Раскол в радикальной журналистике шестидесятых годов

Уже в первом фельетоне 1863 г. мы находим ту двойственность сатирического настроения, которая дала впоследствии повод сотрудникам «Русского Слова», при более ярком случае, накинуться на Щедрина с негодующим направленским протестом. Бросив в публику несколько язвительных намеков на тему о «дураковой плеши» и «дураковом болоте», посмеявшись над русскою благонамеренностью, начинающей свой день с чтения «Северной Пчелы» и заканчивающей его блистательным образом «на бале у безземельных, но гостеприимных принцесс вольного города Гамбурга», мимолетно задев современную «сирену в виц-мундире» и рассказав маленькую сатирическую быль о «Сеничкином яде», Щедрин заводит речь на нескольких страницах о нигилистах. Нигилисты обязаны выносить на себе все грехи мира сего, пишет он. Тявкнет-ли на улице шавка, благонамеренные люди кричат: это нигилисты подучили ее. Пойдет-яи без времени дождь, благонамеренные люди кричат: это нигилисты заговаривают стихии. Случились в Петербурге пожары, пошли слухи о поджогах, благонамеренные патриоты пустили в ход свою ненависть к нигилистам. «Образовалась какая-то неслыханная, потаенная литература, благонамеренные возопили: это они, это нигилисты». Но сатирик готов заступиться за нигилистов. «Я нахожу, пишет он, что мальчишество – сила, а сословие мальчишек – очень почетное сословие». Самая остервенелость вражды против них доказывает, что к ним надо относиться серьезно. Не будь мальчишества, не держи оно общество в состоянии постоянной тревоги новых запросов и требований, Россия уподобилась-бы «заброшенному полю, которое может производить только репейник и куколь». Выразив в таких словах явное сочувствие к молодому поколению, Щедрин тут же, подходя к некоторым конкретным явлениям из той же нигилистической волны, срывается с своей прогрессивной позиции и, уступая потребности в сатирической карикатуре при виде стриженой девицы, разражается вульгарным смехом и площадным остроумием. По временам, говорит он, фельетонист должен возвышаться до гражданской скорби. Например, он встречает в обществе очень молоденькую и миловидную девицу, до того молоденькую, что еще вчера родители «выводили ее в панталонцах». Начинается разговор. Фельетонист, натурально, спрашивает девицу, читала-ли она произведение Анны Дараган и как оно ей понравилось? Девица отвечает, что недавно вышло в переводе новое сочинение Шлейдена, и что Тургенев, написавши «Отцов и детей», тем самым доказал, что он ретроград. Фельетонисту делается весело. «Какой милый пузырь! И как ведь все это бойко. Ах, черт побери! Ах, чорт тебя побери!» Но сообразив хорошенько, с каким явлением он имеет дело, фельетонист вдруг чувствует, что он обязан отнестись к девице с меньшею игривостью и что, говоря о девице, обзывающей Тургенева ретроградом, он должен принять тон торжественный и даже скорбеть: «торжествовать по случаю девицы, а скорбеть по случаю Тургенева»[23]… Этот коротенький эпизод, стоящий по соседству с самобытными остротами о «дураковом болоте» и о «сирене в виц-мундире», но находящийся в тесной связи с рассуждениями «Современника» о некотором хвастунишке и болтунишке из проходимцев – Базарове, сразу освещает некоторую путаницу во взглядах на современные явления. Быть может, Щедрин понимал в глубине души, что о ретроградстве Тургенева по поводу «Отцов и детей» нельзя было говорить в серьез. Его забавляет девица, идущая в своих рассуждениях по стопам Антоновича, он рисует ее, без всякого сомнения, в грубо-комическом свете… Впрочем, тут все нелепо, вздорно и перепутано. Нельзя понять, к чему собственно относится этот цинический и высокомерный хохот: может быть, Щедрин смеется над наивностью рассуждений о ретроградстве Тургенева, а, может быть, его просто разбирает пошловатый смешок при виде молоденькой стриженой девицы-пузыря, рассуждающей не хуже Антоновича!

С каждым новым фельетоном сатира Щедрина все более и более разгуливается, теряя определенность содержания, но приобретая свой особый специфический колорит. Рядом с публицистическими и полемическими рассуждениями, фельетонист дает ход своему художественному таланту, воспроизводя отрывочными штрихами, в юмористическом свете, фигуры и факты из современной жизни. Нигде не договаривая своей руководящей мысли, Щедрин не жалеет примеров и анекдотов, чтобы представить русскую действительность в её непривлекательном виде. Образы, носящие отпечаток разнородных комических типов, не расположены в определенном порядке, не сгруппированы так, чтобы передать цельный художественный замысел. Смех сатирика сквозит главным образом во внешних описаниях, своеобразных по стилю, ярких и смелых, но лишенных глубокого психологического содержания. И повсюду, в каждом новом фельетоне Щедрина, так сказать направленская разработка текущих вопросов страдает невыдержанностью и едва заметными, но несомненно существующими противоречиями. Художник с ограниченным духовным горизонтом, с пристрастием к внешним комическим рисункам, постоянно пересекает дорогу тенденциозно-обличительному журналисту, взявшему на себя задачу продолжать дело Добролюбова и Чернышевского. Его фельетоны, составляя наиболее яркое место, в «Современнике» этого периода, являются лучшим доказательством, что этот журнал сбился с своего определенного пути и, шатаясь, бродит перепутанными окольными дорогами, без ясно поставленной цели, без отчетливо сознаваемого руководящего идеала.

Щелкнув мимоходом стриженую девицу, Щедрин в следующем фельетоне весело глумится над «благородными чувствами и хорошими мыслями, грозящими затопить русскую литературу в такой же степени, в какой, с другой стороны, затопляет ее сильно действующая благонамеренность». Если благонамеренность, говорит Щедрин, отвратительна «вследствие своей цинически-легкой удовлетворяемости», то благородные мысли и чувства «поражают своей бестактностью и сухостью, режут глаза своим бессилием и ограниченностью». Точно издеваясь над заветом Добролюбова и предписаниями Чернышевского, Щедрин с явной иронией задает следующие вопросы, подкапывающиеся под всякую тенденциозную литературу: «возможно-ли, спрашивает он, написать благородную арифметику, похвальную химию и не чуждую вопроса о воскресных школах физиологию?» Конечно, невозможно: там, где есть настоящее дело, там никто не станет заботиться ни о чем, кроме правильного и точного его исполнения. Благородство чувств укоренилось только в русской беллетристике. Явились целые фаланги повествователей, романистов, фельетонистов, драматургов, которые решили раз навсегда, что талант – вздор, что знание жизни – нелепость и что главное заключается в благородстве чувств, – не то иронизирует, не то раздраженно брюзжит сатирик. В пояснение своей мысли Щедрин тут же набрасывает проспект идей, пригодных для бесталанного тенденциозного искусства, прилагая к нему несколько веселых пародий на современные обличительные произведения: «Маша – дырявое рубище», «Полуобразованность и жадность – родные сестры», «Сын откупщика»[24] и т. п.

В апрельской книге «Современника» молодой сатирик схватывается на публицистической почве с помещиком Фетом и тут же, в девятом и последнем номере «Свистка», дает несколько образцов – в стихах и в прозе – своей разгульной юмористики. Под новым псевдонимом Ших. Змиев-Младенцев, он пишет «Московские песни об искушениях и невинности», «Гимн публицистов», «Элегию». Затем он сочиняет «Три письма отца к сыну», знаменитый «неблаговонный анекдот о г. Юркевиче», комедию в четырех сценах, представляющую Каткова, Леонтьева и Павлова за чтением первой книги возобновленного «Современника» и, в заключение, разражается обличительным сообщением о новой секте «Сопелковцы», возникшей в Москве, сатирическими угрозами относительно содержания будущих номеров «Свистка» и еще небывалой в русской литературе «Песней Московского дервиша». Эта песня соединяет в себе едкую соль лучших вдохновений Конрада Лилиеншвагера и шумиху поддельного юродства Кузьмы Пруткова, но в ней чувствуется какой-то осатанелый разгул воображения, ощущается сила стихийного таланта, мощно управляющего богатым и упругим языком сатирических намеков и чисто литературных эффектов. Эта песня звучит, как отголосок каких-то старых и диких татарских напевов, дремлющих под пластами культурных преобразований и вдруг пробуждающихся, среди торжествующих патриотов Москвы XIX века, чтобы заглушить расплывчатый мотив русской национальной песни. Исступленный припляс азиатского деспота, бешено топчущего нежные всходы молодой жизни, слышится в этих отрывочных строках, с их пронзительными вскриками и монотонным гудением до неожиданности ярких слов. Не выражая никакого определенного, ясно продуманного обличительного протеста, стихотворение это, по своей силе и колоритности, является лучшим произведением «Свистка» за все годы его существования и служит характерным финалом в этом ряде сатирических вакханалий.

Песнь Московского дервиша.

(Начинает робко, тихим голосом).

Уж я русскому народуПоказал-бы воеводу.Только дали-бы мне ходу,Ходу! ходу! ходу! ходу!

(Постепенно разгорячается).

Покатался-б! Наигрался-б!Наломался-б! Наплясался-б!Наругался-б! Насосался-б!Насосался-б! Насосался-б!

(Разгорячается окончательно и, видя, что никто ему не возражает, из условной формы переходит в утвердительную).

Я российскую реформу,Как негодную проформу,Литературные заметки.Вылью в пряничную форму!Форму! форму! форму! форму!Нигилистов строй разрушу,Уязвлю им всладце душу:Поощрили-б лишь – не струшу!Нет, не струшу! Нет, не струшу!

(В исступлении думает, что все сие совершилось).

Я цензуру приумножил.Нигилистов уничтожил!Землю русскую стрепожмл.

(Закатывается и не понимает сам, что говорит).

Ножил! ножил! ножил! ножил!Мих. Змиев-Младенцев[25].

Среди стихотворных произведений Саввы Намордникова, Смарагда Бриллиантова, Фердинанда Тюльпанензона, Владимира Монументова и Михаила Антиспатова, украшающих последний номер «Свистка», это стихотворение является настоящим диким, но пышным цветком среди блеклой и сухой травы бессильных сатирических упражнений.

В следующих книгах «Современника» Щедрин, задевая по пути множество вопросов из текущей жизни, злобно и с ехидством полемизирует с Громекою, отражая его пылкия по форме, но бледные по содержанию публицистические нападения с искусственным уподоблением нигилизма внезапно разорвавшейся бомбе. С необычайною энергиею Щедрин формулирует несколько вопросов для редакции «Отечественных Записок» и затем, выслушав через некоторое время ответ этого журнала в майской книге[26], вновь и окончательно отбрасывает от себя противника, у которого не было ни сколько-нибудь заметного таланта, ни особенного политического такта для борьбы с таким выдающимся по литературному дарованию соперником[27]. Вообще его фельетоны этого года захватывали русскую жизнь с разных сторон и представляли единственный отдел журнала, в котором трактовались события дня бойко, ярко, ядовито, с массою комических иллюстраций, вызывавших веселый смех во всей читающей публике. Сатира Щедрина, еще не определившаяся в своем направлении, хлестала насмешкой во все стороны, никого не щадя, не сообразуясь ни с какими партийными лозунгами, руководясь одним только убеждением, выраженным с обычною силою в характерном слоге, что вдохновенные глупцы едва-ли не вреднее, чем плуты, промышляющие ложью с сознанием[28]. Все литературные кружки могли остаться недовольными статьями талантливого автора, от которого ожидали совершенно иных полемических приемов. Ударяя направо и налево и при этом не давая никакого положительного материала для верного суждения о его собственных политических и нравственных убеждениях, Щедрин сам подготовлял против себя журнальную реакцию. Радикальная партия «Русского Слова» прямо шокировалась этими фельетонами с их двусмысленными суждениями о молодом поколении, которыми Щедрин так неудачно закончил свою журнальную деятельность в «Современнике» 1863 г. Как должны были истолковать молодые радикальные деятели печати фразу Щедрина, что «так называемые нигилисты суть не что иное, как титулярные советники в первоначальном, диком и нераскаянном состоянии, а титулярные советники суть раскаявшиеся нигилисты», что со временем «из пламенных мальчишек образуются не менее пламенные каплуны»[29]? Положительного сочувствия к новому движению в этих подозрительных, обоюдоострых определениях никто не мог-бы увидеть. Разные комические сцены, написанные со смехом над российскими постепеновцами, отрицающими всякие исторические прыжки по пути прогресса[30], не выкупали явных пробелов фельетонной сатиры Щедрина в отношении политической тенденции «Современника». Над его головою собирались грозные, полные электричества тучи. Люди с выдержанным направлением должны были раздражаться его беспринципным издевательством над всеми явлениями русской жизни и тем сочувствием, которое оказывала Щедрину пестрая толпа, падкая ко всякому шумному и бесцеремонному балагурству. Катков не замедлил, со свойственной ему злобною силою, обрисовать характер всей его журнальной деятельности 1863 года. В одном из первых номеров «Современной летописи» 1864 года мы находим следующие энергические, приправленные реакционным перцем, слова о сатирических приемах и манерах Щедрина. Все его писания Катков называет пустословием, которое производит впечатление только потому, что на него накинута цензурная мантия, заставляющая неопытного читателя думать, что самое лучшее осталось вне круга, очерченного роковым «дозволено цензурою». «Цензура, восклицает Катков, – вот жизненный элексир либеральной петербургской прессы. Представьте себе, что нет цензуры, и читатель пробегает например курьезные страницы, помещенные в последнем No „Современника“ под заглавием Ниша общественная жизнь-. он, конечно, ни минуты не затруднился-бы сказать, что это чепуха, и что ровно никакого смысла нет ни в этом рассказе о каких-то шалунах, появляющихся, когда начинается брожение в накопленных веками кучах хлама, и к числу которых причисляется Нерон, Калигула, какой-то исправник, вошедший в суд с собаками, ни в этих размышлениях о науке, от которой, но словам каких-то молодых людей, ни на волос толку не оказалось»[31]. Под сенью цензуры, пишет с лукавством этот усердный ревнитель строгих цензурных уставов, чепуха превращается в некоторого рода апокалипсис нового учения. Фразы Каткова, всегда производившие на публику известное впечатление, должны были насторожить радикальную печать, которую он всегда умел так или иначе взбудоражить и расстроить, возбуждая в ней междоусобные распри, а тут еще подошел эфектный, истинно скандальный случай, поднявший на ноги всю молодую когорту «Русского Слова». Январьский фельетон Щедрина 1864 г. в «Современнике» окончательно погубил радикальную репутацию журнала и вызвал против него целую кампанию со стороны публицистов, явившихся настоящими продолжателями Добролюбова и Чернышевского. Тучи, все более и более сгущавшиеся над «Современником», наконец, разразились настоящей грозой и яркая молния молодого таланта Писарева опалила и свалила на земь этот старый и уже дуплистый дуб. Журнал, который столько лет шел впереди всей периодической печати, лишенный своих главных, лучших творцов и работников, не мог долго просуществовать в руках людей без настоящей идейной выдержки. Именно здесь, в «Современнике», колебание и шатание известных традиций должно было особенно бросаться в глаза по контрасту с его недавним прошлым. Малейшая публицистическая оплошность, малейшее противоречие, простительное для какого-нибудь менее определившегося журнала, выступало здесь с особенной резкостью, зажигая негодование в обществе, дисциплинированном и привыкшем мыслить в известном направлении. Именно Щедрин, с его огромным талантом, при отсутствии духовной цельности и строгой умственной школы, оказался тем человеком, который, в стихийном охмелении, грубо разметал и растоптал важнейшие принципы с фанатической страстью продуманного и выстраданного журнального устава.

Сатирик «Современника» – странно сказать – насмеялся над романом Чернышевского и хватил в два кнута по нигилистке и нигилисту!

III

В январе 1864 г. Щедрин возвращается к разговору о молодом поколении. Среди разных малопонятных иносказаний он обращается вдруг к современному молодому поколению с следующими не то проническими, не то патетическими словами: «о, птенцы, внемлите мне!.. Вы, которые надеетесь, что откуда-то сойдет когда-нибудь какая-то чаша, к которой прикоснутся засохшие от жажды губы ваши, вы все, стучащие и ни до чего не достукивающиеся, просящие и не получающие – все вы можете успокоиться и прекратить вашу игру». Никакая чаша ни откуда не сойдет по той причине, что она давно уже стоить на столе. Ничто не раскроется перед этими птенцами, потому что жизнь дается только тем, кто подходит к ней в «благопристойной одежде». «Ждите же, птенцы, и помните, что на человеческом языке есть прекрасное слово со временем, которое в себе одном заключает всю суть человеческой мудрости»… Это – великое слово, которое должно утешить всякого, кто кстати употребит его. «Когда я вспоминаю, например, пишет Щедрин, что со временем дети будут рождать отцов, а яйца будут учить куриц, что со временем зайцевская хлыстовщина утвердит вселенную, что со временем милые нигилистки будут бесстрастною рукою рассекать человеческие трупы и в то же время подплясывать и подпевать: Ни о нем я, Дуня, не тужила (ибо со временем, как известно, никакое человеческое действие без пения и пляски совершаться не будет), то спокойствие окончательно водворяется в моем сердце, и я забочусь только о том, чтобы до тех пор совесть моя была чиста». Затем, как-бы разгулявшись на счет нигилистки, Щедрин набрасывает следующую удивительную сцену, пригодную для обличительно-консервативного романа. Недавно, говорит он, одна нигилистка, вся содрогаясь от негодования, рассказывала ему, что она была в опере и, по обыкновению, обитала в пятом ярусе, а между тем пресловутая Шарлотта Ивановна, вся блестящая и благоухающая, роскошествовала в бель-этаже и «бесстыдно предъявляла алкающей публике свои обнаженные плечи и мятежный груди вал».

– И как она смела, эта скверная! визгливо заключила рассказчица, топая ножкой.

– Да вам-то что до этого?

– Помилуйте! я, честная нигилистка, задыхаюсь в пятом ярусе, а эта дрянь, эта гадость, эта жертва общественного темперамента… смеет всенародно показывать свои плечи… Где же тут справедливость? И неужели правительство не обратит, наконец, на это внимания.

Собеседник стал доказывать нигилистке, что если Шарлотта Ивановна имеет возможность сидеть в бель-этаже, то ведь за то она не обладает чистой совестью и что она, нигилистка, обладает чистой совестью и, в виде поправки, осуждена на сидение в пятом ярусе.

– Ну, согласились-ли бы вы променять вашу чистую совесть на ложу в бель-этаже?

– Конечно, нет! отвечала она, но как-то так невнятно, что пришлось повторить вопрос.

Изобразив в этом двусмысленном свете нигилистку, сатирик тут же выводит на сцену столь же двусмысленного нигилиста, готового отстать от всего, что автор называет жизненными трепетаниями, чтобы присосаться к житейскому пирогу. На замечания автора, что его рассуждения слишком смахивают на то, что пишется в «Русском Вестнике», нигилист с каким-то меланхолическим цинизмом замечает: «Э, батюшка! все там будем». В заключение этого пассажа Щедрин с злорадным юмором восклицает: «Я сказал вещь резонную, когда утверждал, что нигилисты не что иное, как титулярные советники в нераскаянном виде, а титулярные советники суть раскаявшиеся нигилисты»[32].

Вот несколько страниц, на которых, так сказать, окончательно переломилась история «Современника». В словах «современен, как известно, никакое человеческое действие без пения и пляски совершаться не будет», Щедрин пародировал роман Чернышевского, и это было сейчас же отмечено в печати. «Как известно! восклицает Страхов в октябрьской книге Эпохи 1864 г. Несчастный! Откуда это известно? Это могло быть известно только из одной книги, – из романа Что делать»! Злобные насмешки над нигилистами немедленно вызвали энергический отпор со стороны «Русского Слова». В февральской книге этого журнала мы находим две статьи, направленные против Щедрина: одна, В. Зайцева – «Глуповцы, попавшие в Современник», другая Писарева – «Цветы невинного юмора». С возмущенным чувством оскорбленного в своих лучших симпатиях человека, Зайцев накидывается на Щедрина с грубыми словами, взывая к блюстителям направленских идей «Современника». Он резко бичует Щедрина за его последний фельетон и, подозревая в нем скрытого сторонника Каткова, старается сорвать с него радикальную маску. Ему представляется, что Щедрин притворно рядился в костюм Добролюбова, «прежде, чем предстать пред публикой в своем собственном рубище будирующего сановника». Но желая ударить его по мнимой маске, Зайцев грубо задевает его человеческую личность, заявляя, что молодое поколение брезгает разделять эти подонки остроумия игривых экс-администраторов. Зайцев не обратил-бы внимания на проделки Щедрина, если-бы он «выделывал свои курбеты» где-нибудь в другом месте. Но нельзя равнодушно смотреть, пишет он, обращаясь к фельетонисту, как вы администраторствуете на тех самых страницах, где еще так недавно мы прочли Что делать. Омерзительно видеть самодовольного балагура, дошедшего из любви к беспричинному смеху до осмеиванья того, чем был вчера, и провозглашающего глуповскую мораль в роде следующей: «яйца куриц не учат». Бросайте Добролюбова! ехидно восклицает Зайцев: ведь он принадлежал к птенцам. Отвернитесь от Чернышевского: ведь вас разбирает смех по поводу его романа «Что делать»!.. Щедрин юмористически намекает на смелую беллетристическую утопию «Современника», изображая нигилистку, рассекающую труп с припевом Ни о чем я, Дуня, не тужила. По где это видано было, чтобы какой-нибудь администратор издевался над учреждением, украшаемым его собственной персоной! Зайцев дает волю своему негодованию. Деятели «Русского Слова» всегда сочувствовали «Современнику» и, чуждые барышнических рассчетов, никогда не умалчивали, что это лучший из русских журналов. «Современник» Добролюбовым и Чернышевским возведен на настоящую авторитетную высоту. Он руководит молодым поколением. И вот почему он, Зайцев, считает себя в праве обратить внимание уважаемых сотрудников Современника на новое направление, придаваемое этому журналу Щедриным. «Прошу их вспомнить, пишет он, обличения, которыми они часто преследовали литературное ренегатство, и заметить, что Современник находится в эту минуту на весьма скользком пути. После Добролюбова, каждое слово которого было запечатлено горячей симпатией к прогрессивной части русского общества, после Что делать, в котором не видно ни малейшего желания лизоблюдничать – было-бы прискорбно видеть Современник подражающим Русскому Вестнику в брани и злобе на все, что старается высвободиться из под рутины и дышать по человечески». Зачем не смотрит Антонович за Щедриным, Антонович, обрушившийся на Тургенева за его несочувствие к птенцам? Куда девался Пыпин, тот самый Пыпин, который не может издать книжки, не упрекнув в предисловии Тургенева «за пренебрежительный отзыв его об изучении молодежью естественных наук»: придирки Тургенева – верх голубиной кротости сравнительно «с рычащими лесным воем остротами» игривого экс-администратора, издевающегося в «Современнике» над «милыми нигилистками». Журнал, уважающий себя, заключает Зайцев, не может совместить в себе тенденции остроумного фельетониста с идеями Добролюбова. Надо выбирать одно из двух: или идти за Чернышевским, или смеяться над ним[33]….

В той же книжке «Русского Слова» Писарев в резкой, но талантливо написанной статье производит критическую оценку всей литературной деятельности Щедрина. По мнению критика, Щедрин с полною справедливостью может быть назван одним из представителей чистого искусства в его новейшем видоизменении. В его произведениях не видно любви к определенной идее, не слышно голоса взволнованного чувства. Принимаясь за перо, он не думает о том, куда хватит его обличительная стрела – в своих или чужих, в титулярных советников или в нигилистов. Он пишет рассказы, обличает неправду, смешит читателя, потому что умеет писать легко и игриво, обладает огромным запасом диковинных материалов и любит потешиться с добродушным читателем над комическими явлениями Жизни. Вот почему его сатира в высшей степени безвредна, даже приятна для чтения, даже полезна с гигиенической точки зрения, потому что помогает пищеварению. Вот почему в ней не слышатся никакие грустные и серьезные ноты, как у Диккенса, Теккерея, Гейне, Гоголя и вообще у всех «не действительно-статских, а действительно замечательных юмористов». Измените слегка его манеру изложения, отбросьте шалости языка и конструкции, и вы увидите, что юмористический букет в писаниях Щедрина значительно выдохнется. Когда Щедрин только что начал свою литературную карьеру, при первых ракетах его забавного остроумия, провинциальные чиновники сначала слегка переконфузились. Они подумали, что эти первые проблески таланта служат предвестниками сатирического грома. Но гром не грянул, и догадливые провинциалы успокоились, возлюбили веселого Щедрина и продолжают побить его вплоть до настоящего времени. При всей глубокой невинности и несложности тех пружин, которыми Щедрин «надрывает животики почтеннейшей публике», он никогда не действует открыто, просто. Секрет его тактики состоит в том, пишет Писарев, повторяя отзыв Каткова, чтобы говорить неясно, давая чувствовать, что у него остается что-то невысказанное. В его сочинениях, во всех без исключения, нет ни одной новой идеи, но каждая идея показывается в них из под полы с таинственными предосторожностями и лукавыми подмигиваниями, с видом особенно глубокомысленным. Сам Щедрин постоянно выступает в позе завзятого прогрессиста, но соскоблите лак с его произведений – и вы увидите невинность. Скоблите дальше, скоблите до самой сердцевины, и везде вы встретите одно и то же – невинность да невинность, угнетенную по недоразумению, угнетенную потому, что «угнетатели также обморочены таинственностью жаргона и сноровки». Щедрин заимствовал из Добролюбовского «Свистка» манеру относиться недоверчиво к нашему официальному прогрессу, но естественный, живой и сознательный скептицизм Добролюбова превратился у его подражателя в пустой знак, в кокарду, которую он пришпиливает к своим рассказам, чтобы сообщить им колорит безукоризненной прогрессивности. Благодаря этому маневру, он приобрел сочувствие молодежи, с которою у него нет ничего общего. «Но мне кажется, заявляет Писарев, что сочувствие это необдуманно и не проверено критическим анализом». Молодежь смеется, читая Щедрина. Молодежь привыкла встречать его имя на страницах лучшего русского журнала и потому ей не приходит в голову отнестись к своим впечатлениям с недоверием и критикой. «Но мне кажется, что влияние Щедрина на молодежь может быть только вредным, и на этом основании я стараюсь разрушить пьедестальчик этого маленького кумира, и произвожу эту отрицательную работу с особенным усердием»[34] Затем Писарев, в пылу своего искреннего увлечения естественными науками, советует Щедрину бросить Глупов и заняться популяризированием европейских идей естествознания и антропологии. Пусть читает, размышляет, переводит, компилирует, заключает он свою статью, и тогда он будет действительно полезным писателем при его уменье владеть русским языком и писать живо, весело.