Наследство последнего императора. Том 4

– Но ведь гражданскую войну распалил именно Ленин со своим штатным евреем?

– С каким?

– С Троцким.

– Ничего подобного. Гражданская война большевикам была совершенно ни к чему. Они поставили перед собой другие задачи – помимо прочего, создать самую мощную в мире науку и энергетику. Честно говоря, я поначалу не поверил, когда узнал, что только за первые месяцы своего правления они открыли более тридцати научно-исследовательских институтов. И вели они себя миролюбиво, пока гражданскую войну не объявили белые – тот же Краснов и Корнилов с Алексеевым. Только на что генералы рассчитывали?

– На поддержку русского народа! – раздраженно заявила Новосильцева. – Не понятно?

– Может быть, – неожиданно согласился Грондейс. – Но народ в массе своей белых не поддерживает.

– Народ полюбил Маркса? – ядовито поинтересовалась Новосильцева. – О котором и не слыхал. Народу понадобилась мировая революция? Не пойму, Людвиг, когда вы всерьез говорите, а когда смеетесь.

– Сейчас я не смеюсь, – возразил голландец. – Нисколько. Во-первых, Ленин – давно уже не тот ортодоксальный марксист, каким был до девятьсот пятого года. Только прикрывается иногда марксистской фразеологией, чтоб не попасть в изгои в собственной партии. Я давно за ним наблюдаю. И скажу твердо: Ульянов тихо, незаметно, постепенно переходит на позицию народников, на которых еще недавно нападал в своей книге «Кто такие друзья народа и как они воюют против социал-демократов». Его скорее можно назвать адептом русского стихийного крестьянского коммунизма, для которого у Маркса места нет. Наоборот, именно крестьянская Россия, да и вообще русские, для Маркса – предмет ненависти. Он считал русских реакционным народом, а, значит, будущей необходимой жертвой мировой революции. А вот вам во-вторых: объявление белыми войны большевики поначалу даже всерьез не приняли. Посудите сами: донские казаки белых выгнали, Корнилову пришлось уходить на Кубань, где их тоже приняли без особой радости. Да и сколько тогда удалось собрать под белым знаменем? Тысячу-полторы добровольцев. Ни денег, ни оружия, ни людей. Как они собирались воевать с большевиками, скажите мне, – как?

И сам ответил:

– Никак. Я был в белых войсках с самого начала. Еще с Корниловым и Алексеевым. Воевать бравые генералы всерьез не думали и не собирались. Корнилов даже так сказал мне: «У нас не воинство, а клуб по интересам. Мы только обозначили себя в качестве противника Октябрьской контрреволюции – для заграницы. Без чужой поддержки мы просто испаримся». А вот когда к вам влезли мы, Европа с Америкой да с японцами, дали белым деньги, оружие, обмундирование, – вот с этого момента и началась ваша гражданская война. Так что поначалу большевики были просто травоядными. Если власть открывает научно-исследовательские институты, значит, воевать она не собирается. Но когда эсеры и другие стали отстреливать, как куропаток, их вождей – Урицкого, Володарского, а потом чуть не убили Ленина, тут – да, тут красные пришли в ярость.

– И сделали беззаконие законом, – вставила Новосильцева.

Грондейс пожал плечами и, закуривая, попыхтел черной сигариллой.

– В том и суть любой революции, – примирительно произнес он. – Она отменяет все законы. Превращает своих граждан – сторонников и врагов – в убийц. И только через некоторое время, победив противников, вводит новые законы, как правило, более жестокие, чем предыдущие, а потом постепенно их смягчает.

– С вами невозможно разговаривать, – отмахнулась Новосильцева. – У вас на все есть ответ. Который невозможно проверить.

– Есть, есть ответ… И проверить можно. Как там говорят философы? Практика, то есть опыт – критерий истины. Надо только потерпеть и дождаться.

– Вы и существование Бога можете подтвердить на практике?

– Разумеется, – невозмутимо ответил голландец.

– Тогда наливайте! – потребовала она. – Лучший способ проверить все на свете.

– Древние римляне с вами согласятся, – не стал возражать Грондейс.

После очередной чашки Новосильцева обнаружила, что вагон не просто несется по рельсам вперед. Он, как океанский лайнер, вдруг оказался подвержен боковой и килевой качке сразу. Новосильцева потерла виски, несколько раз зажмурилась, потом набрала воздух и задержала на вдохе не меньше минуты. Вагон снова вернулся в нормальное состояние. Все это время Грондейс внимательно за ней наблюдал.

– Как чувствуете себя, мадемуазель? – осторожно поинтересовался он.

– Да уж получше вас!

– За это стоит выпить.

– Стоит! Только закончите свою тему, – храбро предложила Новосильцева.

– Попробую… – с сомнением произнес Грондейс и, сделав глоток, задумался.– Хм… трезво рассуждая…

Новосильцева хихикнула.

– Трезво рассуждая, – невозмутимо продолжил Грондейс, – да, трезво… По моим наблюдениям, мало кто из ваших соотечественников вообще понимает, в какой стране он живет. В удивительной, благодатной и несчастной одновременно. Русские живут большую часть своей истории тяжело, в постоянной тревоге, в нескончаемых войнах с захватчиками, западными и восточными. Ни одна страна такого не выдержала бы. Сколько раз Русь, потом Россия была уничтожена, казалось, дотла, и каким-то чудесным образом она воскресала заново. Государственным гербом России должен быть не двуглавый орел, а птица Феникс.

Он помолчал.

– Понимаете ли, – Грондейс какое-то время рассматривал содержимое своей чашки. – Я уверен, что над Россией распростёрта некая мощная сила, которая делает вашу страну особым пространством. Не зря говорят… – он усмехнулся, словно признаваясь в тщательно скрываемой зависти. – У вас в народе говорят, что Пречистая Дева избрала Россию предметом своей главной заботы. И пусть законы физики или химии для всех стран одинаковы, но все равно: у вас – другой воздух, другая вода, другое небо, другое… как бы это сказать? Другое жизнеощущение, – с усилием, но четко выговорил он это слово.– Да, жизнеощущение… Всё это вместе взятое отравляет иноземцу кровь. Стоит более-менее внимательному гостю прожить у вас хотя бы год, он, возвратившись домой, уже никогда не будет прежним. Он будет вечно носить сладкий русский яд в своей крови и пребывать в печали оттого, что какая-то важная часть его души осталась в России и хочет воссоединиться с уехавшей частью. Смешно? – с подозрением он глянул на Новосильцеву.

– Мне не смешно, – возразила Новосильцева. – Мне грустно. Хоть и не все понятно.

– Что же тут непонятного? – с легким раздражением спросил Грондейс.

– Много вам приходилось встречать таких… отравленных?

– Немного. Но дело не в количестве.

– А в чем же?

Он пропустил ее вопрос мимо ушей.

– Вот возьмем старого дипломатического льва британского посланника лорда Бьюкенена. Как и положено англичанину, он убежден, что лучшая судьба для России – исчезнуть навсегда. Я его считаю одним из отцов вашей Февральской революции. А вот его родная дочь Мериэл – та, напротив, русофилка, каких поискать. Да что Мериэл! Показательнее история другого англичанина, вернее, шотландца – того же Роберта Брюса Локкарта. В настоящий момент он, если, не ошибаюсь, сидит под арестом в чека, причем, определил его за решетку его же русский друг, один из начальников ЧК Яков Петерс.

– Друг? Локкарта арестовал его друг? За что же?

– Есть за что, – усмехнулся Грондейс. – Участие в подготовке переворота, планирование убийства Ленина, с которым он еще вчера чуть ли не обнимался… А нынче вместе с чехословацким вождем Масариком искал подходящего исполнителя. Приказ, понимаете ли, приказ получил из Уайтхолла35, – блеснул очками Грондейс. – Только его опередила Фанни Каплан. Но я не о его службе хочу сказать. А о частной жизни. Вот мы с вами сейчас коньяк пьем, развлекаемся беседой, почти светской, можно сказать… А Роберт там, в Москве, разрывается – между Россией, которую он полюбил еще раньше меня, и своей родиной. Может быть, оттого, что он кельт, а не сакс, и поэтому русский яд отравил его мгновенно? Знаете, я еще не встречал иностранца, который владел бы русским языком лучше ваших столбовых аристократов. Знал наизусть «Евгения Онегина» и даже пьесу Горького «На дне» – всю! Или в двадцатый раз перечитывал «Войну и мир». Превосходно знал русскую музыку… Это я всё о Роберте. Мне его очень жаль, – доверительно произнес Грондейс. – Я свою жену Валентину увезу к себе, а он не знает, что делать со своей Мурой.

Примечания