Дважды войдя в одну воду

5

Не спеша он направился к дому, собираясь войти в подъезд с черного хода. Как шутили сами жильцы, здание, в котором они вели «коммунальный образ жизни», было построено еще при царе Горохе. Если и не при Горохе, так при царском режиме, точно. И имелось у него два входа. Парадный – для господ, черный – для слуг.

Революция, как известно, всех уравняла, сделав из тех, кто был ничем, какого-то загадочного «всем». Вряд ли кто-нибудь из жильцов послереволюционного времени пытался разгадать смысл этого слова, довольствуясь уж тем, что мог жить в комнатах, где раньше жили господа, и входить с какого угодно входа: с парадного и с черного. Так как времена были трудные, жильцам было не до подобных размышлений. К тому же для этого нового типа «господ», живущих не намного лучше бывших господских слуг, быстро придумали новое название – товарищи. Но, опять же, времена были трудные. Время понемногу менялось, менялись и ожидающие расселения жильцы в коммунальной квартире. А два входа так и остались и назывались по-прежнему – парадный и черный.

Когда Андрей спешил или хотел проскользнуть незамеченным, лучше всего было входить с парадного входа, то есть, с улицы. Когда же хотелось подольше задержаться во дворе, лучше было идти к черному входу. Он любил свой двор. Там прошло его детство, можно было встретить знакомых, собиравшихся по вечерам в беседке. Даже старушки, в теплое время года плотно заполнявшие скамейки, не были им помехой, так как двор был засажен кустами сирени и жасмина, ставшими для жильцов со временем настоящей головной болью. В прямом и в переносном смысле.

Меньше всего Андрей мог ожидать, что когда-нибудь за одним из этих кустов откроется ему тайна, о существовании которой он даже не предполагал.

Услышав из-за цветущего куста жасмина голос матери, Андрей остановился. Собственно, остановился он не так от самого голоса, как от поразительной схожести с ним. Оглянувшись, Андрей только сейчас заметил, как сгустились вечерние сумерки. Старушки со скамеек перекочевали к экранам телевизоров. В беседке было оживленно, но за этим кустом он мог спокойно оставаться незамеченным. Вот только на сердце было отнюдь не спокойно. Наоборот, стало еще тревожнее, когда послышался голос отца.

– Нора, столько времени прошло. Ничего уже не изменить, – своим привычным тоном говорил отец. Но говорил приглушено, и в тоне его улавливалась тревога.

– Разве я похожа на идиотку? – с чувством горечи ответили похожим женским голосом.

– Я тебя сейчас ничем не обидел, – ответил отец все тем же тоном.

– Тогда с чего ты взял, что я через восемнадцать лет захочу что-то менять?

– Незачем ворошить прошлое. Пожалей Машу.

– Нашей Маше хуже всех, – тихо вздохнув, произнесли похожим голосом.

– Считаешь, узнав правду, Андрей проникнется к тебе любовью или жалостью? Да он о тебе толком-то ничего и не знает.

– Вот я и хочу, чтобы узнал, – все так же спокойно, но твердо отвечал похожий голос. – А любовь и жалость можешь оставить себе. Я это уже проходила.

– Но… скажи, зачем тебе это?

– Зачем? – непоколебимый голос превратился в стальной. —

– Зачем тебе называться отцом, а ей – матерью?

– Потому что он наш сын. Это, в конце концов, естественно.

– Так и я ему нечужая, Суслик.

– Зачем ты так?

– Как?

– Какой я суслик?

Послышался нервный смешок. Непродолжительное молчание. Потом похожий голос прозвучал виновато тихо:

– Не обижайся. Я привыкла мысленно называть тебя так, потому что когда предает суслик, не так больно, чем, когда тебя предает муж, у которого есть имя, отчество и фамилия.

– Прости, Нора. Если бы ты знала, как я раскаивался, как мучился все эти годы.

– Лучше бы ты потратил свои усилия на благоустройство жизни. Столько лет прошло, а все то же, – с нотками горечи сказал похожий голос. – Зачем мне ваше раскаяние, когда вы вычеркнули меня из жизни? Я хочу видеть своего племянника.

– Зачем? – требовательнее прозвучал голос отца. – Да я понятия не имею даже, как тебя ему представить.

– Тенью отца Гамлета, – рассмеялся похожий голос и уже серьезно добавил, – вот мой адрес, передай, что я его жду.

Не успел Андрей опомниться, как послышались удаляющиеся шаги. Шаги удалялись, а он стоял за кустом как вкопанный, не понимая, на самом деле он слышал все это, или ему почудилось, до такой степени неправдоподобной казалась вся эта ситуация. Он знал, что у матери была сестра, и слышал не раз, как в разговоре с соседями мать с отцом нехотя упоминали о ней. Из-за нее-то и возникла ссора между родителями и бабкой с дедом. Он не вмешивался во взрослые дела, к тому же интересов у него хватало и помимо родни, которую он ни разу в жизни не видел. Живут себе где-то и ладно. Он им не мешал, они ему тоже. Он даже не знал, как зовут-то ее, эту сестру. Одно слово – тетка.

Заметив, что отец пошел домой, Андрей выждал немного и пошел следом. Если бы не вся эта кутерьма, можно было бы рассчитывать на относительно спокойный вечер, так как кроме дурковатого Гнома – Игната Ефремовича, семейства Суслиных и Нечаевых в квартире никого не было. Одну комнату купил моряк дальнего плавания. Неизвестно, как далеко он плавал, но за полгода ни разу не объявился. Пожилая чета Корнеевых вместе с внуками все лето проводили на даче. Склочную старушенцию бабу Клаву с верными признаками старческого склероза дети забрали от греха подальше к себе. Как ей там жилось, никто не интересовался. Переживали больше, как бы ее обратно не вернули. Именно с ее-то легкой руки и пристало это прозвище к Игнату Ефремовичу, бывшему преподавателю философии в университете, одинокому чудаковатому старику, за его небольшой рост и пристрастие сводить любой разговор к размышлению о жизни. С точки зрения бабы Клавы это и было верным признаком дурости, так как проку от таких размышлений ни в хозяйстве, ни в самой жизни не было ровно никакого.

Пройдя по длинному коридору, Андрей в нерешительности остановился перед своей комнатой. Поразмыслив, он повернул к кухне и увидел Гнома, колдующего у плиты. Гном тоже заметил его.

– Андрушка поберушка пожаловал! – радостно воскликнул Гном, не отрываясь от кастрюльки с варевом.

Так он дразнил Андрея с детства за то, что тот постоянно что-нибудь у него клянчил. В детстве, когда болел или заняться ему было нечем, Андрей частенько захаживал в гости к Гному. Всякий раз при этом было такое ощущение, что попадал в музей. Причем, с каждой вещицей Гнома связывала отдельная история, и рассказывать об этом он мог без устали. Кроме Андрея не было желающих слушать эти россказни, потому Гном всегда был рад мальчику.

– Добрый вечер, – безрадостно ответил Андрей, уловив аппетитный запах сушеных грибов, пробудивший в нем чувство голода. К себе идти не хотелось.

Очевидно, все немудреные чувства были сейчас написаны у него на лице, так как Гном тотчас услужливо предложил:

– Не составишь мне компанию? Супец у меня сегодня классный получился, из мухоморов.

Пропустив мимо ушей глупую шутку, Андрей кивнул и достал из холодильника пол палки колбасы. Как-то так у них с Гномом повелось – принимать угощение со своим приложением. Им, постоянно занятым, тарелка супа по вечерам была как нельзя кстати, а бедному пенсионеру Гному не лишним был кусок колбасы или парочка котлет. Все привыкли к этому и воспринимали как должное.

Сев за стол, Андрей с тоской смотрел, как Гном бережно разливал по тарелкам суп, нарезал колбасу и хлеб. Настроение было такое, что кусок в горло не шел.

Едва утолив голод, он не выдержал и, кивнув в сторону своей комнаты, спросил:

– Игнат Ефремович, что там у моих стряслось?

Гном развел руками.

– Твоя мать из пустяка трагедию раздует. Было бы желание.

– Из чего в этот раз? – не сводя пытливого взгляда с Гнома, спросил Андрей.

Гном продолжал хлебать свой суп. Андрей молча ждал.

Наконец не выдержал и Гном.

– Чего ты от меня хочешь? – оглядываясь, тихо спросил он. – Я же не коврик, чтобы под вашей дверью торчать? Это старая ведьма Клавка все про всех знала. Что-то там отец невпопад сказал вчера, когда мать ужин готовила. А она, сам знаешь, на расправу быстрая, вот и угодила половником ему по лбу.

Но это объяснение показалось Андрею неубедительным. Он нутром чувствовал, что Гном чего-то недоговаривает, поэтому продолжал гипнотизировать его немигающим взглядом. Гном был явно не расположен к откровенности.

Андрей решил разговорить его сам.

– Скажите, вы о тетке моей слыхали?

Гном смешно вытянул шею.

– О Норе, что ли?

– Да, – с чувством нарастающей тревоги коротко ответил Андрей.

– Так, что мне слыхать? Они с Машей, мамкой твоей, выросли у меня на глазах. Я, помнится, называл одну Норкой, а другую Мышкой. Они всегда смеялись.

– А потом? – не отставал от Гнома Андрей.

– Уехала она потом. Ты суп-то ешь, не то остынет, – как обычно в таких случаях, Гном прикинулся дурачком.

– А дед с бабулей? – не унимался Андрей. – Они, значит, тоже здесь жили?

– А как же, – подрезая колбасу, кивнул Гном. – Но они тоже уехали в деревню к деду твоему. А комнату вам оставили.

– Странно как-то, – глядя в тарелку, продолжал Андрей, – все куда-то разъехались, а я до сих пор ничего не знаю.

– В жизни всяко бывает, – хлебая суп, кивал Гном. – Живешь с человеком, кажется – роднее него никого нет на белом свете. А потом разъезжаются кто куда, и приходится на старости лет с чужими людьми делить тарелку супа с колбасой…

– Игнат Ефремович, – перебил его расстроенный Андрей.

Тут он заметил открытое окно, под которым и находился тот злосчастный куст, за которым он сегодня подслушивал разговор отца с теткой. И слова, готовые было сорваться с губ, растворились в его сознании. Вместо них слетели с губ другие:

– Вы же видели нас сегодня, – не сводя с Гнома упрямого взгляда, спросил он и добавил, указывая кивком на открытое окно: – И все слышали?

– И видел, и слышал, – снова как ни в чем не бывало согласился Гном.

– Так что вы все вокруг да около, – смерив старика недовольным взглядом, словно камнем, бросил в него Андрей.

Старик даже поежился. Не так от слов, как от самого тона. Но Андрею было не до церемоний. Будучи уличенным в гаденьком поступке, в нем тотчас расправило иглы оскорбленное чувство собственного достоинства. Оно и понятно, кому понравится, когда под ним зашатается трон? Вот и пыталось оно теперь защищаться от посягательств хитрого старика. Но по-мужски пока не получалось, что еще больше расстроило Андрея.

– Сами-то вы, чем лучше меня? – исподлобья глядя на Гнома, по-детски обидчиво бросил он.

Гном только ухмыльнулся.

– Я и не обвиняю тебя ни в чем, – по-дружески похлопал он парня по плечу и добродушно добавил, – ты честный мальчик.

– С чего вы взяли? – все с той же детской непосредственностью продолжал Андрей.

– Другой бы на твоем месте юлить да оправдываться начал, а ты честно сказал.

– Что сказал? – растерялся Андрей.

– Признал, что твой поступок неважно попахивает, да и мой тоже, – рассмеялся Гном. – Но я, как видишь, ничего и не отрицаю. Такова уж человеческая натура.

– Не в этом дело, – перебил старика Андрей. Чувство собственного достоинства, восстановив свое пошатнувшееся положение, спрятало иглы и снова стало белым и пушистым. – В чем мои виноваты перед теткой этой?

Веселая маска вмиг слетела с морщинистого лица, взгляд его наполнился тоской. Не спешил он отвечать Андрею, но, видя, что для парня это отнюдь не праздный вопрос, развел руками.

– Виновата жизнь, пожалуй. Иногда она ставит перед людьми неразрешимые задачи, а потом их же за это и наказывает.

– Вы так и не ответили, – видя, что старик, как обычно в щекотливой ситуации, ударился в раздумье, продолжал настаивать Андрей.

Задумался Гном. Крепко задумался. Андрею даже показалось, что он уж совсем позабыл о нем, но тут он поднял слезящиеся, словно выцветшие от времени глаза и решительно сказал:

– А знаешь, я, пожалуй, расскажу тебе, иначе правды ты так никогда и не добьешься.

Он встал из-за стола и, убрав посуду, поманил Андрея рукой к открытому окну. Андрей уселся на подоконнике и, пока Гном прикуривал сигарету, смотрел на освещенные окна в соседних домах. Снаружи доносилась приятная свежесть и аромат жасмина. На черном бархате неба подрагивало золото далеких звезд. Андрею впервые за весь день стало на душе спокойно. Свежий ветер обвевал лицо, увлекая его воображение за границы этого двора в неведомые города и страны. Еще недавно кажущиеся огромными, его собственные проблемы вдруг утратили свою значимость, поблекли на фоне огромного мира. Прикрыв глаза, он сидел бы так неизвестно сколько, если бы не Гном.

– Раз уж Нора здесь объявилась, – продолжил он, с удовольствием затягиваясь сигаретой, – теперь покоя не жди. Она не отступится, пока своего не добьется. А у каждого из них своя правда.

Гном, очевидно, также очарованный вечерней красотой, замер рядом с Андреем. Андрей впервые с удивлением обнаружил, что острота восприятия окружающего мира удваивается, если рядом просто хороший человек. Наконец, докурив, Гном высморкался в мятый носовой платок. Протерев слезящиеся глаза, он спрятал платок в карман засаленной жилетки и продолжил:

– Нора лет на пять старше твоей матери, если не ошибаюсь, или около того. Знаешь, как в жизни бывает, младшие обычно завидуют старшим. Да Нора и бойчее была, и задиристее. С норовом девка, одно слово. А мать твоя и вправду была как мышка – тихая, незаметная. Нора с Кириллом, отцом твоим, долго встречались. А когда сосед их Павел Викторович слег, поженились. Как он помер, так им комнату-то его и дали. Потом Василий Тихонович и Анна Петровна, дед с бабкой твои, решили в деревню поближе к дедовой родне переехать. Ведьма эта, Клавка, хоть и язва, но в жизни толк знала. Она-то первая им и сказала, что сперва младшую замуж надо выдать, иначе от переездов этих одна беда получится. И как в воду глядела. Все над ее словами тогда посмеялись, а когда беда случилась, так ее же во всем и обвинили, будто она им наколдовала чего-то. Не зря говорят – два соловья на одной ветке не поют, – вздохнул Гном. – Где-то с полгода жили они так втроем. Вроде мирно жили. Всегда вместе, как одна семья. Кирилл с Норой работали уже, а Маша училась в медучилище. А потом непонятки у них начались. То одна плачет, то другая. Кирилл мрачнее тучи ходит. И вдруг как гром среди ясного неба – выясняется, что Маша ждет ребенка от Кирилла. Соседи тогда на Машу косо смотрели, а Нору жалели. Но, жалей не жалей, а чужое дело – сторона. Перераспределили девчата между собой мужа. По закону. А как по совести им было дальше жить? Нора отделилась, замкнулась в себе, даже с соседями перестала разговаривать. Ее и не трогали. К тому времени, когда ты родился, о старых делах успели подзабыть. За тебя все больше переживали. А пришла беда, откуда не ждали. Мамка твоя попала в больницу с тяжелым отравлением какими-то химикатами. Бабка с дедом приехали, тебя забрали. Кто первый на подозрении? Нора, будто каменная стала. Как-то дело замяли, но после этого Нора сразу же уехала, и до сих пор о ней никто ничего не слыхал. Анна Петровна и Василий Тихонович тоже с тех пор сюда – ни ногой. Соседи между собой по-разному судачили. Одни жалели Машу, а другие говорили – раз уж она мужа у сестры увести не побоялась, так и это могла запросто подстроить, чтобы от сестры раз и навсегда избавиться. Маша, видно, рассчитывала, что комната за ними останется. А вселили Дусю Нечаеву. Здесь отдельная история началась, – закончил Гном.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.