Не для меня Дон разольётся… Во имя Отечества

3

«Московский Фауст» и впрямь замолвил словечко среди своих влиятельных знакомых в Риме. А тут еще и счастливая оказия подвернулась. Невольного Степанова собрата по оружию лейтенанта Пиньоли надумали откомандировать во французские альпийские части для своеобразного обмена опытом. Вот командование итальянской армии и решило отправить вместе с ним Воинцева. Все равно ведь дорога в Россию через Францию пролегает. А там пусть русский военный атташе граф Игнатьев с соотечественником и разбирается!

После Пограничного сражения и битвы на Марне стало окончательно ясно, что войну до «осеннего листопада» закончить так и не удастся. Начался знаменитый «бег к морю», когда немцы и противостоящие им французы с англичанами принялись постепенно смещать свои позиции к побережью в надежде охватить друг друга с флангов. Однако сделать это не получилось ни у одной из противоборствующих сторон. К 1915 году Западный фронт практически полностью стабилизировался. Непрерывная линия опутанных колючей проволокой траншей протянулась от Северного моря вплоть до самой границы Швейцарии.

В подобной обстановке командование союзных войск принялось настойчиво искать точки, пригодные для решительного взлома немецкой обороны. Среди прочих серьезно рассматривался и скалистый отрог Хартмансвиллеркопф в Вогезах, удачно доминировавший над долиной Рейна. Французы захватили его еще в августе 1914 года, во время своего безудержного наступления на Эльзас. Увы, но немцы оказались сильнее. Почти все первоначально занятые земли пришлось оставить. Хартмансвиллеркопф или «Старина Арман» – одно из немногих, что французской армии удалось удержать в руках. В течение 1915 года здесь периодически вспыхивали ожесточенные схватки с использованием егерей и альпийских стрелков, тем не менее не приведшие к серьезному изменению линии фронта. Ничтожное продвижение на какой-нибудь десяток метров щедро оплачивалось многими сотнями жизней. Недаром французы мрачно именовали Хартмансвиллеркопф, помимо стандартной аббревиатуры HWK или HK, еще и «la mangeuse d’hommes» («пожирателем жизней»).

Очередной «решительный штурм» запланировали на вторую половину декабря. К этому времени в расположение Восточной группы армий генерала Дюбая и прибыли Пиньоли со Степаном. Естественно, обоих, прежде всего, интересовали батальоны альпийских стрелков. Таковых на данный момент здесь имелось всего два – 27-й и 28-й. Если честно, то никакой разницы Степан особо не заметил. В отличие от итальянцев, французы носили не шляпы с перьями, а береты, да широко использовали, в различных перевозках, привезенные из Канады собачьи упряжки. Ну и форму имели довольно необычного, светло-голубого цвета. А в остальном все одно и то же – «адриановские» каски, шипованные ботинки, карабины, альпенштоки.

Зато сами Вогезы, редко где переваливавшие за тысячу метров, Воинцева откровенно разочаровали. На их склонах виднелись жалкие остатки некогда густых еловых лесов – красноречивые свидетельства кипевших здесь ожесточенных боев. Степан вспомнил, как плакали итальянцы при виде непоправимого урона, которому подвергся заповедный лес Паневеджо в Доломитовых Альпах. А ведь по легенде тут бродил сам великий Страдивари, отбирая древесину для своих неповторимых шедевров! Зато теперь лес, способный подарить человечеству еще множество прекрасных музыкальных инструментов, безжалостно уничтожался массированным артиллерийским огнем. Та же история была и в Вогезах. Вместо стройных еловых стволов лишь кое-где возвышались безобразные ряды расщепленных пеньков и обрубков.

А мощь артиллерии все возрастала и возрастала. С ее помощью обе стороны старались преодолеть грозно замаячивший на горизонте тупик позиционной войны. Если в начале года во время Первого сражения в Шампани ураганным считался огонь скорострельных семидесятипятимиллиметровых пушек, то перед декабрьским наступлением на Хартмансвиллеркопф французы стянули гораздо более крупные калибры. В их числе были и два трехсотсемидесятимиллиметровых монстра – мортиры-гаубицы концерна «Филло». Всего же по одному орудию приходилось на каждые тринадцать метров линии фронта! И это на второстепенном участке!

Французы были твердо уверены в успехе. И поначалу разразившееся в девять утра 21 декабря сражение полностью оправдало их ожидания. Сконцентрированный пятичасовой огневой шквал более чем трехсот орудий сделал свое дело. Передовые немецкие позиции оказались в буквальном смысле сметены, а их потрясенные защитники (кто еще оставался в живых) принялись откатываться назад. Перешедшие в 14.15 в наступление 27-й и 28-й батальоны альпийских стрелков почти без сопротивления захватывают Хирценштейн. Удача сопутствует и солдатам 152-го пехотного полка, сумевшим занять Рорбург и Грошерзорг. Однако их дальнейшее продвижение останавливают наступившие сумерки, отсутствие связи и собственные потери. Да и сопротивление немцев, принявшихся перебрасывать к месту прорыва все имеющиеся в наличии войска, многократно возросло. Тем не менее ночью в стане атакующих царило ликование.

– О-ля-ля! – кричали темпераментные французы. – Завтра мы их окончательно побьем!

– Да погодите вы! – пытался урезонить союзников не менее темпераментный, но уже имевший опыт горной войны Пиньоли. – Взять позицию противника еще не главное. Главное – удержать ее в руках!

Увы, но прав оказался именно лейтенант, а не отмахивавшиеся от него французы. Буквально на следующий день переброшенные из-под Мюлуза на поезде 40-й и 56-й ландверные полки вместе с 8-м резервным егерским батальоном стремительным ударом отвоевывают почти все утраченные накануне позиции. «Красные дьяволы», прозванные так из-за традиционных красных штанов прежней формы, оказались совершенно не готовы к столь быстрой ответной реакции. Их 152-й пехотный полк был окружен на вершине и практически полностью уничтожен. Единственным зримым результатом двухдневных боев стали новые горы трупов, густо усеявших заснеженные склоны Хартмасвиллеркопфа.

– Вот вам и «о-ля-ля!», – в бессильной ярости скрипнув зубами, пробормотал Пиньоли.

В отличие от лейтенанта, Степан в штабах подразделений чувствовал себя не очень уютно из-за обилия множества важных офицеров с большими звездами на погонах. Он, как и все рядовые солдаты, в соответствии с крепко усвоенной народной мудростью старался держаться от начальства подальше. Да и препятствовал языковой барьер. С простыми «пуалю» хоть жестами объясниться можно! Тем не менее почти сразу после прибытия в Вогезы Степан быстро нашел себе занятие по душе. Поплевав на ладони и вооружившись лопатой, он принял самое деятельное участие в обустройстве огневой позиции для одной из вышеупомянутых тяжелых гаубиц концерна «Филло». А дел там хватало. Для установки огромного лафета требовалось выкопать капонир в земле, частично гасивший чудовищную энергию отдачи, проложить узкоколейку для подвоза снарядов, установить лебедку и так далее. Поэтому помимо самих артиллеристов, в обслуге орудия было много и простых рабочих, резко выделявшихся на фоне военных своими сугубо штатскими пиджачками, кепками и жилетками. Вот к ним Степан и присоединился. Те сочувственно похлопывали русского товарища по плечу, во время редких перекуров протягивая ему бутерброды с сыром и оплетенные бутыли сухого красного вина. Степан никогда не был его особым поклонником, однако постепенно привык. Особенно после итальянского «кьянти»!

Оставался Степан у гаубицы и во время артиллерийской подготовки 21 декабря. Как и любой не избалованный техническими изысками человек, вчерашний крестьянин испытывал почти детский восторг при виде огромного, задранного почти вертикально орудийного жерла, методично изрыгавшего очередные окутанные дымом и пламенем пятьсот килограммов смертоносного груза. Об участи нещадно истребляемых немцев не хотелось думать. Более того, Степаном владело совершенно искреннее мстительное чувство. «Это вам за Карпаты!» – при каждом залпе мысленно приговаривал он.

В общем, к работе артиллерии никаких претензий не возникло. Это пехота потом все «испортила». По крайней мере, так думали в вышестоящих штабах. Тем не менее наступательный дух французов после столь обидной неудачи отнюдь не угас. 28 декабря 12-й батальон альпийских стрелков атаковал Нижний Рехфельсен и занял его практически весь, за исключением небольшого участка, где в полном окружении оказались около тридцати немцев из 74-го пехотного полка. Капитулировать те отказались. На следующее утро, как и в прошлый раз, немецкие гвардейские егеря попытались деблокировать своих товарищей, но потерпели неудачу. В этот же день бесконечный мартиролог жертв «Старины Армана» пополнился и командиром французской 66-й пехотной дивизии генералом Марселем Серре. Потрясенный до глубины души картиной всеобщей смерти и разрушения, он, невзирая на град пуль и осколков, практически постоянно находился на передовых позициях. По крайней мере, у окружающих сложилось стойкое впечатление, что Серре явно искал смерти.

Накануне атаки на Нижний Рехфельсен, в 7 утра 27 сентября, он вновь посетил траншеи для того, чтобы лично поставить боевую задачу капитану Полю Мане. Затем генерал присел на ложемент окопа и, с грустью посмотрев на подчиненного, произнес: «Мой бедный мальчик!» Сердце Мане сжала неизъяснимая тревога. Вскочив на ноги, он с горячностью закричал: «Генерал, ваше место не здесь! Прошу вас, уходите! Немцы непрерывно атакуют. Не доставляйте им еще и радости от гибели командира 66-й дивизии!»

Серре только пожал плечами: «Бывают времена, мой друг, когда смерти только рады». Наконец, вняв настойчивым мольбам капитана, генерал скрылся в восстановленном ночью ходе сообщения, бросив напоследок: «Жизнь, как и война, – такая разочаровывающая штука». 29 декабря, во время немецкой контратаки на Нижний Рехфельсен, Марсель Серре был ранен в колено осколком снаряда. Невзирая на то, что на следующий день ногу экстренно ампутировали, спасти генерала не удалось. 6 января 1916 года он умер в госпитале от гангрены.

Два дня спустя закончилась и активная фаза боев за Хартмансвиллеркопф. Решительная контратака свежих немецких 188-го и 189-го пехотных полков свела на нет практически все предыдущие французские территориальные завоевания. Линия фронта в основном вновь вернулась к своим прошлогодним очертаниям.

4

Хлопоты же по возвращению Степана домой начались сразу после его приезда с фронта в Париж. Правда, поначалу русский военный атташе полковник Игнатьев совсем не воспылал желанием возиться с очередным, свалившимся словно снег на голову, военнопленным. Потому и предложил Степану пока поработать на химической фабрике «Аллэ и Камарг». Мол, все бежавшие из плена русские солдаты так делают. А если каждого из них в Россию отправлять, то, извините, никакого тоннажа не хватит! Однако Воинцев, чувствуя за плечами недвусмысленную поддержку итальянского представителя при французской Ставке полковника Монтанари, что называется, «уперся рогом». Отправляйте на Родину – и точка! И Игнатьев уступил.

Из Франции в Россию в условиях военного времени можно было попасть несколькими путями. Самый длинный, из них – почти кругосветное путешествие через Дальний Восток, не хотелось и рассматривать. Другой вел вокруг Скандинавии в Архангельск или Романов-на-Мурмане. И, наконец, третий пролегал по территории нейтральной Швеции вплоть до границы с Финляндией, тогда входившей в состав Российской империи. По нему частенько выезжали на Запад различные военные, дипломатические либо думские делегации. Решили отправить вокруг Балтийского моря и Степана.

Родина-матушка, вопреки всем ожиданиям, встретила своего блудного сына совсем неласково. Не было ни цветов, ни ковровой дорожки. Более того, вместо давно чаемого отпуска Степана прямиком направили в запасной полк. Да не в родной Воронеж или куда-нибудь поближе к дому, а аж в стоявший на самой Волге Царицын. Однако перед тем как отбыть к новому месту службы, Степан неожиданно очутился в эпицентре так до конца и не понятой им интриги. К 1916 году прежний офицерский корпус русской армии уже потерял свою былую монолитность. Все громче в нем стали звучать голоса своеобразных «младореформаторов», где тайно, а где и явно критиковавших пребывавших на высших постах «стариков» за косность мышления и дедовские методы руководства. При этом хорошим тоном в определенных кругах стали постоянные ссылки на западный опыт ведения войны. «Давно, давно пора и нашей армии перенять французские и британские методы, да, жаль, замшелые умы и темные силы этого не понимают», – притворно вздыхали мечтавшие о генеральских лампасах майоры и подполковники.

Для того чтобы добиться вожделенной цели, в ход шли разные способы. В том числе – и всевозможные комиссии, зачастую инспирированные не военным руководством, а представителями «прогрессивной общественности». Но ведь откуда-то им становилось известно о многих болевых точках действующей армии. И вот тут, очевидно, не обходилось без добровольной помощи «младореформаторов». Иначе откуда в таком случае в прессе периодически муссировались вроде бы секретные сведения о численном составе некоторых частей? Как, например, в случае с 77-й пехотной дивизией, потерявшей с начала войны уже 72 тысячи человек! Возможно, в других соединениях дело обстояло не лучше, однако именно эта информация попала на страницы газет. Оттого в 77-ю дивизию и отправилась очередная комиссия для выяснения столь больших потерь.

Нежданно-негаданно включили в нее и Степана. Тут, скорее всего, «младореформаторы» просто не разобрались. В спешке они приняли Воинцева едва ли не за полноправного представителя итальянской армии, каковым тот, естественно, не являлся. Конечно, в ходе поездки недоразумение быстро прояснилось, но было уже поздно. Да и сам прикомандированный к делегации Степан чувствовал себя откровенно неуютно рядом с «господами» и потому старался все время держаться поближе к денщикам.

В расположение дивизии прибыли 23 марта 1916 года, через Лунинец и Сарны. Ее 308-й пехотный Чебоксарский полк стоял в это время на реке Стырь. Причем штаб и тыловые подразделения находились по одну ее сторону, а передовые части – по другую. Для переправы с берега на берег приспособили давно взорванный железнодорожный мост, между опорами которого саперы настелили временный настил. От станции до расположения полка можно было добраться на дрезине, чем визитеры и воспользовались.

Вообще, в тот день в землянке полковника Василия Ивановича Глыбовского собралась весьма разношерстная компания. Когда столичные гости вошли внутрь, то там уже сидели полковой батюшка, а также два брата милосердия со стоявшей на станции санитарной летучки, немало удивившие Степана своими необычными серебряными погонами. В армии прежде он отродясь такого не видел. Один из медбратьев – худощавый юноша с кудрявым чубом, представившийся Дмитрием Фурмановым, даже находился в звании прапорщика. Только не армейского, конечно, а «земгоровского». То есть состоявшего на службе в объединенном «Союзе земств и городов» (сокращенно – «Земгор»).

Между тем батюшка, а вслед за ним и остальные визитеры принялись уговаривать полковника разрешить им посетить непосредственно окопы.

– Так ведь опасно. Там постреливают. Как бы греха не случилось, – попытался урезонить их Глыбовский.

– Да ведь на всю жизнь, господин полковник, на всю жизнь. Больно охота посмотреть, – не сдавался священник.

– Ну, если вы уж такой храбрый – что ж, пойдемте. Только разделиться надо, господа. Кучей не надо идти. Лучше – по двое.

Окопы представляли собой подлинный лабиринт, сырой и прохладный. Даже Степану они были в диковинку, поскольку доселе столь наглядного проявления позиционной войны он не видел. Инженерная мысль не стояла на месте, постоянно придумывая все новые и новые виды маскировки. С фронта огневые точки прикрывались деревянными заслонами, сделанными в несколько рядов, промежутки между которыми засыпались грунтом. Снаружи все это сооружение искусно обкладывалось дерном, чтобы создать у неприятеля полное впечатление обычного зеленого холма. Для наблюдения и ведения огня оставались лишь небольшие, тщательно замаскированные амбразуры. Такими же заслонами в ряде мест сверху перекрывались и сами траншеи.

Для несущих боевое охранение солдат в стенках окопов откапывались укрытия, где те могли отдохнуть прямо на брошенной на землю соломе. Каждая такая примитивная землянка вмещала по шесть человек. Перед гостями фронтовики не преминули похвалиться недавно захваченным во время вылазки немецким пулеметом – новым и делавшим до 420 выстрелов в минуту. Хватало и иных впечатлений. Батюшка, например, неутомимо собирал осколки снарядов, гильзы, шрапнельные стаканы, то и дело приговаривая, что это теперь ему «на всю жизнь, на всю жизнь». Фурманов же тем временем разговорился со Степаном. Он, как видно, тянулся к нижним чинам.

– Ну а ты, братец, чего здесь делаешь? Среди офицеров-то? Я поначалу тебя за денщика принял, а потом понял, что ошибся.

– Да я и сам не знаю, ваше благородие, чего меня сюда потянули. Только недавно на землю родную вернулся. Сначала в полоне австрийском был, затем у союзников обретался. Думал, хоть на побывку домой отпустят, а тут вишь какая незадача.

– Что ж, с отпусками сейчас действительно проблема. Их больше ловкачам каким-нибудь дают, чем честным солдатам. Одному вон ухарю пришла телеграмма, будто отец его при смерти лежит. Ну и отпустили. Как не пустить-то? Чай, все мы люди. А потом выяснилось, что и отца у того уже лет двенадцать как в живых нет. Начальство веру в людей и потеряло. Вот так из-за одного подлеца отпуска по семейным причинам больше никому не дают.

– Беда. Так я, вить, не по семейным обстоятельствам. Слыхал, будто по возвращении из полона побывку должны давать.

– Тут я ничего не могу тебе сказать. Может и дадут.

– Будем ждать. А еще у меня вопрос к вам, ваше благородие. Что это за форма на вас такая чудная? Никогда прежде не видел.

– Это, братец, форма земского союза. Неумные люди нас еще «земгусарами» называют. Хотя, с другой стороны, я и сам все чаще убеждаюсь, что первоначальный благородный порыв давно, к сожалению, выродился во что-то иное. Не скажу за всех, но многих в первые дни войны влекла в союзы именно идея. Хотелось, презрев опасности, помогать ближнему своему. Поэтому люди и шли на труды и лишения. Конечно, хватало здесь и просто экзальтированной молодежи, поддавшейся единому патриотическому порыву. Они, пожалуй, и отсеялись быстрее всех. Выяснилось, что никакой особой романтики на войне нет, а есть грязь, кровь, человеческие страдания. Да и не всегда, положа руку на сердце, санитарные поезда и отряды находились в работе. В период затишья на фронте и они вынужденно были в простое. Это тоже расхолаживало людей. Плюс ко всему за неимением раненых тогда приходилось иметь дело с больными, в том числе и венерическими. Приятного, согласитесь, мало. Вот и побежали из отрядов первые неустойчивые.

А на смену им уже шли другие, правда, движимые совершенно иными целями. Когда первоначальный патриотический угар схлынул, выяснилось, что войну «до осеннего листопада» окончить не удастся. Более того, она приобрела поистине мировые масштабы и требовала все больше и больше людей. Союз же давал прекрасную возможность от передовой увильнуть. Причем на вполне законных обстоятельствах. Сам был живым свидетелем тому, как в санитары-добровольцы, по ходатайству сверху, зачислялись совершенно случайные люди. Единственная их ценность заключалась в том, что они являлись чьими-то родственниками или хорошими знакомыми. Разумеется, пользы от подобных работников не было совершенно никакой. Зато они преспокойно сидели вдали от фронта, занимая чье-то место, да еще и получая неплохие оклады.

Это, кстати говоря, еще один наш бич. Получаемое по субсидии высокое денежное содержание совершенно развратило и земский, и городской союзы. Многие из тех, кто поначалу не брал ни единой копейки, теперь спокойно кладут в карман сотни рублей. Да еще и заявляют при этом, будто получают не жалованье, а суточные, поскольку не служат, а «работают». Разумеется – с благородными целями! Куда ж без них. Помню, как в начале войны, во время службы в 209-м санитарном поезде на Кавказском фронте, был буквально шокирован, узнав, что обед там состоял из трех перемен блюд. И это в годину бедствий! Когда же мы с другими санитарами, указав на подобное несоответствие, призвали малость поумерить аппетиты, то нас и слушать никто не стал. Свое брюхо, чай, дороже! Не на кровные же пировали. «Так положено», – вот и весь ответ.

Немало вредят делу и всевозможные склоки и дрязги. Несмотря на то что еще в 1915 году земский и городской союзы объединили в одну организацию, подлинного единства между нами до сих пор не наблюдается. Фигурально выражаясь, каждый кулик по-прежнему свое болото хвалит. Для земцев все земское хорошо, а городское плохо. И наоборот. Почему так получается, я не знаю. Подобное соперничество, видно, с самого начала идет. Я и сам, признаюсь, с предубеждением относился к городским организациям. Хотя ничего отрицательного об их работе и не слышал. Вот так и выходит, что дело делаем одно, но как-то порознь.

Да что говорить о горожанах, когда и среди самих земцев явное разделение имеется. Гребенщиков вон на каждом углу восхваляет героизм и самоотверженность сибирских отрядов. Мол, сибиряки и отступают последние, и работают лучше, да и вообще больше всех радеют за Россию. Слушать это неприятно. Как будто все остальные только и делают, что щи лаптем хлебают!