ещё и ещё в глаза лезут! Подвязала подол длинной рубахи к поясу и его тоже набила. Подол пропитался, пока до пещеры несла, намочил колени грибным соком, и Бабе стало хорошо-хорошо. Грибы-то – прямо вещь! Откусила бы она вчера кусочек, когда гном был, – томный мог бы быть вечер!
Когда Баба вернулась, продавец и повар уже сторговались. Шиа достал из поясной сумки безмен, тщательно взвесил партию, проверил каждый грибок, чтоб ядовитых не попалось. Довольный, выложил на стол три золотых слитка, засобирался. Обрадованный продавец смог сползти со своего лежбища и даже протиснул своё ещё «брюхатое» сожранным конём пузо сквозь выход – повара провожать.
«Видимо, очень уважаемый для него гость этот Шиа. Что это он сам его провожать потащился, если еле ходит?» – подумала хитрая Баба, сняла сандалии, чтобы не греметь, и прокралась за ними подслушивать.
– Старовата она на деликатес. Полвека ей, небось, – говорил Шиа.
– По нынешним законам полвека – девушка ещё! – парировал Сейл.
– Не знаю, по каким законам она девушка, а по закону стейка – старовата и на отбивные вряд ли пойдёт. У ней и жира-то толком нет, какая-то неправильная Баба, мышцатая, жёсткая. На гуляш, разве что…
– Не знаю, гному понравилась, – попытался Дракон цену набить.
– Гном её не для того смотрит. В общем, у меня красная цена за неё – три слитка, больше не дам. Риску много – толку чуть. Ты лучше б молодуху безвременно погибшую принёс, давно не шиковали ребята.
– Я никогда человечину не носил и носить не буду. Эту показываю просто потому, что её конём придавило. Бракованная немножко, хроменькая. Три слитка – совсем дёшево. Ты за полкило грибов столько дал, а тут – целая баба!
– Тебе видней, на чём зарабатывать. Конями, грибами, хоть курями, и то возьму. Но старые бабы, они не в цене, и мне всё равно, какой там им пенсионный возраст назначили. Мясу не прикажешь!
Баба подумала, что завтра непременно надо бежать от «честного» Дракона, ждать хорошего теперь нечего.
– Как он, бедный, с пятью головами справляется, этот Шиа, – спросила плутовка как ни в чём не бывало, когда хозяин вернулся.
– Повару в самый раз. Шеф может одновременно пять порций готовить, потому и сверхприбыли у него. Бизнес, – сказал Дракон надменно, словно она не понимает ничего в делах.
Бабе сегодня, после того как её на мясо продавали, обижаться больше не на что – хуже не будет. Пропустила мимо ушей.
– Резать-то чем? Ручек нет, ножки одни, да и те – курьи лапки.
– А пасть на что? Искромсает что угодно в мелкую крошку. Сборный салат, знаешь, как крошит! М-м-м-м!
– Я бы попробовала, – соврала Баба, испытав глубокое отвращение от одной мысли о нажёванном поваром салате.
Дракон в ответ промолчал, не предложил салата. Хоть тут не стал лицемерить, зверюга продажная! Баба насадила на палку рыбину, оставшуюся после ухода гостя. Пожарила в камине. В тот вечер они молчали, словно прожили вместе сотню лет.
На третье утро Баба проснулась с надеждой, что сегодня её должны забрать. Первый день – всё оформили, второй – дали запрос в Страну Драконов, на третий, сегодня, – придут искать и заберут домой.
Дракон проснулся с мыслью, что сегодня день решающий. Надо тащиться на блокпост, узнавать, не было ли запросов на пропавших баб. Живот у него немного опал, и утром Сейл начал расхаживаться как следует, выбрался на поляну и принялся йогой заниматься. Лапы в разные стороны раскидывает, на головы и хвост встаёт. Звуки издаёт при этом драконьи отовсюду и кряхтит по-стариковски. Баба посмеялась над ним от души.
– Что ты себя мучаешь? Может, грибов опять лучше?
– Нет. Сегодня по делам надо лететь. Обязательно. Никаких грибов в полётах, а то лишат прав, буду по земле уточкой переваливаться! – ответил Сейл важно.
– У-у, как всё серьёзно!
«Вот и всё, – думала Баба, когда он пошёл на взлёт. – И не попрощались толком. Всё же спас он меня из-под коня-то!»
«Что ж, поглядим, какая у тебя судьба, – думал Дракон взлетая. – Сам с собой ставлю на то, что окажешься ты, партнёр, у гномов. Всё к тому идёт».
Баба написала пальцем по пыли перед камином «Спасибо» и оставила рядом с выстроенным Шиа игрушечным колодцем честно заработанный ей золотой слиток. Не тащить же его, тяжеленный, с собой, хотя на него у людей и пару лет сытой прожить можно. Вышла, не оглядываясь, заторопилась вниз, вдоль обрыва. Успеть бы по свету уйти как можно дальше.
Глава 6. Коротко о расплате
Люди-законники верхом на транспортных драконах появились к вечеру. Сейла притащили на цепи, закованного в кандалы на всякий случай. При обыске в пещере нашли забытый Бабой пояс, вялые ягоды и отпечатки её босых ног повсюду. Надпись случайно затоптали, и от неё осталось короткое «спаси», которое в протоколе превратили в «спасите». Золотой слиток при досмотре исчез бесследно, как не было. Дракону предъявили первичное обвинение: «Убил и съел». Доводы его, мол, костей в ущелье нет, признали несостоятельными: значит, с костями заглотил. Зачитали ему права на адвоката и не свидетельствовать против самого себя и под конвоем сопроводили вниз, в Страну Людей.
Дракон понял, что она написала «Спасибо», и от этого ему почему-то стало очень грустно.
Глава 7. Бабий путь
Если расписывать, как шла Баба с горы, то получится описание самой жизни. Каждый день одно и то же: проснулась, росой умылась, ягодами позавтракала, пошла. Гнездо нашла с яйцами, на обед съела и снова пошла. Травы, ягоды, орехи собрала – поужинала, дальше не пошла, спать устроилась. Идти, идти, идти, на небо поглядывать, чтоб драконы не поймали, и на землю, чтоб змею или муравейник не потревожить.
Часто по небу драконьи патрули рыскали. Косяками шли, головами в разные стороны вертели. Хорошо, что крылья у них шумные: машут со свистом, который издали слышно. Баба-ловец – чуткая, слух тонкий, успевала от их зорких глаз спрятаться. Ночевала на деревьях, привязываясь к сука́м верёвкой, которую из салона Драко-такси позаимствовала, чтобы на земле не сожрал кто ненароком. Шатались там ночами всякие лохматые, рычащие, деревья её качали, но она накрепко привязана – не стрясти. Натиралась травами душистыми, чтобы кровососы не заели. Когда речку находила, купалась или когда ягод не тех наелась, животом маялась – вот и всё разнообразие. Тридцать дней шла Баба по жизни, три пары сандалий истоптала, тридцать глав, скучных, одинаковых, полных описаний трав, цветов, кустов да камней можно было бы об этом пути написать, и назвать «Сага об идущей с горы Бабе». Но нет: Бабе скучно и автору скучно. Скучища! А нам с Бабой, как известно, скучища никак не подходит.
Заплутала Баба. Карта в голове перепуталась, и казалось ей, что не найдёт она никогда этот злосчастный блокпост и дорогу эту. Будет бродить до конца дней своих по Драконьим Горам, одичает окончательно, обратится зверем лесным и забудет людей вовсе. Вершина эта снежная с неба близко казалась, а по земле идёшь, идёшь, а она не приближается совсем. Словно отбегает на шаг с каждым Бабьим шагом. Если бы всё время под гору, то быстрее бы шла, но нет: на одну гору залезешь, спустишься – снова гора. Набрела на ущелье огромное. Долго по краю шла, искала переход. Увидела дерево, через расщелину перекинутое. Попробовала ногой, а оно рухнуло в пропасть с треском и гулом. Перепуганная Баба забилась под камень и скрывалась там полдня, опасаясь, что на звук этот громогласный все драконы слетятся. Так и не нашла надёжный переход: тем, кто летает, мосты ни к чему. Дошла до самого начала ущелья, где треснули горы и поползли друг от друга, водой разделённые, а там, вдали, долина такой красоты, что ни сказать, ни описать. Река ледяная, только с горы спустилась, чистая-пречистая и быстрая. Камнями разноцветными дно устлано, на солнце переливается пёстрой лентой. Приманила… Баба ногу в неё опустила – скрутило от холода, а вот лицо распалённое омыть – самое оно. В долине зелень сочная, трава высокая, луговыми цветами усыпана. Картинка невиданная, но чуяла Баба в этой картинке что-то до боли знакомое, зовущее, и хоть тут уже могла речку перейти и путь к людям продолжить, но пошла в долину, против своей стези, оставив за спиной снежную вершину. Целый день шла, а как ближе подошла, заметила в траве спины: вороные, серые, рыжие, гнедые…
Кони! Они скакали по долине, резвились, танцевали и нежились в тени деревьев. «Так, значит, есть она, та самая долина Вольных Коней, в которую скачут они мимо моей Коньей Горки! В школе говорили нам, что выдуманная она, врут друг дружке о ней кони, нет её на самом деле. Придумали себе мечту и срываются вскачь почём зря. Ан нет – не выдуманная! Есть досыта, пить допьяна и любить без просыпа – вот куда скачут кони, которых я останавливаю или на убой пускаю!»
Кажется, в этот момент Баба лишилась профессии, ну да ладно – до профессии ещё дожить нужно, а вдали крылья снова засвистели: драконы летят. Укрылась Баба под большим камнем, сердце аж замерло, чтоб стук его не услыхали, но не она на этот раз нужна драконам. Кони сорвались, поскакали в лес прятаться. Небо почернело: целая эскадрилья драконья прибыла; тенью крыльев, как тучей, поляну укрыли. Успели, отставшего гнедого от остальных отрезали. Часть драконов на землю опустились, один совсем близёхонько к Бабе, до хвоста можно дотронуться. Улёгся наземь, притаился, морды в траву высокую засунул. Лежит, караулит. Другие над поляной кружат. Оцепили рыжика со всех сторон большого поля и ну его гонять!
Баба от страха сжалась в комок, чтоб уменьшиться и совсем незаметной стать. И кто её дёрнул в долину эту тащиться? Шла бы да шла своей дорогой. Цветочки-лютики, лошадки-коники… Долюбопытничалась!
Конь по полю заметался, храпит. Драконы его пугают с воздуха, с земли, будто мячом играют. Куда бедняга ни кинется – везде чудовище поднимается перед ним, как из-под земли, пугает, преграждает путь к спасению. Гнедой уж и по диагонали, и поперёк, и вдоль поля проскакал, и нигде ему не вырваться. Драконы друг с другом перекрикиваются: «Взял!», «Жора, страхуй!», «Слева прикройте!», «Воздух, подключись!» Похоже, профессиональная команда работает. Баба думает: «Глупый ты конь! Куда несёшься, оглашенный? Им же от тебя лишь того и надо, чтоб ты боялся и метался до мыла. Остановись, замри посреди поля и язык им покажи. Пусть придумывают, что с тобой, умным, делать. Эх, знал бы ты, что им от тебя нужно, не дал бы себя загнать!»
И тут конь поскакал прямо в её сторону, разогнался, что есть силы. Она и ладонями, и всем телом чует, как земля от его топа дрожит. Вот и момент, когда ей бы выйти и встать перед ним скалой, но не её сегодня игра. Дракон, который с ней рядом, головы поднял, своим крикнул: «Беру!», воспрянул прямо перед конём, огнём запы́хал и давай по земле хвостом долбить. Машет им во все стороны, того гляди и Бабу зашибёт. Страшно – жуть. Была бы она землеройкой – в землю закопалась бы и переждала, а так валяется на краю их «футбольного поля» почти на виду. Но в азарте мелочей не заметить: не видят её ящеры, хоть и над самой головой кружат. Конь затормозил резко, поскользнулся на сырой от росы траве, повернул вспять и ринулся в другую сторону.
Долго гоняли… Много раз конь к ней скакал, и душа её в пятки уходила, но, наконец, загнался, рухнул и захрипел. Драконы его, живого ещё, подхватили, строем в небе выстроились и потащили. В ресторан, наверное, мариновать. Деликатес себе нагоняли, с плохой от ужаса кровью.
Баба выдохнула – пронесло. Перенервничала, оголодала. Вспомнилось, как они с Сейлом конину в первый день ели. Не будь он такой гад, можно было бы и с удовольствием вспоминать и тот курорт, и ту конину, драконами не пуганную, и полёт свой первый. Но он такой гад, как и эти коньболисты, только эти ловят, а на Сейла она сама невзначай налетела, и бежать ей теперь от него и бежать, пока совсем не сбежит.
Баба тяжело поднялась, побрела к реке на вялых ногах. Долго плескала на лицо водой, жадно пила. Потом опустила голову в реку и держала до холодной боли. Охладилась, наконец, полегчало. Из рощи послышалось ржание: кони возвращались. Наверное, им было не привыкать к драконьим играм.
Вечерело. На примятой траве мирно паслись красавцы-скакуны. Не тосковали и не страдали они, поминая гнедого. Щипали траву там, где недавно было жутковатое действо, совсем рядом с Бабой-ловцом, которой было нынче не до ловли. Тут и ловить не надо – выбирай любого да бери себе, но по горам, там, где надо лезть и протискиваться, на коне не проехать.
Баба перекусила чем-ничем, на ночь устроилась на земле, под камнем, прямо посреди пастбища: если подкрадётся хищник какой, вспугнёт коней, они её ржанием разбудят. Жёсткая земля показалась ей в ту ночь пуховой периной: после деревьев ничего нет лучше, чем на земле отоспаться!
Наутро Баба снова умылась в чистой реке, с вольными конями попрощалась, развернулась и пошла своей дорогой к снежной вершине в поисках пути к людям, и больше уж ничто её не останавливало.
Если долго и упрямо идёшь, то непременно набредёшь на нужную тебе тропу. На месте, главное, не стоять, а в пути всегда есть шанс её найти. И Баба нашла. Самую настоящую нахоженную-наезженную человечью дорогу у подножия скалы. Легла на неё, обняла её руками и заплакала, потому что баба есть баба и совсем она не мужик, хотя на её месте и мужик, быть может, заплакал бы.
Потом Баба шла по торной дороге. Шла и думала: «Почему же так устроено, что даже если ты доберёшься до поляны своего счастья, одолеешь людей, волков, ловцов, капканы, бездорожье, домчишь туда, где еды досыта, питья допьяна и любви без просыпа, всё равно будут там какие-нибудь твари жрать тебя? Стоит ли тогда туда рваться, ведь пока не найдёшь, вера есть в неё, поляну своего счастья, и вера эта греет пуще солнышка. А когда добежишь и узна́ешь про тварей летучих, готовых и тут из тебя обед приготовить, – всё, дальше-то бежать некуда, и живи теперь с тем, что есть, без мечты. Интересно, есть ли кони, что обратно к людям возвращаются? Туда, где жизнь в узде да в стойле, но смерть от старости, а не в драконьей пасти?»
Пока думала, чуть коня не проворонила. В сандалиях-то «сенсорная пятка» с тонкой кожей не работает! Прямо на неё по дороге несётся красавец вороно́й с переливами. Раскинула привычно Баба руки и сказала громко: «Стой! Стой! Тихо, тш-ш», конь и остановился. Вскарабкалась Баба на камень, с камня на коня. Тёплый, вонючий, без седла неудобный, хорошо узду не потерял – еле ногами в обхват удержишь. Но какое-никакое, а средство передвижения: всё быстрее, чем пешком. Теперь – дорога, теперь можно и верхом. Поехали неспешно, чтоб Бабе не соскочить. Дорога привела её к знакомому городу, к тому самому, где Баба в Школе Ловцов училась, а значит, и до дома рукой подать.
Спе́шилась Баба у городских ворот. Продать коня, конечно, дело правильное, но Баба, она ж не продавец, она ловец, да к тому же баба: сантименты внутри баб водятся. Она ж дома почти, закончились её злоключения, скоро рубаху поменяет, маму увидит и супа поест. По такому случаю хочется что-нибудь доброе сделать, хоть кому, даже коню.
– Знаю, куда бежал. Думаешь, там лучше? – спросила она коня и потрепала по гнутой шее.
Конь закивал головой, словно понял её.
– А если я знаю, что нет? Если я точно знаю и скажу, что там драконы злые, коней жрут, всё равно побежишь?
Конь так же кивал головой, потому что кони всё время головами кивают.
– Тогда знаешь, что? Беги и убедись сам!
Сказала, развернула коня и хлопнула по крупу ладонью ласково. Конь, как пьяный, шатаясь от неожиданного поворота судьбы, поскакал по дороге обратно в горы. Сначала медленно, словно не верил, а потом поднялся на дыбы, станцевал на задних ногах и ринулся во всю прыть к своему абсолютному счастью, где досыта, допьяна, без просыпа, если не…
– Не загонись! – крикнула Баба ему вслед.
Люди как люди
Глава 1. Бабино пришествие
Шумный город Баба не любила: все там орут, толкаются, тебя не видят, а видят лишь твои карманы и способы их опустошения. Только ступила за городскую стену, так началось: попрошайки за рукава хватают, зазывалы в уши орут, распространители свитки в руки пихают, гадалки судьбу по глазам предсказывают, и не по очереди, а все разом. Не похожа она на горожанку: загорелая, поджарая, в холстине – селянка по виду. Думают, что тут на новенького, вот и бросились разводить на все лады. Хорошо, что у неё в карманах пусто и беречь нечего: пара орехов да ягод сушёных немного. Отбилась, с грехом пополам. А идти ещё до самого центра, где казённые дома по обыкновению располагаются. Сколько их таких, просящих и втюхивающих, ещё на пути встретится?
Баба шла по городу тараном, уверенно, высоко подняв голову и никому в глаза не глядя, чтоб понимали: мимо иду, не приставай. Но надоедливые уличники приставали всё равно. Дети-попрошайки в ноги кидались, приходилось перешагивать. Один за ногу её обхватил и проехался так несколько шагов, пока ручонки не устали держаться, а потом отвалился, как клещ, и идти ей стало легко, хоть взлетай! Те, кто молили: «Подай, доченька, на хлебушек бабушке. Я за тебя силы добрые попрошу, чтоб здоровья и богатства тебе прибыло», когда проходила мимо безответно, прибавляли в спину: «Шоб те пусто было, корова бездушная! Шоб ты паршой сама пошла и дети твои! Шоб скотина твоя издохла, и налогами тебя задавили!»
Баба помнила город ещё со времён коньего студенчества, шла спокойно и уверенно, будто исполин, над всеми ними, не оглядываясь. Жалко, ягоды из кармана спёрли-таки, и один орех. Если голодный взял – пусть насытится, если сытый взял – пусть подавится!
В муниципалитете оказалось прохладно и мух надоедливых мало. К стене холодной прислонилась, пока очереди своей дожидалась. Хорошо!
– Мира и жизни вам, – обратилась Баба к неприветливой с виду бабе в окошке, когда подошла её очередь говорить. – Я по лесу плутала, могли меня хватиться, в розыск подать. И мзду в казну не платила, пока там ходила. Мне куда с этими вопросами?
– Про розыск – к законникам, про налоги – к налоговикам, – бросила та в ответ, как бросают голодному подгнившую кость, со снисхождением.
– Где таких отыскать?
– Законники на Главной площади, у самой арены, большой красный дом. Налоговики сразу рядом с ними, большой чёрный дом.
Пошла туда, куда послали.
– Мира и жизни вам, – сказала Баба законнику в окне красного дома, когда пришла её очередь говорить. – Я по лесу плутала, могли меня хватиться, в розыск подать.
Законник поднял на неё усталый взгляд, видавший столько баб, мужиков и разных других тварей с их историями, что ничему уже не мог ни удивляться, ни огорчаться, ни радоваться.
– Номер?
– Баба номер БО4479 1230 760871, – и показала ему наколку с номером, спрятанную под мышкой.
– Ждите у отдела потерянных баб.
Пошла туда, куда послали.
У отдела потерянных баб оказалось на удивление много народу, в основном мужики. Неужели драконы так часто баб воруют?
– У вас дракон бабу украл? – спросила она у одного из них.
– Чур тебя! – воскликнул мужик в ответ. – Мужик увёл, как у всех! А дракона, который бабу украл, скоро казнят. Неделя ему осталась.
– Как казнят? – воскликнула Баба.
– Как обычно, на арене прилюдно голову отрубят. Ты что, с луны свалилась? По всему городу плакаты висят: «Только раз, только своими глазами – преступная голова дракона, сожравшая бабу, будет отрублена!» Все на него, злодея преступного, рецидивиста прокля́того, смотреть ходят, банками в него кидать и плеваться. Он в клетке у арены сидит.
– Можно и так сказать, с луны, – озадачилась Баба. – А вы тут долго ответа ждёте?
– Нет, второй день всего. Мало сейчас потерянных баб. Жарища. Не сезон.
– Тогда я за вами буду. Отойду пока. Но вы меня не забудьте, хорошо? – попросила Баба.
– Иди, не забуду, ты странная, запоминающаяся, – отпустил её мужик.
Чуть не бежала Баба на площадь, там протискивалась сквозь толпу, работая локтями. Может быть, это всё же не он? Он ведь её не сожрал! От клетки людей отделяли натянутые по периметру заградительные верёвки, за которые заступать запрещалось, о чём кричали большими буквами надписи на табличках. От них до дракона было далеко: ни докинуть, ни доплюнуть. Перед клеткой высилась и смердела мусорная гора из всего, что люди в дракона бросали, выражая праведный гнев. Сам он забился к дальней стене клетки, лишь очертания видны, не поймёшь, он ли? Баба покричала, но в шуме толпы голос её не прозвучал. Тогда, недолго думая, она перелезла через верёвки и быстро пошла по мусорной куче к самой клетке. Толпа охнула и замерла: нарушает да ещё так нагло! А ну как пыхнет змий огнищем в неё, и сгорит она свечой? Кто-то выкрикнул: «Дура, сожрёт!», кто-то: «Дура, сожжёт!», кто-то: «Молодец! Дойдёшь до клетки – дай ему в нос, паразиту!» Дракон повернулся.
– Мира и жизни тебе, – поприветствовала она.
– Издеваешься? – ответил Сейл угрюмо.
– Нет. Я только дошла, я не знала, что всё так… – оправдывалась Баба. – Мне когда сказали, я сразу побежала сюда. Думала, это не ты…
– Меня три дня как судили за то, что я тебя сожрал. Все доказательства оказались «налицо». Приговорили к отрубанию ещё одной головы и пожизненному заключению в зоопарк, как рецидивиста. Даже голову определили, которая жрала, её и рубить будут. Мира и жизни, говоришь?
– Я пришла и скажу им, что они ошиблись! – воскликнула Баба.
– Деликатес, ты же человек! Ты же знаешь людей! Думаешь, твоё появление что-то изменит? Посмотри, как они все хотят меня убить, какой огонь горит у них в глазах! Кровь хотят увидеть, целое шоу кровавое соберут. Я такого ража в драконьих глазах не видал. И кто из нас после этого чудище?
– Я пришла и скажу им, что они ошиблись, – закричала ему Баба, которую охранники уже тащили под руки с запрещённой территории. – Это я, слышите, люди, это я! Он меня не жрал, всего лишь продать хотел, и то, если меня не хватятся! Это я, и я живая!
Одинокий голос её утонул в гуле толпы.
– Не рви глотку! Таких на площади с десяток орёт, пиарятся на моей беде. Никто тебе не поверит! – крикнул ей вслед Сейл.
– Вы поаккуратнее, дамочка, ящер ведь. Он убить может, не заходите больше за ограждение, – пожурили её законники и отпустили.
На площади и правда горланили несколько баб, и все о том, что именно их дракон ел. Одну якобы обсосал и выплюнул, потому что была она вымазана настойкой из горных шершней, которую драконы страсть как не любят. В доказательство демонстрировалась драная одежда, якобы пострадавшая от драконьих зубов. Баночки с настойкой из тех самых «нелюбимых драконами» шершней продавались тут же и разлетались «на ура».
Другая баба продавала себя, демонстрируя обтянутые вульгарным платьишком излишне пышные формы и с ними два отсутствующих пальца руки, которые дракон откусил ей, якобы, в порыве страсти, а отпустил потом за то, что она была безумно хороша как женщина. Для пущей убедительности и предъявления форм во всей красе и движении прелестница пританцовывала, напевая частушки: